home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Венеция, 1954

Когда я вышел из сумрака венецианского вокзала на ослепительный, залитый солнцем и заполненный праздношатающейся публикой Большой канал, меня уже ждал портье из отеля «Гритти Палас».

— Как прошло путешествие? — снимая шляпу, спросил он и вежливо улыбнулся.

— Просто замечательно.

— Синьор Хемингуэй ждет вас в отеле.

— Как у него дела?

— О, он в прекрасном настроении.

— Но вы же знаете об этих ужасных авариях. Как он себя чувствует?

— Похоже, у него были серьезные травмы, но он сильный человек и, как всегда, полон жизни.

Портье поставил мои чемоданы, и мы поплыли вниз по каналу. Я сидел на корме и, любуясь прекрасным видом, открывавшимся перед глазами, думал о том, как не похож этот мой приезд в Венецию на предыдущий. В первый раз мы прибыли в Венецию четыре года назад, из Парижа, пережив там настоящий триумф. Тогда Эрнест только что закончил роман «За рекой в тени деревьев». Окрыленные успехом, мы были полны радужных надежд. Сейчас же на душе было совсем невесело.

Эрнест приехал в Венецию четыре дня назад, на пароходе «Африка», после целой серии весьма серьезных неудач в непроходимых джунглях Уганды. По телефону он сказал мне, что его травмы гораздо тяжелее, чем это известно другим. Хемингуэй пережил две авиакатастрофы — причем вторая была более серьезной, чем первая. Однако именно после первой аварии все решили, что он погиб, и тяжело переживали его смерть. Но спустя некоторое время выяснилось, что он выжил: в один прекрасный день Эрнест вышел из джунглей и предстал перед изумленными туземцами (газеты писали, что в руках он нес связку бананов и бутылку джина, однако сам он говорил, что финал его приключений выглядел не столь элегантно). В интервью, которые журналисты спешили у него взять, он объяснял свое воскрешение так: «К счастью, мне продолжает везти в этой жизни».

Но уже через несколько часов удача покинула его. За Хемингуэем послали самолет, на борту которого Эрнест должен был лететь в Кению. Едва оторвавшись от взлетной полосы, самолет загорелся и рухнул на землю. Хемингуэй получил серьезнейшие травмы.

О том, что Эрнест в Венеции, я узнал из телеграммы, которую он послал мне из отеля «Гритти». В то время я был в Голландии и писал статью о громком скандале, связанном с королевой Юлианой — она призналась, что принимала государственные решения под руководством некой прорицательницы, жившей в королевском дворце. Эрнест просил меня позвонить ему в отель. Несмотря на расстояние, разделявшее нас, я с радостным удивлением почувствовал в голосе Эрнеста бодрость и энергию.

— Долго ты еще собираешься болтаться вокруг дворца этой Юлианы? — спросил он.

— Полагаю, придется оставить это занятие довольно скоро. Охранники, увидев меня, уже начинают в меня прицеливаться.

— Думаю, тебе уже пора распрощаться со всеми королями и королевами и скорее ехать сюда. Ты должен удостовериться, что с тех пор, как мы покинули Венецию в прошлый раз, с ней ничего не случилось. Через пару дней я еду в Мадрид встречать Мэри, и было бы хорошо, чтобы ты поехал со мной. У меня роскошная «ланчия» и прекрасный шофер, который может водить машину, а может и не делать этого. Я бы предпочел второе — у нас куча времени до начала праздника Сан-Исидро в Мадриде. Я мог бы ехать и один, но, честно говоря, после всех этих африканских передряг у меня внутри все болит. Я очень старался, чтобы газетчики не проведали об этом. После второй аварии у меня разрыв почек и множество внутренних ушибов, контузия, двоится в глазах, и так далее, и так далее. Ты знаешь, там был жуткий пожар. Я получил ожоги на левой руке и, так как оказался слабее, чем рассчитывал, упал, обжег живот, ноги и плечи. С гениталиями, правда, все в порядке. Честно говоря, Хотч, у меня сейчас не лучшие времена. Но в задницу все мои болячки. Кстати, сейчас подрядился написать пятнадцать тысяч слов для журнала «Лук». Не хочу изображать из себя тяжело больного, но уверен на все сто — было бы чертовски здорово, если бы ты, негодяй этакий, поехал со мной.

Гондола пристала к набережной, прямо ко входу в «Гритти». В этом бывшем дворце венецианского дожа, а теперь — тихом элегантном отеле Эрнест всегда останавливался, приезжая в Венецию. Когда я вошел в его комнату, он сидел у окна и читал. Тень от козырька белой теннисной кепки падала на глаза. Мятый шерстяной халат подпоясан кожаным ремнем, на пряжке которого выбито «Gott mit uns». Потрясенный его видом, я задержался у открытой двери. Последний раз мы встречались с ним осенью 1953 года, до его путешествия в Африку. Прошло всего лишь пять месяцев. Как же он постарел! То немногое, что осталось от волос (большая часть шевелюры Эрнеста сгорела), стало абсолютно белым, борода тоже поседела. Казалось, из Эрнеста что-то ушло, что-то неуловимое его покинуло — все вроде было таким же, но исчезло ощущение силы, мощи его личности.

За столом в углу комнаты сидел незнакомый худощавый человек с каким-то хищным выражением лица и делал вырезки из газет. Эрнест, увидев меня, радостно заулыбался:

— Хотч, чертов сын, как я рад тебя видеть!

Он скинул кепку с головы.

— Помоги мне встать.

Он оперся на меня и медленно поднялся со стула. Это явно причинило ему боль.

Когда он уже твердо стоял, мы обменялись испанским рукопожатием: левая рука одного — на плече у другого, и несколько обязательных похлопываний по спине.

— Надеюсь, я не сильно помешал твоей работе.

— Нет, что ты, скорее, ты спас меня от большой беды.

Мы говорили, и уже скоро я начал ощущать так хорошо знакомый мне энтузиазм и энергию, исходящую от него. Понемногу мое первое тягостное впечатление ослабевало.

— Папа, ты просто представить не можешь, как я чертовски рад видеть тебя здоровым. Те несколько дней, когда все газеты расписывали твои приключения, слегка поколебали мою уверенность в твоих силах.

— Да, некоторые уже начали рассылать уведомления о моей смерти. Были основания. Я полагаю, меня уже совсем списали со счетов, как товар, продаваемый по дешевке для рекламы. А сейчас у нас операция «Некролог».

Он подвел меня к человеку с хищным выражением лица, которого представил как Адамо, первоклассного шофера, а также известного гробовщика из Удино. Адамо, казалось, проводил все дни, просматривая газеты и журналы из разных стран и вырезая статьи и заметки о Хемингуэе, появившиеся во время аварии. Затем он складывал вырезки в огромный альбом. Эрнест сказал, что получал настоящее удовольствие, читая сообщения о своей смерти, более того, у него появился даже особый ритуал — по утрам выпить бокал шампанского и прочесть пару страниц некрологов. Чтобы дать мне возможность оценить это не сравнимое ни с чем удовольствие, Эрнест протянул вырезку из какой-то немецкой газеты; в статье утверждалось, что авария, в которую попал Эрнест, стала просто реализацией его хорошо всем известного стремления умереть. В стиле Gotterdammerung[9] автор статьи, рассказывая о предполагаемой мрачной кончине Эрнеста, связал ее с метафизическим образом леопарда, которого писатель поместил на вершину горы Килиманджаро в известном рассказе «Снега Килиманджаро».

Наконец Эрнест смог оторваться от своих некрологов и налил себе шампанского. Заметив у стены несколько длинных и узких деревянных ящиков, я поинтересовался у Эрнеста, что в них.

— Копья. Пытался научиться метать копье. Чаро, оруженосец Мэри, говорил, что я копьем смогу убить любого зверя, кроме слона, а может, и слона, если как следует потренироваться, позаниматься в спортивном зале. Но все же на моем счету — дикая собака, гиена и заяц. Ты берешь копье и орудуешь им, как боксер правой и левой рукой — целишься и мгновенно загоняешь его внутрь цели.

Боже, как жаль, что тебя не было с нами, когда все шло хорошо. Хотел написать тебе, но возникли проблемы. Лесничий оставил меня во главе района, официально назначив почетным егерем. Я должен был защищать посевы, но не имел права убить животное, если оно не представляло серьезной угрозы. На мою роль им пригодился бы настоящий шериф типа Купера. Ты бы видел, как я творил справедливость — хладнокровно и по-доброму. Все чисто. Никаких пыток. Ни один невиновный не признан виновным. Я знаю, это грешно, но так приятно иногда покомандовать, почувствовать в своих руках власть.

Как бы то ни было, но каждый раз, когда я сажусь писать письмо старине Хотчу, передо мной появляется некто умоляющий о помощи: «Бвана, слоны разрушили мою шамбу» (это может быть дом или посадки), или прибегает преисполненный усердия молодой полицейский лет двадцати двух, который следит за порядком в районе и понятия не имеет, что произошел от Адама. Он в отчаянии: «Бвана, мы должны заблокировать все дороги. На нас идут эти ослы — масаи. Сколько у тебя людей?» Я знаю, что это совершенная чушь, но говорю: «Шесть человек, способных сражаться, а кроме того, скауты, которых я могу вооружить. А еще у меня есть четыре копья. Сколько дорог ты хочешь заблокировать?»

«Четыре, — говорит он. — Я прибавлю к вашим еще двенадцать моих людей».

«Кто будет стоять на двух неизвестных путях в Амбо-сели?»

«Вы».

«Черт возьми», — говорю я, еще держа ручку, которую взял, чтобы писать письмо старине Хотчу. Бедняга, он его так и не получит. Операция отнимает всю ночь. Три безоружных человека из племени масаи остановлены и схвачены. Я делаю это для нашей королевы. Мы на службе. Благослови Бог нашу королеву. Благослови Бог и Мисс Мэри. Благослови Бог и старину Хотч-мару.

Так и не написав другу Хотчу, вымотанный, иду спать. Вдруг слышу шум мотора полицейского «лендровера». Машина побита, а мой полицейский растерян и совершенно не знает, что делать. «Бвана, там лев терроризирует весь Лайтокиток!»

«Сколько там львов? Самки или самцы?»

«Один самец. Он только что в полумиле от города загрыз козла».

«Я заплачу за козла».

«Нет, бвана, ты, как почетный егерь, должен убить льва».

Хватаю ружье, и мы идем.

Когда я вернулся, Мисс Мэри мне заявила: «Папа, ты должен прекратить эти истории со львами посреди ночи. Ты, по сути, не отдыхал с двадцать седьмого августа!» Поскольку сейчас уже начало декабря, я совершенно забыл, как отдыхал в тот августовский день. Наверное, паковал вещи перед тем, как покинуть яхту.

Похоже, у Эрнеста заболела спина, и он стал массировать больное место.

— Папа, а как ты в действительности себя чувствуешь?

— Ну что ж, давай посмотрим.

Он направился в ванную, и я за ним. На столе рядом с дверью стояла большая бутылка со спиртом — Эрнест редко принимал ванну, предпочитая обтирания губкой, пропитанной спиртом. На другом столике в углу между раковиной и краном стояли полдюжины бутылочек с мочой. Эрнест взял одну из них и стал изучать ее темное содержимое на просвет.

— Не мог мочиться два дня — что-то было неладно с почками. Наконец помочился нормально. Взгляни на эту чертову жидкость — видишь, там плавают какие-то частицы. Цвет меня тоже пугает. Настоящий сливовый сок. Врач на яхте был очень хороший. Дал мне что-то от почек и отрезал ножницами омертвевшие ткани с ожогов. Высококлассный врач… Но вот что, Хотч… — Он дотронулся до своей бороды, а затем улыбнулся. — Черт возьми, я так рад видеть снова твою конопатую физиономию! — Он немного помялся, но потом все-таки продолжил свой рассказ, и уже более серьезно: — Вот что я думаю об этом путешествии… Слушай, сядь сюда. — Я сел на крышку унитаза. Ванная как-то вдруг превратилась в его кабинет. — Ты знаешь, я редко рассказываю, о чем собираюсь писать. Эта такая страховка — чтобы никто не украл сюжет. Но сейчас, когда мне так плохо, думаю, могу расслабиться. Это потрясающе красивая страна, и я расскажу тебе кое-что, а если не смогу написать сам, то кто-нибудь все же будет знать об этом.

— О чем ты говоришь, Папа! Скоро ты будешь абсолютно здоров! И не волнуйся о своих новых сюжетах. Ты прекрасно справишься с ними сам.

— Ну ладно, не пиши книгу с моими историями, — сказал он, — до тех пор, пока не прочтешь завещание.

Он вышел из туалета и обрадовался, увидев новую бутылку шампанского в ведерке со льдом. Когда он открыл бутылку — это было любимое вино Мэри, — я спросил Эрнеста о ней.

— С Мэри сейчас все в порядке. Правда, жизнь на финке перед отъездом на Черный континент стала несколько тягостной.

Он отпил глоток шампанского и удовлетворенно кивнул головой — один быстрый кивок, подобный тому, который пинчер делает, давая понять хозяину, что понял его приказ. Затем Эрнест рассказал мне о том, как в один прекрасный день он оказался в немилости, да еще в какой.

— Все шло в моей жизни довольно обычно, правда, порой бывало грустно, и в голове иногда шумело. С Мэри иногда нелегко, но она хоть и упрямая, но в общем добрая. Не следует обращать внимания на то, что тебе говорит упрямая женщина. С ней всегда удается сладить с помощью нежности. Когда ты оказываешься в сложной ситуации, просто будь нежен, и все. В жизни меня влекли только три вещи — охота, сочинение книг и любовь. Ты можешь дать мне совет, как лучше охотиться, писать или заниматься любовью, — но ты не можешь сказать, как обрести покой.

— Надеюсь, тебе снова удалось завоевать сердце Мэри?

— Я скажу тебе так — в этом мире множество женщин, но вернула мне Мэри моя любовь к ней. Я очень ее люблю. Она знает это. Когда я бываю не прав, это помогает ей простить меня. Она положила конец ссоре, сказав, что я не способен относиться к жизни серьезно. Но когда-нибудь я стану относиться к жизни серьезно, и тогда многим придется не сладко.

Когда я был молод, то и не думал жениться. Но когда сделал этот шаг, понял, что не смогу больше жить без жены. То же самое и с детьми. Никогда не мечтал стать отцом, но, когда у меня появился первый ребенок, я уже не представлял себе жизни без детей. Чтобы быть хорошим отцом, существует одно замечательное правило — когда у тебя появляется ребенок, не смотри на него первые два года. — Он задумался на мгновенье и слегка дернул себя за усы. — Жалею только об одной женитьбе — помню, как после получения свидетельства о браке я зашел в бар. Бармен спросил меня: «Что желаете выпить, сэр?» И я ответил: «Стакан яда».

Мэри — замечательная, ты сам знаешь. Она обожает Африку, чувствует себя там как дома. Сейчас она в Лондоне, ходит по магазинам с Рупертом Белвиллем и шлет тебе привет. Она велела передать тебе, что на ярмарке на площади Сан-Маргерита есть карусели с гондолами вместо лошадей. Я не знаю, может, это какой-то код — но передаю все так, как она просила.

Тут послышался стук в дверь, и в комнате появился человек, с которым я уже познакомился в наш предыдущий приезд в Венецию. Это был граф Федерико Кехлер — вежливый, шикарный, забавный и остроумный венецианец. В этот раз на нем были замшевые ботинки, в тон замшевые перчатки, почти в тон замшевый пиджак и довольно помятая, намокшая фетровая шляпа — конечно, тоже в тон всей этой замше. Он говорил на превосходном кембриджском английском и считался одним из самых метких стрелков в Венеции, а также вообще известным спортсменом. Они с Эрнестом сердечно поздоровались, и Эрнест тут же вручил ему нож с ручкой, украшенной жемчугом, который получил в подарок на Рождество.

— Я отдал свои рождественские ботинки Джеки, — сказал Эрнест, — булавку для галстука — Бертену и бумажник — какому-то ребенку. Люблю начинать новый год с новыми вещами. Но пока не избавишься от старых, не получишь новых.

Эрнест всегда раздавал людям то, чем он владел, чтобы никогда не стать заложником своего имущества. Кроме охотничьего снаряжения и картин, у него действительно было очень мало ценного. «В жизни человеку необходимо совсем немного, — говорил он, — и, избавляясь от материальных ценностей, я твердо знаю, что не буду тратить себя и свое время на то, что мне совсем не нужно».

Эрнест принялся рассказывать графу Кехлеру о том, как он охотился в Африке:

— Тебе бы очень понравились некоторые выстрелы, Кех, честное слово. Как-то раз Мэри и ее верный оруженосец шестидесятилетний Чаро, весивший столько же, сколько и Мисс Мэри, фотографировали буйволов. Они стояли в замечательном месте — ветер дул в нужном направлении, и вид открывался просто чудесный. Сзади, невидимые и неслышимые, как сицилианские мафиози, застыли я — мистер Папа, мой тридцатилетний оруженосец Н’Гуи и мой негодный брат. Мэри делала снимки — я купил ей камеру с четырнадцатидюймовым объективом, которая выглядела как шестидесятимиллиметровая мортира и стоила чуть-чуть меньше «ягуара». И вдруг прямо под тем же деревом, где стоят Мисс Мэри и Чаро, мы с Н’Гуи видим стаю диких собак. Мисс Мэри фотографирует, а собаки считают детенышей буйволов. Ни одна группа не видит другую. Тут собаки слышат щелчок фотоаппарата, замечают Мисс Мэри и Чаро и решают, что те вполне сойдут в качестве добычи. Да, надо было видеть этих волков, приготовившихся к охоте. Но Мисс Мэри, несмотря ни на что, продолжала снимать, а нам с Н’Гуи удалось перестрелять одну за другой всех собак и при этом не спугнуть буйволов.

Потом Эрнест рассказал нам о том, как он женился в Африке. Однажды, когда Мэри уехала в Найроби, Эрнест нашел себе восемнадцатилетнюю невесту из племени вакамба, а также, в соответствии с местными обычаями, получил и ее сестру, семнадцатилетнюю вдовушку. Они спали все вместе — втроем — на покрытой козлиной шкурой кровати шириной в четырнадцать футов. Когда же Мэри вернулась из Найроби, ее удивлению не было границ — так потрясло ее все случившиеся и то высокое положение, которое Эрнест приобрел в племени благодаря женитьбе на сестрах.

Одним из самых больших удовольствий Эрнеста было сочинение шутливых баек как бы из собственной жизни. Эта история о женитьбе была как раз типичным примером такого рода выдуманных сюжетов, хотя для достоверности Эрнест даже показывал фотографии своей африканской невесты. Это напомнило мне, как однажды Эрнест рассказывал в хорошо подогретой алкоголем компании о своем приключении с известной шпионкой Матой Хари. Он признался, что знал ее не очень хорошо, поскольку был всего лишь младшим лейтенантом, а она общалась в основном с генералами и министрами, «но однажды ночью здорово ее оттрахал, хотя, по правде говоря, она оказалась слишком тяжеловата в бедрах и больше требовала от мужчины, чем сама ему давала». Я был чрезвычайно удивлен такой низкой оценкой талантов мадемуазель Хари, пока не осознал, что знаменитая шпионка была расстреляна французами в 1917 году, а Эрнест в первый раз приехал в Европу в 1918-м — он служил тогда шофером в медсанбате Красного Креста в Италии. После этого я всегда с недоверием относился к рассказам Эрнеста, но с историей об африканской свадьбе так до конца и не смог разобраться — сочинил он ее или же это правда?

— Замечательное шоу для Мисс Мэри, правда? — спросил Федерико. — Обычная женщина пришла бы в ярость.

— С Мэри было чудесно все эти четыре месяца сафари. Она была великолепна. И очень часто проявляла настоящую храбрость и отвагу. Но после первой аварии, когда мы упали в джунгли, где водились довольно толстые слоны, Мэри стала немного раздражительной — например, отказывалась верить, что я по запаху могу отличить мужчину от женщины. Другой ее ошибкой было то, что она никогда не считала львов по-настоящему опасными, а наше сражение с леопардом, когда я продирался через кустарник погуще мангровых зарослей и в конце концов пристрелил его, по-настоящему грандиозным приключением. Леопард был тяжело ранен и очень опасен. Мне пришлось стрелять наугад, ориентируясь по слуху на рев зверя, потому что сквозь заросли я не мог его видеть. В общем, это было потрясающе. По правде, я вовсе не виню Мисс Мэри. После аварии она была в настоящем шоке, но не знала об этом, просто ничего не понимала. Когда я удалял куски дерьма из пораненного сфинктера, она думала, что я так развлекаюсь. Но вообще-то Мэри замечательная женщина. И, как я уже говорил, очень отважна. Правда, иногда мне хочется, чтобы в ее жилах текла хотя бы капля еврейской крови, — тогда бы она представляла, что такое страдание и милосердие. Но нельзя иметь все, и я женился на женщине, которая наполовину немка, наполовину ирландка. Это сочетание порождает жестокий, безжалостный характер, но вместе с тем Мисс Мэри очаровательна! Она мой карманный Рубенс.

— Знаешь, когда вас объявили погибшими, — сказал Федерико, — все ваши друзья в Венеции очень переживали. Адриана умоляла меня отвезти ее на Кубу — хотела сжечь вашу финку, чтобы никто больше не смог спать в твоей постели, сидеть в твоем кресле и подниматься на белую башню. Она серьезно подумывала и о том, чтобы стереть с лица земли бассейн. Бедная девочка!

Адриана была настоящей красавицей — стройная девятнадцатилетняя аристократка с длинными черными волосами и носом необычной формы, но вполне привлекательным, который Эрнест называл византийским. Хемингуэй познакомился с Адрианой в 1949 году. Она происходила из старинной знатной венецианской семьи, писала изящные стихи, рисовала и была отменной лыжницей. Кстати, она сделала обложку для романа «За рекой в тени деревьев». Время дружбы Эрнеста и Адрианы соответствовало продолжительности отношений полковника Ричарда Кантуэлла и юной графини Ренаты.

— Хотч еще не знает, — сказал Эрнест, — что сегодня вечером мы собираемся на обед в палаццо Адрианы на Большом канале. Муж сестры Адрианы, офицер итальянского флота, прикомандированный к американским морским частям в Норфолке, Вирджиния, страстно полюбил гамбургеры. Он возвращается домой на следующей неделе. По этому поводу среди домочадцев большое возбуждение, поскольку все они не имеют понятия об этом самом известном американском блюде. Я должен показать им, как делается настоящий гамбургер, но, так как Хотч здесь, пожалуй, поручу это ответственное дело ему.

Когда Федерико ушел, Эрнест сказал:

— Чрезвычайно благородный джентльмен! Классический экземпляр! Итальянцы вообще очень славные люди. У них, наверное, была самая ужасная пресса в мире.

— Чертовски рад, что я снова здесь. Знаешь, наша поездка в Венецию в сорок девятом году — наверное, лучшее время в моей жизни, — заметил я.

— Не спеши делать выводы! — воскликнул Эрнест. — У нас впереди еще столько прекрасных дней.

Эта уверенность Эрнеста была основана на четком представлении о том, как должна быть организована вся его жизнь. Каждый день определенные часы отводятся под удовольствия, и планировал он эти удовольствия как военную кампанию. Это отнюдь не означало жесткость программы — так, два запланированных дня удовольствий в Париже могли легко превратиться в два месяца. К моей величайшей радости, так и случилось в сорок девятом году. Но при этом каждый из тех дней в Париже тщательно продумывался, с самого утра до заката солнца. «Если ты приехал в Париж, можешь доверить случаю только одно — выигрыш в Национальной лотерее».

В тот день в плане Эрнеста стояло: посетить ювелира из «Когдогнато и К» — посмотреть изумруды; затем в баре «У Гарри» навестить старого приятеля Киприани, предприимчивого итальянца, который и был этим самым Гарри. Там мы должны были прихватить десятифунтовую банку белужьей икры, чтобы с ней прибыть на обед с гамбургерами. («Нельзя же есть обычные гамбургеры в ренессансном палаццо на Большом канале. Икра будет соответствовать ситуации».) После посещения Гарри мы должны были встретиться с одним из приятелей Эрнеста по охоте на уток в Торчелло, с которым я познакомился в свой прошлый приезд в Венецию. Планы казались слишком насыщенными для человека в состоянии Эрнеста, но, когда я заикнулся об этом, он сказал:

— Им удалось замедлить мою жизнь, но не остановить. Даже если они отрежут мне ноги до колен и прибьют меня гвоздями к столбу, то и тогда я буду совершать рефлекторные движения всем назло.


Когда мы с Эрнестом шли в бар «У Гарри», на площади Сан-Марко дул резкий ветер с моря. Мы уже посмотрели у «Когдогнато» десять изумрудов (Эрнест расставил их в таком порядке — один неплохой, три — может быть, два — вряд ли, четыре абсолютно никуда не годятся), послали цветы и отказы присутствовать на обеде у герцогини, приобрели все необходимое для гамбургеров в мясной лавке на Калле-Бароцци. Теперь мы могли передохнуть у Гарри — это была вполне заслуженная награда.

Мы стояли за стойкой и пили «Кровавую Мэри», но все было совсем не так, как когда-то у Бертена. Бармен расспрашивал Эрнеста, что он думает о поединке между итальянцем Тиберио Митри и англичанином Рэнди Турпином. Эрнест провел подробный анализ этой встречи, состоявшейся прошлым вечером и закончившейся сильным ударом на пятьдесят второй минуте, а затем стал вспоминать, как он сам когда-то увлекался боксом:

— Каждый раз, приезжая в Нью-Йорк, я занимался в гимнастическом зале Джорджа Брауна. И вот однажды журнал «Нью-Йоркер» спросил меня, могут ли они прислать Мак-Келви, чтобы он написал для раздела «Городские разговоры» что-нибудь о Хемингуэе-боксере. Ну что ж, подумали мы с Джорджем, пусть Мак-Келви приходит, он наверняка найдет здесь что-нибудь интересное для своего очерка. У входа в тренировочный зал висела огромная фотография, на которой была запечатлена сцена поединка с участием Эйба Ателла, — лица боксеров выглядели как куски сырого мяса, все залито кровью так, что не видно никаких деталей. Когда появился Мак-Келви, я крикнул: «Видишь этих парней? Они только чуть-чуть попробовали». А потом мы с Джорджем стали работать на ринге. Джордж непрерывно кричал: «Морис! (Морисом звали служащего ринга.) Морис! Мистеру Хемингуэю надо потренировать подошвы. (У меня не было боксерских ботинок, поэтому я боксировал в носках.) Принеси-ка с крыши гальки». Морис принес гальку и рассыпал ее по рингу. Мак-Келви делал записи в своем блокноте. Мы немного побоксировали. Затем Джордж заорал: «Морис! Притащи немного битого стекла!» Мак-Келви строчит в своем блокноте со скоростью миля в минуту. «Мистер Браун, — говорит Морис, — у нас нет битого стекла». — «Тогда разбей что-нибудь сам», — говорит Джордж. В конце мы несколько раз врезали друг другу для видимости. Мак-Келви был потрясен. Правда, не уверен, что его очерк напечатали.

Тут в баре появился Киприани, энергичный джентльмен небольшого роста, весь в серых тонах — седые волосы, серый костюм и серые глаза. Он был счастлив видеть Эрнеста.

— Я только что из Торчелло, — заявил он, — и утки там, как всегда, бесподобны. Эрнесто, ты должен остаться на несколько дней, и мы тогда славно поохотимся.

— Но я не смогу даже поднять ружье, не говоря уж о том, чтобы подстрелить кого-нибудь, — ответил Эрнест.

— Как твоя рука?

Эрнест показал Киприани руку со следами ожогов, полученных во время пожара в Африке.

— Уже появляется новая кожа, и я начинаю верить, что с рукой все будет в порядке. Хотелось бы то же самое сказать о позвоночнике, почках и печени.

— Я ничего не знал о почках, — сказал Киприани.

— Были разрывы. Не возражаете, если мы сядем за стол? Господи, вы когда-нибудь видели меня сидящим за столом, когда рядом — стойка бара?

— Что с тобой случилось? — спросил Киприани.

— Авария номер два. Мы упали прямо в огонь. Когда я отодрал себя от пола самолета, то почувствовал, что у меня внутри все разорвано. Заднюю дверь сжало и заклинило. Правая рука и плечо не двигались, но я использовал левое плечо и голову и вышиб дверь. Рой Марш был впереди с Мисс Мэри. Я заорал: «Открыл заднюю дверь. Мисс Мэри в порядке?» Он прокричал в ответ: «В порядке, Папа. Выходим через переднюю дверь». Как я был счастлив, увидев Мисс Мэри без единой царапины, несущую в руках свою дамскую сумочку. Знаете, нет в мире такой катастрофы, которая заставила бы женщину забыть о своих драгоценностях.

Так мы стояли, беспомощно наблюдая, как горит наш «хевиленд». Тогда я сделал несколько научных наблюдений, которые могли бы заинтересовать тебя, Киприани, как последователя алкогольного культа. Сначала раздались четыре слабых щелчка — я подумал, что это лопнули четыре бутылки пива «Карлсберг». Затем раздался более звонкий щелчок — и я решил, что теперь лопнула бутылка «Грэнд Мак-Ниш». Воистину внушительный звук раздался, когда лопнула бутылка джина «Гордон». Это была закупоренная бутылка с металлической крышкой. «Грэнд Мак-Ниш» был закрыт пробкой и, кроме того, наполовину пуст. Зато «Гордон» выдал настоящий взрыв. Я написал шестнадцать тысяч слов об авариях для журнала «Лук», что оказалось отнюдь не легко. Иногда думаю — как было бы здорово, если бы у меня был литературный «негр».

Большая рыжеватая кошка подошла к нашему столу. Эрнест подхватил ее и, взяв на колени, стал почесывать у нее за ушками, нашептывая ей тихим проникновенным голосом, какая она красивая.

Голубая банка икры размером с маленькую шляпную коробку была водружена на стол, и в знак одобрения Эрнест похлопал Киприани по плечу. Затем он посмотрел внимательно на кошку и осторожно положил ее на стол.

И вот мы снова на площади Сан-Марко, идем, почти утопая в ковре из голубей, целиком заполнивших площадь. Несколько туристов покупают кукурузу у старика — уличного продавца. Эрнест с интересом наблюдал за голубями, мельтешащими у нас под ногами.

Когда мы проходили мимо старика торговца, Эрнест сказал:

— Видишь этого старика? У него был попугай, доживший до пятидесяти четырех лет. Однажды этот попугай простудился и перед тем, как умереть, трижды проговорил: «Ухожу на тот свет».

Весело смеясь, мимо нас проследовали два молодых человека в меховых шляпах.

— Одну вещь я усвоил очень хорошо: никогда не бить гомиков — они очень громко визжат.

Один голубь вспорхнул и уселся на плечо Эрнеста. Тот остановился и замер.

— Когда-то я снимал комнату на Сент-Жан-е-Албани в Париже, так там на дне фарфорового унитаза жила пара голубых попугайчиков. Это вызывало у меня серьезные запоры.

Обед с гамбургерами в палаццо Иванчичей имел большой успех. Было совершенно очевидно, что Адриана занимает особое место в жизни Эрнеста. Позже я понял, что Эрнест часто вводил в свой круг какую-нибудь ослепительную девушку, которой он некоторое время увлекался, а потом она становилась прообразом героини какой-нибудь из его книг. Такая романтичная любовь никогда не превращалась в тайную страсть. Девушка присутствовала в его окружении абсолютно открыто, становилась неким стимулом для Эрнеста, была кем-то, ради кого он «чистил перышки».

После обеда с гамбургерами Адриана вернулась вместе с нами в «Гритти», где должна была состояться прощальная вечеринка. Там нас уже ждали Федерико и еще несколько наших друзей. Хотя я видел, что Эрнеста явно мучили боли, он, несмотря ни на что, смог получить удовольствие от вечера, удобно растянувшись на диване. Было огромное количество выпивки, кто-то особенно предусмотрительный принес проигрыватель. Около полуночи, сейчас уж не помню, с чего это вдруг, но меня попросили продемонстрировать публике, что такое американский бейсбол. Кажется, это как-то было связано с дискуссией, разгоревшейся между Эрнестом и одним англичанином, приверженцем крикета. Эрнест предложил сделать бейсбольный мяч, скрутив в шар пару его шерстяных носков. Мне принадлежала блестящая идея в качестве биты использовать дверные упоры. Дверные упоры, как и все в этом отеле, были непростые — изготовленные вручную из красного дерева, украшенные резьбой, с тяжелым свинцовым основанием и тонким вертикальным стержнем, похожим на ножку стола. Из такого стержня с круглым основанием получилась замечательная бита. Федерико, которому приходилось видеть, как играют в бейсбол, встал на подачу, а я расположился на импровизированном игровом поле.

Блестяще отбив первую подачу, я отправил мяч в центр поля, но, к моему величайшему удивлению, бейсбольные носки, пролетев через арку высокого окна, умчались прочь в темноту венецианской ночи. Раздался оглушительный треск — разбилось оконное стекло, и мы с ужасом услышали с улицы разгневанные голоса. Несколько минут я гордился тем, что мне удалось так скрутить пару шерстяных носков, что они смогли разбить стекло, но потом мы поняли, что произошло на самом деле — от стержня отделилось свинцовое основание, отправившееся вместе с носками в полет через окно. У меня до сих пор хранится осколок того оконного стекла с автографами всех, кто был в ту ночь с нами.

Так закончилась наша вечеринка.

На следующий день, когда Эрнест сдавал номер, он предложил оплатить разбитое окно.

— Ах да, окно, — проговорил администратор. — Летающее блюдце едва не задело нос джентльмена, который, к несчастью, оказался членом городского совета. Этот почтенный господин пришел к нам в ярости. Но мы его быстро успокоили. Что касается оплаты разбитого окна, вы знаете, за всю трехсотлетнюю историю существования «Гритти» никто не играл в бейсбол в номерах отеля, и в ознаменование этого события мы решили, синьор Хемингуэй, уменьшить ваш счет на десять процентов.

Эрнест тут же пригласил администратора в бар выпить на прощание бокал шампанского. Мы все чокнулись. Эрнест выглядел расстроенным. Он сказал, что всегда неохотно уезжает откуда-нибудь, но покидать Венецию ему особенно тяжело.

Медленно, преодолевая боль, он сел в лодку. Адамо помогал ему. Когда мы плыли по каналу к нашей «ланчии», Эрнест сказал:

— Как можно жить в Нью-Йорке, когда в мире существуют Париж и Венеция?

Я смотрел, как на фоне величественной Санта-Мария-делла-Салюте проплывают тяжелые баржи и изящные гондолы, слушал крики, раздававшиеся с катеров и лодок, которые вплывали в Большой канал со стороны Рио-дель-Альберто, и понимал, что предсказание Эрнеста сбылось — благодаря ему Венеция действительно стала мне родной.

— В истории с окном в «Гритти» они были просто великолепны, — задумчиво проговорил Эрнест. — Эта история напомнила мне, как однажды я прострелил унитаз в «Ритце» — там администрация тоже оказалась на высоте. Это доказывает простую истину — надо всегда и везде останавливаться только в самых шикарных отелях.


Часть 2 | Папа Хемингуэй | Глава 6 Ривьера, 1954