home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

На льду

После семи благословений гости разъехались. Каждый увозил с собой новость о том, как Сорка обошлась с Борехом. В окрестных городках эта весть произвела такой шум, будто речь шла о важном событии мирового масштаба. Неделями соседи с удовольствием обсуждали эту новость. Легкомысленные особы, сплетничавшие по-польски по субботам во время чтения Торы, неустанно повторяли эту историю и каждый раз так веселились, будто слышали ее впервые. Семейные пары, будучи в хорошем расположении духа, смаковали подробности и каждый раз заключали:

— Дочь богача может позволить себе все, что угодно!

В лесу стало тише обычного. Брайна, как всегда, трудилась не покладая рук и обсуждала с Соркой каждую мелочь, собираясь сделать ее главной по дому и передать хозяйство. Сорке это вскоре надоело, и она попросила оставить ее в покое.

— Хорошо бы было, доченька, — Брайна постоянно затыкала подол платья за пояс, — если бы я жила вечно, но никто не знает, что принесет завтрашний день, а хозяйство без хозяйки, как говорил нам твой дедушка — умный был человек, — что корабль без кормчего. Пора, Сорка, взрослеть и снимать детские туфельки, пора!

Каждый раз после такого разговора Сорка словно спохватывалась, что она действительно уже не девочка, а Брайна стареет день ото дня. У нее во рту остался всего один зуб, а когда Брайна говорит, у нее дрожит подбородок, и сморщенная кожа на лице обвисла. Сорка упрашивала ее:

— Брайна, сделай милость, возьми кого-нибудь еще в дом, сколько можно работать? Ты совсем себя загонишь!

— Что? Передать все добро вертихвостке в шляпке? — Брайна сердито подбоченилась. — Ты думаешь, как раньше было? Девушка, поступая на службу к хозяину, знала: на первом месте — Господь, на втором — хозяин. Тот выдавал ее замуж, и даже после свадьбы она могла жить в доме у хозяина. А теперешние фифы? Управляющий Мойша нанял девушку: она носит шляпу и перчатки, разговаривает с детьми по-польски и жалуется на Марьяну, мол, ее «пан» — глупец, потому что не пристает к ней. Ну зачем мне такая зараза в доме?

Сорка смотрела, как Брайна аж тряслась во время своего рассказа, и думала, что у той никогда не было собственной семьи. Через полгода после свадьбы у нее умер муж, больше она не выходила замуж и с тех пор осталась у них. Любовь, которую женщина испытывает к мужу и детям, Брайна отдала их семье. Она так прикипела душой к дому, что ни на минуту не расставалась со связкой ключей, висевшей на поясе ее передника. Ночью Брайна держала ее у изголовья и с закрытыми глазами могла отыскать все, что только было нужно. Разговаривая, она то и дело проверяла, на месте ли ключи. Во время последнего из семи благословений Брайна в присутствии сватов передала ключи Сорке и принялась показывать, от чего какой ключ. Она говорила о них так подробно, с такой теплотой, как будто речь шла не о железных ключах, а о детях.

Первые пару дней, когда Сорка принималась хозяйничать, Брайна ходила вокруг, словно потерянная, с чувством, что путается у всех под ногами и только мешает. По привычке она постоянно нащупывала ключи, забывалась, разговаривала сама с собой, посылала крестьянку доить корову, распоряжалась загнать кур в курятник, кричала, что полы плохо вымыты. Потом она вдруг вспоминала, что уже не хозяйка, и вздыхала. Во всем, что творилось во дворе, Брайна видела недостатки, жаловалась, что Сорка еще ребенок и все ею понукают, а сама она, мол, вмешиваться не желает, и сердилась, что ее труды пошли прахом. От переживаний Брайна почувствовала слабость, слегла в постель, и никто не знал, что с ней произошло. Когда Сорке надоело носить с собой связку ключей, потому что она никогда не могла найти нужный, она отдала их Брайне обратно, и старуха воспрянула духом.

Мордхе, узнав о выздоровлении Брайны, довольно улыбнулся и рассказал, что, когда Соркина мама лежала больная, а Брайна рвала на себе волосы и билась головой о стену, она все же не забывала кричать Марьяне вслед, каким ключом воспользоваться, приказывала не сыпать зря пшеницу и давать птицам только полсита зерна. Мордхе удивленно заметил:

— И ведь Брайна нежадная, она всегда поделится едой и отдаст бедняку последнее. Не зря же сказано: э-ргейл наасе теве — у каждого человек есть свои странности!

Сорка ко всему относилась равнодушно, ни с кем не искала ссоры и решила, что ее личная жизнь и так испорчена, зачем отравлять жизнь другим. Она выполнила то, что от нее требовалось, и перестала капризничать с Борехом, но стала больше лениться: сидела целыми днями дома и читала. За несколько месяцев Сорка перечитала множество книг и усвоила невероятное количество мыслей. Каждый день она находила что-нибудь новенькое, чувствуя, как ранее не известный ей факт расширяет ее кругозор. Она жила в другом мире.

Отец, муж, дом — все это перестало существовать, их заменило нечто беспорядочное и большое, и в этом хаосе формировался другой человек, непохожий на всех, кого Сорка себе представляла. Раньше Сорка уходила в лес и колдовством вызывала изящного принца с локонами, вот и теперь она постоянно видела перед собой свободного человека, отличавшегося от всех, кого знала. Сорка видела перед собой Кроненберга.

Борех был счастлив. Он не осознавал, что происходит с Соркой, а замечал лишь, что та стала задумчивее и оставила свои детские выходки. Борех чувствовал себя аистом, который увивается вокруг гнезда, выстилает его коноплей, утепляет и наводит уют для самки. Каждый раз, возвращаясь из города, он привозил Сорке украшение, кусок шелка или бархата. Она благодарила за подарки и откладывала их, не меряя. Сорка начала полнеть и читала запоем.

С наступлением первых морозов Сорке наскучило сидеть дома. Она заметила свою полноту и, хоть это и придавало ей дополнительную прелесть, забросила книги, будто они были во всем виноваты, отыскала старую меховую шубку, каракулевую шапку и сказала Бореху:

— Будь так добр, найди мне коньки!

— Завтра крестьяне как раз зальют проруби. — Борех утешился этой мыслью.

— Все, кто умеют, катаются. — Сорка схватила Бореха за руку и подвела к окну. — Смотри!

Насколько хватало глаз, Висла была расчищена. Лед сверкал на солнце зеленым и синим, искрился бриллиантовыми звездочками, сливавшимися в слепящее зеркало. Издали были видны катающиеся люди, качавшиеся, как тени, из стороны в сторону. Сорка оживилась, нашла коньки и рассердилась:

— Ну Борех, ничего-то ты не умеешь! Приятнее кататься с мужем, чем одной!

— Если хочешь, я научусь, — виновато оправдывался Борех.

— Начинается!

Сорка схватила его под руку, вывела из дома и побежала по узкой дорожке, по обеим сторонам которой сверкали сугробы, слепя глаза своей белизной.

Борех помог ей надеть коньки, расстроенный, что не умеет кататься, и попросил:

— Смотри, Сорка, будь осторожна, следи, чтобы не упасть в прорубь.

Сорка не ответила, вскочила, помахала Бореху рукой и стала нарезать круги, балансируя на льду. Борех смотрел ей вслед, счастливый, что она принадлежит ему. Сорка удалялась все дальше и дальше, становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла. Борех подождал немного и, видя, что Сорка не возвращается, отправился вдоль Вислы. Чем дольше он утешал себя, что ничего не случилось, тем больше его охватывал страх. Борех бежал, ощущая, как тысячи мыслей переполняют его голову, и укорял себя, что девушку нельзя было оставлять одну на льду. Он вспомнил о Соркиной матери, бросившейся в воду, и покрылся холодным потом. Борех наткнулся на прорубь, увидел пар над водой, словно она была горячей, опустил туда руку и вздрогнул. Вода обжигала. Если кому попадется на пути прорубь, он точно провалится в нее с головой, и даже следа от него не останется. Внезапно у Бореха сжалось сердце: зачем он отпустил Сорку? Быть может, сейчас она где-нибудь в проруби борется за жизнь, хватается за кромку ломкого льда и снова падает в воду. Он напряг слух, уверенный, что слышит стон, и, заламывая руки, побежал вдоль Вислы, не подозревая, что уже давно оставил Сорку позади.

Сорка стояла у островка в пойме реки и разговаривала с сестрой Владека, вышедшей ей навстречу.

— Вам не страшно кататься одной? — остановила Сорку сестра Владека. — Вокруг проруби лед легко ломается, это опасно!

— А вам не страшно? — взглянула на нее Сорка.

— Я не одна катаюсь. Владек тоже здесь.

— Да? Он дома? Я думала, он в Варшаве.

— Он приехал на Новый год. — Девушка встряхнула ногой, снимая конек, и продолжила: — Он уже окончил учебу и, может быть, поедет в Петербург, хотя отец предпочел бы, чтобы он учился в Германии. Там медицину ценят больше, чем у нас. А Владек не хочет становиться врачом, предпочитает быть юристом.

Сестра оглянулась в поисках брата и показала пальцем:

— Видите, он стоит там с Кроненбергом.

— С кем?

— Вы не слышали о Кроненберге?

— Слышала!

— Да, интересный человек! Я боюсь за него. Говорят, он не верит в Бога, ни во что не верит! Вы знаете, в двадцать лет он сбежал вместе со своей племянницей, ее звали Региной, и жил с ней так, без свадьбы. Говорят, Регина сама убирала дом и работала на фабрике, а ведь такая богатая! Она была красавицей! И так его любила, что забыла отца, мать, всех, лишь бы жить и голодать вместе с ним. А потом, рассказывают, он послал ее стрелять в губернатора, и она пошла. Понимаете, что он за человек? Еще говорят, что теперь она в Сибири. Знали бы вы, из какой богатой семьи она была!

Во время разговора подъехал Владек в тужурке нараспашку и студенческой кепке. Он держался заносчиво, все в нем словно говорило: расступитесь, студент идет! За ним подъехал бритый мужчина лет тридцати, выглядевший как англичанин, и искоса взглянул на Сорку.

Владек элегантно развернулся, опустил кепку до самого льда и, как ни в чем не бывало, поприветствовал Сорку:

— Как поживаете, мадам? — Не дожидаясь ответа, он представил ее своему спутнику: — Знакомьтесь: мадам Кленец — Кроненберг.

Незнакомец слегка дотронулся до Соркиной руки, едва пожав ее, и она еще долго ощущала прикосновение его теплых сухих пальцев. Сорка много слышала о Кроненберге от отца и знала, что он был примерным мальчиком, учился, окончил гимназию, а после студенческой жизни в Варшаве вернулся домой другим человеком. Собрал крестьян и объявил им, что земля, которую они обрабатывают для его отца, принадлежит им, и тому подобные вещи. Сначала все полагали, что это шутка. Он молодой человек, ему неймется. Но вскоре заметили, что он не молится, выказывает недовольство русским царем и выше всех ставит крестьян. Родители так стыдились его, что благодарили Бога, когда каникулы закончились и он уехал обратно. Затем Кроненберг исчез. Какие несчастья вынесли из-за него родители! Полиция разыскивала молодого Кроненберга и регулярно наведывалась в имение. Они уверяли, что тот поднимает восстание против царя, его арестуют и разрежут на кусочки. Публично, то есть на людях, родители вовсе отреклись от сына, но тайно продолжали отправлять ему посыльных с деньгами, чтобы тот уехал за границу. Сын и слышать об этом не хотел, пока его не схватили в российской глубинке. Кроненберга посадили в острог, и никто не знал, где он сгинул. Отец продал пол-имения, и через несколько лет мытарств сына выпустили. Дома все избегали Кроненберга, из страха позволяли ему делать все, что тот захочет, а слуги распустили слух, будто молодой пан убил губернатора.

Часто, когда Сорка оставалась одна и мечтала о свободном человеке, который приедет к ней и увезет ее из леса, ей представлялся молодой Кроненберг. И хотя все считали его сумасшедшим, сожалея, что после смерти отца он пустит по ветру имение и поделит его с крестьянами, и бежали от него, как от чумы, Сорка все же была довольна знакомством.

— Я много наслышан о вас, мадам, — слегка поклонился Кроненберг.

— Что вы могли слышать обо мне? — Сорка встала на носок конька и добавила шутливо: — Слышали, что я ем вовремя, ложусь спать вовремя и живу всю жизнь в лесу?

— Всяко лучше, чем в городе, — улыбнулся Кроненберг.

— Сначала нужно побывать в городе, чтобы сравнить, — ответила Сорка.

— Кажется, я вас где-то видел? — Кроненберг наморщил лоб.

— В доме моего отца, — ответила Сорка. — Но не думаю, что я могу помнить об этом, я была еще ребенком.

Подошел Борех ни жив ни мертв. Он так устал от бега, что не мог говорить и только сопел, как собака. Когда он увидел Сорку, его взгляд смягчился.

— Откуда ты бежишь? — спросила Сорка.

— Я пошел тебя искать.

— Ты думал, что я утонула, да?

Борех, стесняясь, ничего не ответил. Сорка представила его и покраснела:

— Мой муж. — Указывая пальцем, она перечислила имена присутствующих.

— Почему вы не катаетесь? — спросил Кроненберг Бореха.

— Я не умею, — ответил Борех на плохом польском.

Сорка заметила улыбку на лице Владека и произнесла на идише:

— Юноши из синагоги не катаются.

— Если хотите, — обратился Кроненберг к Бореху на идише, — я вас научу.

— Большое спасибо.

Разговор не клеился. Они постояли немного в молчании, и чем дольше оно длилось, тем более неловко становилось всем. Каждый обвинял Бореха в заминке. Его руки и ноги несуразно шевелились, и он лихорадочно соображал, что бы сказать.

— Может, пробежимся? — обратился Кроненберг к Сорке. Эти простые слова разрядили атмосферу.

— Идемте, — протянула руку Сорка.

Взявшись за руки, они пустились, сначала медленно, кружиться влево и вправо, потом быстрее, быстрее, будто коньки перестали касаться льда, они неслись над Вислой, словно две птицы. Владек подхватил сестру и отправился за первой парой. Борех остался один. Его не огорчало, что Сорка уехала с Кроненбергом, он досадовал, что Сорка, словно его и вовсе не было, ни слова не сказала о том, вернется ли домой сама или Бореху стоит ее подождать. Огорчение все росло, и, когда обе парочки скрылись из виду, у Бореха защемило сердце. Сейчас он не думал о том, что Сорка, мужняя жена, совершает грех, катаясь с чужим мужчиной, он только чувствовал, что Сорка не любит его, и удивлялся, почему она с ним живет. Борех решил, что все женщины таковы. Крестьянки, обдирающие в лесу кору с деревьев, строят ему глазки. Они наверняка были бы счастливы, если бы он обратил на них внимание. Бореху претило сравнивать Сорку с девками, и, обиженный и раздосадованный, он поплелся домой. Ему пришло в голову, что Сорка будет его искать, и он остановился. «Пусть ищет, пусть думает, что со мной что-то случилось, — подумал Борех и отправился дальше. — В следующий раз не оставит мужа одного».

Тем временем Сорка с Кроненбергом неслись по льду, объезжая проруби. Она чувствовала его руки и дыхание. Ей стало жарко. Кроненберг говорил без умолку, вспоминал, как в детстве поцеловал Сорку в лобик, и представлял все в таком черном цвете, что у Сорки не раз наворачивались слезы на глаза. Он говорил, что человек в России не имеет ценности, он раб, все рабы, которым запрещено думать. Его отец ездил к губернатору в Плоцк просить об освобождении сына, и губернатор ударил седого Кроненберга по лицу. Окровавленный, тот целовал губернатору руки без тени обиды, будто иначе и быть не могло. Тысячи людей умирают ежедневно от голода, и они довольны этим. В чем ценность ваших идеалов? Люди, за которых вы отдали жизнь, будут радоваться вашему наказанию, кричать и требовать, чтобы с вас содрали кожу. Вы хотите пожертвовать жизнью ради зверей, которые точат зубы, чтобы разорвать вас на части.

Так говорил Кроненберг, и Сорке казалось, что об этом она теперь слышит не от него, а читает в книге, в старой, знакомой книге, которую Сорка уже однажды брала в руки. И хотя Кроненберг говорил с желчью и разочарованием, Сорка чувствовала, что готова идти с ним куда угодно.

Когда они подъехали к дому Владека, было уже темно. Владек с сестрой настояли, чтобы Сорка с Кроненбергом зашли к ним и немного перекусили. Сорка отказывалась, вспомнив, что оставила Бореха одного. Ей стало тоскливо. Кроненберг настаивал, и Сорке не удалось отвертеться. Она вошла в дом, но договорилась с Владеком, чтобы после чая сразу же запрягли лошадей в сани и отправили ее домой.

— Конечно, конечно, — заверил ее Владек, — хоть среди ночи.

Сестра Владека принесла в маленькую комнату чай с пирогом. Все с удовольствием принялись за еду. Тишину нарушила хозяйка:

— Я бы с Кроненбергом не поехала!

— Почему? — спросила Сорка.

— У него лошади ног под собой не чуют. Бричка не едет, а летит, а если лошади ее перевернут, то это верная смерть.

— Интересно. — Сорка глотнула чаю и встала.

— Я однажды ездила с ним. — Хозяйка погрозила Кроненбергу пальцем. — Навсегда это запомню!

— Если хотите, пани Кленец, — равнодушно отозвался Кроненберг, — я вас отвезу.

— При условии, что быстро не поедем!

— Нам пора. — Кроненберг встал и обратился к Владеку: — Я возьму ваших гнедых.

Владек скривился, недовольный тем, что Кроненберг лишает его удовольствия отвезти Сорку домой, и нехотя ответил:

— Боюсь, ты их загонишь!

— Вели запрягать моих. — Кроненберг помог Сорке одеться.

— Возьми гнедых, если хочешь. — Владек почувствовал себя виноватым.

— Вели запрягать моих, — повторил Кроненберг. По его голосу было трудно понять, злится он или нет.

Они попрощались. Кроненберг накрыл Сорке ноги меховой полостью, сел рядом и свистнул лошадям. Лошади потянули сани. Не успела Сорка оглянуться, как они уже выехали на дорогу и понеслись по еще не укатанному снегу. Ехали молча. Сорка заметила, как Кроненберг приосанился. В голубых глазах появился холодный стальной блеск. Он выпрямился и теперь казался стройнее и выше. Подобно голодному волку, он вытягивал голову, свистел и хлестал лошадей изо всех сил. Ухоженные, ладные лошади старательно выбрасывали из-под копыт облака колкого снега, стремясь пуститься тихой рысью. Кроненберг неустанно свистел и цокал языком, а лошади, словно понимая его, мчались вперед, желая выпрыгнуть из собственной шкуры. Сани летели, не касаясь снега.

Стемнело. Тут и там показались звезды и вскоре заполнили все глубокое небо над их головами. У Сорки поплыли круги перед глазами. Она больше не чувствовала езды, не видела ни лошадей, ни снега. Душа опустела, в висках стучала кровь. Ей казалось, что она взлетает в гору, выше и выше, вот она достигла вершины и стала падать, быстро, еще быстрее. Сорка хватается за теплые руки, визжит, просит придержать лошадей и чувствует только, как голова погружается в снег. Вдруг она обо что-то ударяется, словно при падении, в голове гудит. Сорка открывает глаза, видит рядом Кроненберга, оглядывается, понимая, что еще сидит на санях, и спрашивает:

— Что случилось? Что?

— Мы уже дома.

— Уже?

— Уже! — Кроненберг взял ее за руку и помог сойти с саней. — Вам понравилась такая езда? Не все интересное хорошо!

Сорка остановилась в смятении, и, прежде чем она успела что-то сказать, Кроненберг попрощался, велев ей сразу идти домой, чтобы не простудиться. Он сел в сани и со свистом пропал в ночи.

Все произошло так молниеносно, что показалось Сорке сном. Вот она вновь стоит у своего дома, как вчера, как позавчера, словно ничего не случилось. И почему он ничего не сказал? Усталая от поездки, она вошла в дом. Борех встретил ее:

— Долго бы мне пришлось тебя ждать!

— А ты и не ждал!

— Был бы дураком, если б ждал!

Сорка не ответила и прошла в спальню. Она долго стояла у окна, прислушиваясь к свисту ветра между деревьями и думая, что он теперь мчится один по снегу. Лошади скрываются из виду, свист вытягивается красной нитью, а в ушах звучит: у-у, а-а!

Поздно ночью пришел Борех, упрашивал ее, плакал. Сорка отталкивала его, звук мужниного голоса был ей невыносим. Тот не отступал, целовал ее, а ветер со стоном засыпал окно хлопьями снега, нагонял холод. Сорка перестала сопротивляться, закрыла глаза и почувствовала, что догорает, как свеча.

В ту ночь она больше не спала, лежала, раздирая наволочку и покрывало и чувствуя, что теперь произойдет что-то против ее воли — насилие, которое сделает ее несчастной на всю жизнь.


* * * | Последний в семье | Глава 12 Против воли матери