home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть IV

Боковой ветер несет по улице полоски песка. Сэйдж сидит, настороженно выпрямившись, пока мы ждем, когда проедет транспорт и мы сможем перейти через парковку у поликлиники и пересечь Пабст-роуд в направлении Найтс-Армз. Здесь Сесил сдает комнаты в аренду понедельно, и самым главным достоинством этого места является понимание того, что вы располагаетесь здесь ненадолго. А я живу тут уже пять лет, в небольшой комнате с диваном, который, когда его раскладывают, превращается в двуспальное ложе. Телевизор мой «сдулся» пару месяцев назад, а книги, сложенные друг на друга, занимают почти всю стену. Я укладываю их кирпичной кладкой, как научился в тюрьме, – в этом случае отпадает необходимость в полках.

Я бросаю мешок в раковину и кормлю Сэйдж. Закончив есть, она свертывается колечком на своей подушке рядом с диваном, а я все еще размышляю о человеке в черном «Ягуаре» – появился ли он один или с друзьями. Я включаю свет в стенке и выключаю верхнюю люстру. К девяти тридцати я появляюсь в кабинете управляющего. Сесил изучает страницу светской хроники в «ЮЭсЭй тудей»[55]. Он живет в этом кабинете с момента развода; правда, сейчас, когда его бывшая переехала в Остин, дом его освободился. Однако теперь он решил, что продолжит жить в офисе, а дом будет сдавать до тех пор, пока не найдет себе новую пассию. Именно этот дом я и должен сегодня покрасить. Сесил больше чем на двадцать лет моложе меня, и из-под его воротника выглядывает край черной татуировки. В конце 90-х он заработал какие-то деньги в штате Вашингтон, а сюда перебрался со своей девушкой в поисках тепла. Позже девушка стала его женой и оставила его ради какого-то диджея в Остине. Сесил говорит, что они собираются перебираться во Флориду.

Когда он нанимал меня, несмотря на тюремный срок, он сказал: «По правде говоря, я уже и не чаял, что смогу найти парня, который говорит на нормальном английском языке».

Ему был нужен работник, который жил бы здесь же, на месте, отсюда и комната. И хотя теперь он тоже живет в пансионате и я ему не очень нужен, комната за мной сохранилась. Кроме того, он разрешает мне держать Сэйдж, хотя домашние питомцы в мотеле запрещены. Я считаю его вполне порядочным парнем.

– Ты видел, что творится с ураганом? – спрашивает Сесил, пожевав свою ввалившуюся щеку.

– То же, что и каждый сентябрь. Никогда не знаешь заранее, что с ними произойдет.

– Согласен. Они собираются объявить чрезвычайную ситуацию. В ближайшие день-два всех эвакуируют.

– И именно тогда, когда все уедут, ураган вдруг превратится в простой шквалистый ветер, дующий со стороны острова Падре.

– И все равно я жутко дергаюсь. С самого Нового Орлеана[56].

– Послушай, – облокачиваюсь на стойку, – я насчет той записки, которую ты мне оставил.

– Ах да. Ну, что, этот парень тебя нашел?

– Нет. Расскажи мне о нем.

– Знаешь, такой весь из себя официальный. В костюме, и смотрится профессионалом. Голос низкий. Спросил, не живешь ли ты здесь. Назвал твое имя. Спросил, не работает ли у меня Рой Кэди.

Пластинки, скрепляющие мой череп, саднят, и все разрозненные утренние мысли вдруг складываются в четкую мозаику.

– Я был в «Морском коньке». Рано ушел.

– Я так и подумал. Хотя ему ничего не сказал. Я ведь ничего не знаю. Этот парень не захотел ничего передать, и это мне не очень понравилось.

Он толкает ключи от дома в мою сторону.

– В одной из стен холла – дырка. Будь другом, заделай ее для меня. – Его темные волосы стали слишком тонкими, чтобы носить такую растрепанную прическу, а мешки под глазами делают его старше, чем он есть на самом деле. – Краска в пикапе. Я и шпаклевку купил. Для дыры. Буду тебе очень благодарен.

– Конечно, все будет в порядке.

– Я все думаю об этом парне, – говорит мой босс, складывая газету. – Что-то мне в нем не понравилось. Может быть, он долги вышибает? Юристы иногда таких нанимают. Поэтому я не сказал ему, где ты можешь быть.

– Я никому никаких денег не должен.

– Да ты просто счастливчик. – Сесил включает телевизор рядом со стойкой. Он не знает, что у меня хватает долгов и помимо денег.

– А как он выглядел?

– Я же тебе уже сказал. Такой немного грузный. Волосы зализаны назад. Выглядит достаточно жестким. Ты хочешь, чтобы я ему что-то передал, когда он вернется?

– А он что, сказал, что вернется?

– Когда я спросил его, не хочет ли он что-нибудь передать, он сказал, что попробует заглянуть попозже. Мне это не понравилось. Вообще, у него какие-то подозрительные манеры.

Сесил смотрит прогноз погоды по телику и чешет свой безвольный подбородок. Я беру ключи и собираюсь идти, но останавливаюсь.

– Скажи, что меня нет. Даже если я буду на месте. Просто предупреди меня, если он придет еще раз. И постарайся узнать его имя.

– Он кто-то из тех, кого ты знаешь?

– Я даже не представляю, кто это может быть.

– Ну, хорошо. Так не забудь про дырку, ладно?

Я покидаю кабинет и иду к маленькому навесу, где у нас находится склад. Достаю два больших пластиковых покрывала, валики, смеситель для краски и несу все это к пикапу Сесила. Он позволил мне попользоваться им, пока я буду заниматься его домом. Я думаю о бродягах и о тех специалистах, которые разыскивают без вести пропавших, и о том, как человек в «Ягуаре» достает мобильник и сообщает своим хозяевам, что нашел меня. И я опять задумываюсь, пошлют ли они еще кого-нибудь на подмогу.

Прежде чем отправиться, я выключаю ороситель во дворе. На конце у него такая штуковина, по виду напоминающая пистолет, и когда я вижу ее в своих руках, по спине у меня пробегает дрожь.

Обе руки трясутся.

Я пристраиваюсь под навесом и выкуриваю полкосячка, надеясь, что это меня успокоит и я забуду о своей паранойе. Однако результат получается двойственный: с одной стороны, я свыкаюсь с мыслью о том, что мой конец будет ужасен и унизителен, с другой – смотрю на неизбежность этих страданий с невозмутимостью последователя религии дзен[57].

Наверное, мне надо купить пистолет.

Наверху, у себя, я роюсь в шкафу до тех пор, пока не нахожу охотничий нож фирмы «Ремингтон»[58], который я выиграл в карты лет семь назад. У него семидюймовое лезвие с зазубринами возле самой рукоятки. Большим пальцем я провожу по лезвию. Мне кажется, что он слегка затупился, и, достав точильный камень, я начинаю его точить. Занимаюсь я этим до тех пор, пока лезвие не становится таким острым, что кровь проступает на моем большом пальце от простого прикосновения к нему острием. Я кладу нож в один из карманов моего рабочего комбинезона, проверяю в окно парковку на предмет черного «Ягуара» и спускаюсь вниз.

Я выезжаю на пикапе Сесила из Спэниш Грант и следую вдоль пляжей до мыса Сант-Луис на дальнем западном конце города. Проезжаю бухту Лафитта и вспоминаю о безрассудной смелости тех лет и о кострах, полыхавших тогда на побережье. И, конечно, вспоминаю Рокки.

Наверное, этот дом – самая дальняя точка, до которой я добираюсь за последние пять лет. Ведь, за исключением тех случайных вечеров в «Файнест Донатс» и «Морском коньке», когда мне необходимо быть среди людей, чтобы не поддаться соблазну и не купить себе бутылку, я обычно сижу дома. Даже во время эвакуаций из-за ураганов я все равно оставался дома и смотрел из окна, как шторм хлещет по низким облакам сорванными с деревьев листьями и потоками дождя. Я отгоняю мысль о том, чтобы отправиться на пикапе Сесила в Монтану или Вайоминг, или на Аляску.

Наверное, именно тогда я признался самому себе, что никуда с места не сдвинусь.

Сесил живет в бунгало, построенном на приподнятом фундаменте и выкрашенном в пшеничный цвет. Двор у него неухоженный и заросший. С моими руками и хромой ногой мне требуется несколько минут, чтобы занести все материалы внутрь. Дом пуст, все шторы сняты, и свет падает на пол через широкие окна большими белыми квадратами.

Я расстилаю пластик и заклеиваю газетами деревянные панели в гостиной. Эти пустые комнаты с льющимся светом цвета пудры вызывают у меня странные чувства. Такой белый и равнодушный свет. Конечно, это дом не для одного человека. Здесь должна жить большая семья. Я хожу по комнатам, и моя левая шаркает по полу, издавая скрипучий звук. Я двигаюсь в потоках этого белого света и думаю о тех вещах, которые читал о том или ином великом художнике. О том, как качество света может все изменить – не только то, что вы видите, но и что вы чувствуете, глядя на картину.

Я читал, что некоторые жертвы инсульта видели очень яркий белый свет, который исходил прямо из их мозга. Именно так я бы описал яркий свет, заливающий эти пустые комнаты.

Я жду их весь день. Каждый раз, когда раздается хлопок двери, я хватаюсь за нож в кармане своего комбинезона. Когда день заканчивается, я кругами возвращаюсь назад в Найтс-Армз, пытаясь засечь черный «Ягуар». Добравшись, разгружаю краску, возвращаю Сесилу ключи и взбираюсь к себе.

Как всегда, раздевание занимает у меня какое-то время, потому что моя левая совсем не хочет сгибаться. Я докуриваю остаток своего дневного косяка, надеваю ветровку и зову Сэйдж на прогулку на берег.

Однако, спустившись до половины, я останавливаюсь и взбираюсь назад по лестнице, чтобы захватить охотничий нож.

Из-за облаков на берегу не так уж много людей. Несколько человек смотрят на меня, а потом отворачиваются. Я бросаю жирафа Сэйдж в прибой, и она кидается за ним. Какие-то детишки смеются и бегут за ней, когда она возвращается ко мне. Увидев меня, они останавливаются. Солнце уже почти село, и воздух становится чуть прохладнее. Трое детей смотрят на меня от подножия дюны, наблюдая в то же время за Сэйдж. Думаю, они пытаются решить, стоит ли собака того, чтобы заговорить со мной. Наконец самый маленький, с волосами пшеничного цвета, кричит мне:

– Как зовут вашу собаку?

– Сэйдж.

– А он не кусается?

– Это девочка, – отвечаю я. – Иногда она кусается, а иногда – нет.

Малыш смотрит на своих друзей и начинает взбираться на дюну. Двое других, мальчик и девочка, которые старше и выше его, с опаской двигаются за ним. Люди собираются уходить с пляжа, складывают свои вещи и топчут замки, которые построили их дети. Дети окружают Сэйдж, которая вертится от одного к другому в то время, как они со всех сторон пытаются погладить ее. Я слышу их смех и сжимаю в кармане рукоятку ножа, придерживая его так, чтобы он не вывалился на песок.

– А что случилось с вашим глазом? – спрашивает блондинистый мальчуган.

– Саттон! – подает голос девочка. – Это так невежливо.

Я улыбаюсь ей, думая о другой девочке, и отвечаю:

– Ничего. Давным-давно я попал в аварию.

– Тогда же вам и лицо разбило?

– Саттон! – Девочка старается обнять Сэйдж, но собака все время уворачивается.

– Да, это была та же самая катастрофа.

– Больно было? – спрашивает малыш.

– Не помню, – отвечаю я.

Я дважды обхожу вокруг Найтс-Армз, начиная за три квартала от мотеля и постепенно сужая круги, пытаясь на улицах или парковках найти черный «Ягуар» и обращая внимание на мужчин в других роскошных машинах, на мужчин в солнцезащитных очках, на тех, кто может наблюдать за моим домом. Стены отеля покрыты бежевой штукатуркой, и построен он на высоком кирпичном фундаменте. Придя к себе, я опустошаю свой крабовый мешок в раковину и бросаю крабов, которых собрал утром, в кипящую воду. Воздух, скопившийся под их панцирями, вырывается наружу со звуками, похожими на тонкие человеческие голоса.

Когда крабы готовы, я выключаю плитку, но голода не ощущаю. С каждым днем я ем все меньше и меньше. Такое впечатление, что еда мне просто больше не нужна. Я готовлю себе еще одну дозу дури и беру книгу об альпинистах. Иногда, если повезет, чтение помогает убить время.

Привычка читать, которая выработалась у меня за последние двадцать лет, не делает меня ни на йоту лучше. Просто это мой способ проводить время, потому что пить я больше не могу.

Сегодня мне не везет. Сегодняшняя книга заставляет меня все глубже и глубже погружаться в воспоминания. Я вспоминаю ощущение от спины Рокки, которую я обнимал, когда мы танцевали в том ковбойском заведении в Энглтоне и все прожектора светили на танцпол. Затем докуриваю косяк и бросаю одного краба в миску Сэйдж. Я хорошо слышу, как за окном дует горячий ветер и ревет океан.

Я думаю о мужчине в «Ягуаре» и всем сердцем надеюсь на худшее. Надев куртку, прячу нож в высоком ковбойском сапоге.

В «Морском коньке» обычно собираются постоянные посетители, которые торгуют, работают в профсоюзах, а также старые рыбаки, просоленные насквозь ловцы креветок и операторы механических лебедок для подбора сетей. Они приходят сюда со своими женщинами и располагаются вокруг столов, сделанных из кабельных катушек. На стенах заведения развешаны старые сети, скалится череп аллигатора в солнцезащитных очках, а заднюю стену украшает чучело гигантской морской щуки, растянувшееся на целых девять футов. Люди бросают на пол орешки и клешни ракообразных для светлого лабрадора, который вылезает из-под бильярдного стола всякий раз, когда кто-то делает заказ на еду. В помещении стоит запах красного перца, рыбы и пива, смешанный с запахом влажных опилок и парфюмерии. Лампы в «Морском коньке» закрыты призматическими стеклами, которые делят свет на лучи различного спектра, освещающие окружающие вещи. Парни из «Файнест Донатс» не приходят сюда, дабы не подвергаться искушению, хотя пончиковая и находится всего на расстоянии одного квартала. Мне иногда нравится, накурившись там, приходить сюда и располагаться с краю стойки со стаканом молока и пачкой «Кэмела». В это заведение приходят только бедняки, лжецы и неудачники.

– Обезжиренное или натуральное? – спрашивает Сара.

– Да чего уж там, давай натуральное.

Ее гримаса заставляет меня задуматься, не слишком ли я высокомерен с ней. Она работает здесь шесть дней в неделю, и ее большие руки постоянно двигаются между холодильником и баром. Кроме того, ей еще приходится выслушивать истории посетителей и присматривать за стариками, которые пьют здесь целыми днями.

Лица вдоль стойки пропадают в тени или становятся странно резкими, когда люди поднимают головы, чтобы посмотреть на голубой экран телевизора, висящего на стене над баром.

Сейчас по ящику показывают компьютеризированную карту погоды. На ней видно, что у побережья Техаса, в Мексиканском заливе, появилось яркое вращающееся пятно красно-пурпурного цвета, похожее на отпечаток пальца Создателя, если бы Он захотел оставить свой отпечаток. Все обсуждают увиденное.

– Может быть очень хреново.

– Досюда не дойдет.

– А может, и дойдет.

– Даже близко не приблизится. Ставлю сотню против твоей сотни.

– Да пошел ты. «Сотню». Да как ты вообще можешь говорить мне такое…

Однако ураган гораздо ближе, чем этого хочется присутствующим. Назвали его Айк. Болты у меня в костях ноют, и очень скоро глазное давление тоже поднимется, поэтому я решаю уйти.

У двери я останавливаюсь. Я вижу его через решетчатое стекло. Черный «Ягуар» с темными стеклами припаркован между Фордовским пикапом и какой-то японской машинкой, мордой к входу в бар. Из него выбирается мужик в костюме. Выглядит он здоровым и, по моему мнению, на этот раз он не будет ждать, когда я выйду.

Поэтому я рысью пересекаю холл и направляюсь к туалетам, туда, где находится задний выход. Выхожу через него и иду на восток пару кварталов, затем разворачиваюсь и прячусь за старой телефонной будкой, откуда мне удобно наблюдать за машиной на парковке перед баром. На парковку въезжает грузовик, и в свете его фар я вижу, что «Ягуар» пуст.

Пригнувшись, я достаю нож из сапога и прячу его на груди. Теперь мне надо длинным окружным путем добраться до Найтс-Армз. Там я соберу вещички, подхвачу Сэйдж и куплю нам билет на автобус или до Карсона, или до Эурик-Спрингз, или до Биллинга. Но, наблюдая за машиной, я понимаю, что этого не произойдет. Я чувствую нетерпение, и во мне растет обида. Пусть же все заканчивается поскорее. Пусть, наконец, этот нарыв лопнет. Неожиданно мне начинает нравиться идея быстрой смерти в последней, открытой и решающей схватке. И я решаю вернуться к машине.

Я подбираюсь к ней со стороны багажника. Нервы мои натянуты, сердце колотится, как смеситель для красок, и я сгибаюсь возле задней двери со стороны водителя. Пробую ручку, и, когда она поддается, быстро залезаю в машину. Пытаюсь хоть что-то увидеть в ней, хоть какую-нибудь улику, но она стерильно чиста, если не считать навязчивый запах одеколона. Поэтому я ложусь на сиденье и начинаю ждать. Достаточно быстро мужик выходит из бара и оглядывает стоянку. Когда он подходит к машине и устраивается на переднем сиденье, я прижимаю острие ножа к его шее как раз в тот момент, когда он вставляет ключ зажигания.

– Боже…

– Не поворачивайся и положи руки на руль.

Он повинуется. На его мясистых руках поблескивает пара золотых колец, а затылок аккуратно подбрит под скобку. Мужик он совсем не маленький, и очень скоро весь салон наполняется слишком сладким запахом его одеколона.

– Черт бы побрал вас, итальяшек, вместе с вашими чертовыми одеколонами.

Машина в хорошем состоянии и освещена только зеленоватой подсветкой панели приборов; нас окружает гладкая кожа, а по радио передают репортаж о каком-то товарищеском матче. В свете приборов я изучаю его лицо: пухлое, с квадратным подбородком, слегка чванливое. Я понимаю, что никогда не видел его прежде.

– Кажется, ты кого-то разыскиваешь, – говорю я. – Не оборачивайся.

– Рой Кэди?

– Заткнись. – Я нажимаю на нож, и он взвизгивает. – Мне надо, чтобы ты передал им – пусть приходят, я их жду.

– Минуточку…

– Я сказал – заткнись.

Он моргает, и из-под кончика ножа стекает капля крови.

– Ни звука, бродяга. Тебе надо только передать им мои слова. Ты должен сказать, чтобы они приходили. Я жду их здесь, и здесь же я их урою. – Не думаю, чтобы он услышал дрожь в моем голосе, а уж рукоятку ножа я держу крепко, чтобы нож не трясся. – Скажи им, что я их жду. Скажи им, пусть начинают веселье.

– Послушайте…

Но слушать я не хочу, поэтому так нажимаю на нож, что он затыкается. Я задыхаюсь в этой роскошной машине, заполненной вонью одеколона.

– Передай им то, что я тебе сказал. – Второй рукой я нажимаю на дверную ручку. – Если я тебя еще раз увижу, то выколочу все твои зубы через затылок и скажу, что это была самозащита.

Я выскакиваю из машины и со всей доступной мне скоростью ковыляю в тень, а человек в машине что-то мне кричит, но его слова относит ветер. Сердце мое колотится так сильно, что у меня болят ребра, а металл в моей глазнице ноет. Держась в тени и передвигаясь по темным аллеям, быстро пересекая пятна света от фонарей, я добираюсь до Найтс-Армз быстрее «Ягуара».

Взобравшись по ступенькам, захлопываю за собой дверь своей комнаты. Весь пол в кухоньке засыпан крошками крабового панциря, а воняет в ней, как в доках. Я сбрасываю куртку и, не зажигая света, падаю на кушетку. Сэйдж поднимает голову со своей подушки и тихонько скулит. Она думает, что я расстроился из-за грязи, которую она устроила, и мне приходится погладить ее, чтобы успокоить.

Единственный источник света находится над плитой на кухоньке. Я сижу на кушетке, уставившись на безжизненный серый экран телевизора и на стенку из книг. Машинально я вожу большим пальцем по лезвию ножа, и от этого порез на пальце становится все глубже и глубже.

Я так и не услышал, что тот человек кричал мне.

Снимаю бриджи и кладу челюсти в раствор мятной воды. Какое-то время я наблюдаю за ними, и мне кажется, что они похожи на призраки.

Выпрямившись, я сижу на кушетке и бесцельно вожу ножом по подбородку.

Я слежу за дверью. Они ее, конечно же, выбьют, когда придут.

Из моего большого пальца течет кровь.


* * * | Остров пропавших душ | Часть V