home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть II

Некоторые вещи пережить невозможно, поэтому ты вроде бы и не живешь после них, хотя и не совсем еще умер. Все, что происходило со мной в мае 1987 года, все еще продолжается, только с того дня прошло уже двадцать лет, и все это стало историей. На улице стоит 2008 год, и я выгуливаю свою собаку. То есть пытаюсь выгуливать. Хожу я медленно и не очень твердо.

Сегодня утром я получил записку. Сесил написал, что меня разыскивает мужчина. Сесил владеет мотелем, в котором я снимаю свою конуру и заодно подрабатываю мастером на все руки.

Здесь и дальше на юг красновато-коричневый туман на побережье кажется бесконечным. Его грязноватый цвет заставляет меня вспомнить о песчаных бурях, которые зарождаются далеко в заливе, как будто прямо за горизонтом находится пустыня. Когда наблюдаешь за креветколовами, плоскодонками и супертанкерами, которые появляются из этого тумана, то кажется, что это другая действительность проникает в нашу и что все это неразрывно связано с историей этого места.

Одним из основных уроков истории является тот, в котором говорится, что пока ты окончательно не умер, ты еще не полностью обрел себя.

А я все еще живу.

Сэйдж бегает вокруг меня кругами и лает, но я двигаюсь недостаточно быстро для нее, поэтому беру набивную игрушку-жирафа и бросаю ее в полосу прибоя, наблюдая, как собака бросается за ней. Она прыгает и резвится на мелководье, а я смотрю на нее с берега. С рассветом появляется туман, и начинают петь птицы. Низкие звуки корабельных сирен пробуждают мир к новому дню. Сентябрь, самая середина сезона ураганов. Облака свинцового цвета, скручивающиеся в спирали, напоминают сахар-сырец.

2008 год.

Ужасный год.

Моя левая нога все время подгибается в сторону, как будто хочет от меня убежать. За мной остается неровный след. Песок в Галвестоне грубый и серый, хотя иногда в нем попадаются оранжевые и желтые вкрапления; пляжи по утрам совершенно пустынны, поэтому Сэйдж свободно носится по всему берегу, держа в зубах успевшего сваляться комками жирафа. Я провожу языком по своему керамическому мосту и вспоминаю.

Записку Сесил приклеил к двери моей комнаты, и ее содержание звучит в моем сознании, как багровый вечерний прибой:


Рой,

какой-то крутой в костюме разыскивает тебя. Своего имени он не назвал.


Наверное, мне стоит вернуться назад и начинать паковать вещи. Двигаться еще дальше на запад. Маловероятно, что они ищут меня через столько лет, но кто еще это может быть? Возможно, сейчас, по прошествии двадцати лет, какой-нибудь умник стал просматривать старые книги и решил привести в порядок старые дела? Может быть и так.

Я вспоминаю свою жизнь и вынужден признать, что с добрыми намерениями меня никто искать не будет. Живот мой напрягается от ощущения скорой развязки.

Из-за этой записки я сегодня думаю о Рокки больше, чем обычно.

Я вспоминаю, как она рассказывала о себе в том баре в Энглтоне, а зеленые и бордовые огни танцпола мелькали в ее глазах, и ее лицо перед моим мысленным взором становится все ярче и рельефнее, как это всегда происходит, если я вспоминаю, как она мне что-то рассказывала.

Она рассказывала мне, как ей было четыре или пять лет, и она спала на заднем сиденье машины, на которой какой-то мужчина привез ее мать в лес. Там было множество грузовиков, припаркованных вокруг двух жилых трейлеров. И ее мать не возвращалась до самого утра. А потом она вышла из трейлера, и краска была размазана по ее лицу, и мужчина отвез их назад домой, и никто не произнес ни слова.

Сэйдж подбегает ко мне и отряхивается от воды. Я спускаюсь к воде по узкой бухточке рядом с заброшенным пирсом, спускаюсь туда, где я расставил свои краболовки. Ноги мои напряжены, а мокрый ветер причиняет боль моим рукам, которые я непроизвольно сжимаю, как когти. Когда я где-то расплачиваюсь, люди всегда обращают внимание на мои руки. Пальцы на них искривлены, а суставы раздуты, как пузыри.

Конечно, я бы мог убежать и начать все сначала. Но покой от прогулки с собакой и сбора краболовок – это те маленькие радости, которые я еще могу позволить себе этим утром.

Это то же самое побережье, на котором люди Кабесы де Вако[27] пристрастились к каннибализму и на котором пираты Аури, Мина и Лафитта[28] нарушали закон. Именно здесь Лафитт, который построил крепость Кампечи, управлял своими рабами, шлюхами и салунами. Здесь же он служил губернатором до тех пор, пока неосмотрительно не обстрелял американский корабль, после чего ему пришлось срочно сматывать удочки. Но перед тем как смыться, он устроил на острове четырехдневную оргию. Виски лился рекой, а женщин никто и не считал. Когда утром бредешь по туманному берегу, а воздух полон запахов соли и гниющих водорослей, кажется, что это место все еще не оправилось от похмелья после всей этой истории.

Я вспоминаю, как Рокки, держа меня за руку, рассказывала мне про тот лес и про себя, совсем крошку, в том лесу, и думаю, как ее история странно переплелась с историей острова. Эти истории овеществились в побережье. Я читал у одного писателя, что история может кого-то спасти. Дерьмо собачье. Ничего подобного.

Но что-то история вполне может сделать.

Мне, например, она помогла убить уйму времени за последние двадцать лет. Больше половины из которых я провел в тюрьме.

Чуть дальше – кипарис, из которого сделан пирс, полностью сгнил, доски провалились и теперь торчат в этом тумане бронзового цвета. Несколько чаек восседают на обломках в самом конце сооружения, выставив свои белые грудки, как маленькие президенты во фраках. Крабы-песчаники разбегаются от моих ног. Успокаивающие, ритмичные звуки прилива. Сейчас можно видеть, как там, далеко в заливе, возникают ветра – небо начинает медленно колебаться, как будто в нем работает гигантская маслобойка. Из-за погоды мне кажется, что винты в моей черепушке сегодня закручены сильнее, чем обычно.

Я стою под пирсом, и от того, как подпорки сходятся в его центре, он начинает напоминать мне залитый водой собор. Я вздрагиваю, сжимаю руками конец веревки и вытягиваю проволочную ловушку; пенная пленка покрывает мои теннисные туфли. Я переворачиваю ловушку и вытряхиваю из нее в матерчатый мешок четырех голубых крабов. Потом опять завязываю ловушку и забрасываю ее в прилив. Крабы вертятся и толкаются в материю мешка, и плотная мешковина натягивается, а я понимаю, что теперь думаю о Кармен. Вместо этого пропитанного солью воздуха я чувствую вкус ее ментолового «Кэмела» и запах духов «Чарли».

Выбравшись на берег, я останавливаюсь вместе с Сэйдж, потому что дальше, за пирсом, почти на границе тумана, вижу группу дельфинов-афалин, которые изящно выпрыгивают над поверхностью океана. Сэйдж кладет свою игрушку у моих ног и опять начинает отряхиваться. У этой стройной собаки, австралийской овчарки с бледно-зелеными глазами и вечно висящим языком, очень любопытная и жизнерадостная натура. Мы несколько секунд стоим неподвижно, потому что я надеюсь увидеть дельфинов еще раз, но мне это не удается. Кусты ежевики и чертополоха вгрызаются в дюны, и баржа, вышедшая из тумана и направляющаяся к каналам, медленно проплывает перед моим здоровым глазом. Я раздумываю над тем, почему Сесил назвал мужчину крутым. Я раздумываю над тем, какие конкретно вопросы он задавал по моему поводу.

Я могу убежать. А могу остаться и ждать. Как говорится, «с открытым забралом». Мне вдруг приходит в голову, что это совсем не плохой способ умереть. А самое главное – давно пора. Но затем учащенный пульс и лихорадочные мысли приводят меня в состояние полной мобилизации, как будто я, наконец, проснулся. Я бросаю игрушку Сэйдж вперед и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свои кривые следы. По тому, как сейчас согнуты моя спина и шея, никто не подумает, что когда-то во мне было шесть и три[29] роста. Повязка на моем левом глазу придает мне странное сходство с пиратами, которые когда-то управляли этим островом. Моя тень, которая движется впереди меня, достаточно перекошена, чтобы превратиться в подобие тщедушного, ракообразного существа, которое выбралось на берег вместе с приливной волной. И которое тащится вперед вместе с историей.

После того как я заканчиваю проверять краболовки, мы с Сэйдж идем через пару парковок прямо к пончиковой. Атмосфера в «Файнест Донатс» так же напряжена, как и я сам. Роджер лишь слегка гладит Сэйдж, да и то только после того, как она пару раз настойчиво тыкается в него носом. Он смотрит то на шахматную доску, то на лицо Дикона. Челюсть у Дикона здорово отвисает, глаза у него полуприкрыты опущенными веками, длинные руки висят как плети, а черен он до такой степени, как будто его смазали «Шинолой»[30] и хорошенько отполировали. Дикона не было видно последние несколько дней, и вот он появился опять, на самом рассвете: и прямо от двери я почувствовал, что от него несет джином и мочой.

«Файнест Донатс» – последние арендаторы в западной части небольшого торгового центра, который отделяет от Сивол-бульвара гораздо большая по размерам торговая галерея, располагающаяся на юге. Пиццерия, располагавшаяся рядом с пончиковой, закрылась уже несколько месяцев назад, поэтому здесь остались только аптека и табачная лавка, принадлежащие владельцам самого торгового центра. Чаще всего на продуваемых всеми ветрами парковках центра можно видеть только песчаные наносы и заброшенные объявления. Только что прошла годовщина 9–11[31], и небольшой плакат перед магазином гласит, что «мы никогда не забудем». Именно этим, на мой взгляд, мы здесь и занимаемся целыми днями – сидим и стараемся не забыть.

– Теперь надо начинать все по новой, – говорит Роджер Дикону. – С самого начала. Ты отдал мне инициативу – и что, считаешь, что это было необходимо?

Я смотрю на Эррола, который стоит за прилавком и дует на свой кофе. Его поднятые брови говорят мне о том, что нервная атмосфера присутствует в пончиковой с самого утра. Один из трех кофейников уже пуст, а в пепельницах уже немало окурков, поэтому мне интересно, когда же они начали игру. Игра, кажется, приостановилась, и перед Роджером стоит целая коллекция фигур Дикона.

– Все начинается с того, что ты сам себе говоришь, что ты бессилен, – говорит Роджер Дикону, закуривая новую сигарету. Первую затяжку он запивает глотком черного кофе и складывает свои пухлые руки на столе. У Роджера небольшие усики, подстриженные в соответствии с армейским уставом, и то, с какой легкостью на его лице появляется выражение разочарования, говорит о его тиранических наклонностях. Дикону, который явно ошеломлен, я совсем не завидую, поэтому подхожу к Эрролу и кладу своих крабов на прилавок.

– Поэтому надо начинать все сначала, – внушает Роджер Дикону. – Снова и снова. Несмотря ни на что.

Дикон кивает, а по его щеке медленно катится слеза. Он берет чашку с кофе двумя руками и не спеша подносит ее к губам, как будто в чашке у него не кофе, а вино для причастия. Выражение стыда и растерянности, которое я вижу на его лице, напоминает мне о Рокки.

Согбенная шея Дикона отражается в стеклянном прилавке, который повернут к фасадной части магазина, и эта раскаивающаяся тень падает на пончики и пирожные, освещаемые флуоресцентными лампами. Я все думаю о записке Сесила, о мужчине, который спрашивал обо мне, и о том, послали ли они одного его или нескольких. Я бы послал нескольких.

Эррол качает головой и закрывает газету, которую он открыл на странице, посвященной скачкам.

– Больше я в паддок не пойду, – говорит он, обращаясь ко мне. – Стоящей женщины там все равно не найдешь.

Я устраиваюсь между ним и шахматным столиком, и Сэйдж, выписав несколько восьмерок между моими коленями, укладывается у моих ног. Дикон смотрит на меня и пытается улыбнуться. Я замечаю, что на лбу у него свежая царапина, а в глазу небольшое кровоизлияние. Он вырос в этом городе и получил баскетбольный грант для поступления в Техасский технологический[32]. Потом работал в «Уол-Марте»[33], но его сегодняшний утренний аромат говорит за то, что больше он там не работает. Меня он иногда называет капитаном Морганом, из-за моей повязки.

– Как дела, Дикон? – спрашиваю я.

– Неплохо, неплохо.

Он дует на кофе в чашке. От него так воняет джином, что этот запах перебивает запах кофе, пирожных и даже сигарет. Все мы здесь на этой программе. Хотя у меня, например, нет выбора – не могу пить, ни на работе, ни дома, – но я все-таки прихожу сюда ради того, чтобы послушать истории. Только это и заставляет меня вообще выходить из своей комнаты.

– Ну что же, может быть, начнем?

Роджер сверяется со своими часами, напоминает нам о двенадцати шагах[34] и спрашивает, кто хочет начать. Все поворачиваются к Дикону, он начинает говорить, но потом подносит сжатый кулак ко рту и отрицательно качает головой. По его щеке стекает еще одна беспомощная слеза.

– Я не знаю… Если прямо сейчас… То есть я хочу сказать… – произносит он, запинаясь.

Мне хочется ему помочь и, вздохнув, я говорю:

– Пожалуй, я могу начать.

Всех это немного удивляет. Роджер и Эррол внимательно смотрят на меня.

– Меня зовут Рой. Я алкоголик. Не пью я больше девятнадцати лет.

Все они говорят мне «привет», как будто мы встречаемся впервые. Теперь я смотрю на Дикона.

– Увидев тебя сегодня, я кое-что вспомнил. Вспомнил девушку, которую знавал много лет назад. Мне кажется, что сегодня я все время о ней думаю. Она прожила нелегкую жизнь.

Матерчатый мешок на прилавке дергается и шевелится. Мы приходим сюда рассказывать свои истории. Нам это необходимо, чтобы прошлое не поглотило нас. Все ждут, что же будет дальше.

– Я и сейчас о ней думаю. Сегодня кое-что случилось – утром я получил записку. И это заставило меня вспомнить об этой девушке…

На какую-то секунду мне кажется, что сейчас я расскажу им все, но я останавливаю себя. Все, тем не менее, ждут продолжения, и я немного рассказываю им о Рокки.

Она сама говорила мне, как по пути из школы ей приходилось долго идти пешком от того места, где останавливался школьный автобус. И идти ей приходилось по длинному подземному переходу, который был весь покрыт странными граффити и на противоположном конце которого обычно тусовались старшие мальчишки, покуривая и попивая пиво. И когда она их там видела, то ей приходилось ждать в темноте этого перехода, пока они не уйдут и путь не освободится. Однажды ей пришлось ждать так до полуночи, а когда она пришла домой, никто и не заметил, что она так опоздала. Тогда ей было всего тринадцать.

Заикаясь и останавливаясь, я рассказываю эту историю и вижу на лицах всех слушавших откровенное недоумение, хотя они и благодарят меня. Наверное, это одна из тех историй, на которые никто не знает, как реагировать. Люди просто не понимают их смысл.

Ведь весь смысл этой истории был в том, как она ее рассказывала, как отворачивала лицо во время рассказа, как бросала на меня короткие взгляды, чтобы убедиться, что я ее слушаю. Смысл был в ее неторопливых, хорошо взвешенных словах.

Я знаю, что для всех нас, членов группы АА, собиравшихся в пончиковой, такие откровения были возможностью разложить по полочкам наше прошлое, превратить годы вины и деградации в кубики, которые можно удобно расположить на полке, а затем иногда брать и пользоваться в безопасности.

Я, например, никогда не рассказывал свою истинную историю.

После меня Эррол рассказывает о том, как проиграл кучу денег на воскресных скачках. Мы все благодарим его.

Наконец Дикон набирается смелости и рассказывает нам о старом друге, которого встретил на работе и который предложил пойти пропустить по маленькой, и когда он, наконец, делает это признание и вытирает глаза, мы все благодарим его.

Когда все это заканчивается, все тянутся к кофе, а я вспоминаю про книжку у себя в кармане. Достав тонкую книжку в бумажном переплете, протягиваю ее Роджеру. Это книга о двух боксерах из Южной Калифорнии, которую я брал у него почитать.

Книга, кажется, заинтересовала Дикона, потому что он берет ее со стола и начинает читать отзывы на задней обложке. Роджер явно раздражен. Когда его руки по локоть покрыты мукой и сахаром, то на них почти невозможно разглядеть его морскую татуировку на левом предплечье. Сейчас же, когда руки у него чистые, на левой виднеется что-то зелено-синее, скрытое под густыми волосами и по форме отдаленно похожее на якорь.

– Нам надо запланировать поход по девочкам, – говорит Эррол. – В эту игру надо играть постоянно. Кто со мной?

– А что ты можешь сказать вот об этом? – Дикон показывает книжку Роджеру.

– Мордобой, – отвечает тот.

Эррол качает головой, натягивает свою бейсболку почти на нос и открывает газету. Он стал участвовать в этих встречах вскоре после меня, и рассказывал он в основном о переходах через песчаные равнины и о том, как он перевозил грузы через пустыни и необитаемые территории, о поездках по обледеневшим дорогам в Канаде и мотании по трассам на юго-западе. Когда он говорит с тобой, то все время грызет ногти, а глаза его все время смотрят вниз, как будто просят прощения за эту привычку. Я видел его автопоезд, но не знаю, когда он последний раз что-то на нем перевозил.

– Надо чтобы от тебя исходило чувство спокойствия и доброжелательности, – говорит Эролл, вновь закрывая газету. – И потом, надо все время показывать им, что ты их внимательно слушаешь, даже если они несут полную ахинею.

– Думаю, что так ты дойдешь до того, что в какой-то момент начнешь мечтать об одиночестве, – произносит Роджер.

Роджер был женат целых три раза, а пончиковую он купил по пьяни в самом конце своего последнего запоя, который у него случился в 92-м. Они с Эрролом начинают обсуждать новый ураган, который сформировался около Кубы несколько недель назад и теперь гуляет вдоль мексиканского побережья. Теперь каждый второй ураган получает мужское имя, поэтому этот был то ли Иван, то ли Иззи, то ли еще как-то.

– Может быть очень плохо.

– А может и пронести.

– А ты видел его в новостях?

В этот момент входит Леон, и колокольчики на входной двери весело звенят.

– Прошу прощения за опоздание, – извиняется он. – А кто здесь бегает от алиментов?

– Переверни табличку, сделай милость, – просит Роджер.

Леон оборачивается и поворачивает табличку надписью «ОТКРЫТО» наружу.

Когда он опять поворачивается лицом к прилавку, Роджер говорит ему:

– А мне казалось, что твоя бывшая вышла замуж.

– Да я не о себе. Но за кем-то из вас, ребята, точно секут.

– Что? – переспрашивает Эррол.

Леон облокачивается на прилавок и вытягивает ноги, наслаждаясь тем, что может первый сообщить нам новую информацию.

– Там какой-то чувак следит за магазином. На другой стороне парковки. Я увидел его, когда шел по дороге.

Я встаю и подхожу к окну. Сэйдж идет за мной.

– Вот что значит нечистая совесть, – замечает Леон, кивая на меня.

Выглянув из окна, я вижу одинокий черный «Ягуар», стоящий в дальнем конце парковки. Внутри него находится мужчина в очках, который явно наблюдает за пончиковой. Просто больше в это время дня здесь наблюдать не за чем.

– Ну, и что там такое? – спрашивает Роджер.

– Он прав. – Я отхожу от окна. – Какой-то парень наблюдает за твоим заведением. – Подхожу к прилавку и забираю свой мешок для крабов.

– Что это с тобой? – спрашивает Леон.

– Да ничего. Просто надо уйти пораньше, – объясняю я ему. – Босс попросил покрасить здание. – Щелчком языка я подзываю Сэйдж. Она поднимает свою игрушку с пола и весело машет хвостом у моих колен.

Теперь уже все они наблюдают за мной.

– Через несколько дней сюда может прийти ураган, – удивляется Эррол, – а он хочет покрасить дом?

Я пожимаю плечами и прохожу мимо прилавка прямо на кухню. Голова моя раскалывается, и я не могу думать ни о чем, кроме записки Сесила.

– Ты куда? – спрашивает Роджер.

Но я уже, как рысь, проскочил через вращающуюся дверь.

– Хочу выйти через заднюю дверь, – отвечаю я куда-то в пустоту.

С колотящимся сердцем я прохожу по аллее за «Файнест Донатс» и начинаю взбираться на песчаный гребень на границе с бизнес-парком. Я тяжело дышу. Вспоминаю о том, как двадцать лет назад вылетел из «Логова Стэна» и бежал по полю, слыша крики преследователей и чуть не проглотив собственный язык. Конечно, я могу сказать себе, что у человека в «Ягуаре» нет никаких причин преследовать меня, но оглянуться через плечо я все-таки боюсь.

Я так и не решил, что делать с этой паранойей. Бежать или оставаться. Из-за Рокки мне хочется остаться.


Часть I | Остров пропавших душ | Часть III