home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Бегство

Я отошла от окна спальни. Двое мужчин, один в костюме, другой в кожаной куртке, стояли на другой стороне улице возле табачной лавки. Тот, что в костюме, был не похож на испанца. До отъезда лучше вообще не выходить из дома. Наемные убийцы могли оказаться где угодно, выжидая удобного случая. Страшнее всего укромные места за колоннами в темном гараже, но избежать гаража я не могла. Тому, кто стоял на улице, ничего не стоило незаметно прошмыгнуть в гараж, когда оттуда выезжала машина. А спрятаться внутри было легко.

Зазвонил домофон. Я не шелохнулась. Через некоторое время позвонили опять. Я прижалась к стене, вслушиваясь в собственное дыхание. Оно отказывалось мне подчиняться. Неожиданно соседское радио забило мне уши поп-музыкой. Так что если был третий звонок, я его не услышала.

Сборы заняли часа два. Я заставляла себя сохранять спокойствие. Если начну спешить, все пропало. Вещи я отнесла вниз небольшими порциями, чтобы это не выглядело подозрительно. Никто не должен был догадаться, что я собираюсь бежать. Напротив, пусть все выглядит так, будто я надолго осела в городе и поэтому они могут не беспокоиться — никуда я от них не денусь.

Когда все вещи были уже в машине, квартира заперта и ключи отданы дворнику, я явственно уловила в гараже запах табачного дыма. Вероятность того, что они разгадали мои планы, была довольно велика. Правда, я прикрыла вещи пледом, который лежал в автомобиле, но догадаться, что под пледом лежит багаж, было нетрудно.

Какое-то время я стояла в темноте, прислушиваясь, потом меня охватило упрямство, я зажгла свет и побежала к автомобилю. Я испытала такое невероятное облегчение от того, что никто меня не перехватил, что забыла о страхе, пока ехала по узкой спирали наверх, на свободу.

Всю ночь лил дождь, и когда я выехала на мостовую, оказалось, что улица превратилась в реку. Я смутно помнила, что эта улица была проложена по старому руслу реки. Вполне возможно, кто-то открыл запруду на вершине холма и спустил воду, чтобы помешать мне уехать. Вода доходила до дверок машин, припаркованных вдоль тротуара. Но мои преследователи, очевидно, не взяли в расчет, что я поеду на «хонде CR-V». Она лишь чавкнула раз-другой, а вообще даже не заметила бурного потока воды. Преодолев столь серьезное препятствие, я уже не страшилась расстояния от Сиджеса до Осло.

Несколько часов я ехала, можно сказать, по раю, но постепенно ландшафт становился все суровее, и наконец начались белые известняковые горы, почти лишенные какой-либо растительности. Словно никто не счел эту землю достойной удобрения, воды и семян и оставил ее мыкаться тут с разодранной кожей, глубокими трещинами, обрывами и неразберихой внутренностей, вывернутых наружу под обжигающие лучи солнца.

По пути к Атлантическому океану мне предстояло пересечь испанское высокогорье. Ради безопасности я выбрала не самую короткую и, казалось бы, логичную дорогу. Поскольку я не знала, на каких машинах едут наемные убийцы, приходилось быть начеку, чтобы меня не обогнали не внушающие доверия лица, которые могли бы потом остановить меня где-нибудь впереди на пустынном отрезке дороги. Самое страшное из моих подозрений заключалось в том, что за этим преследованием стоит Фрида. Что она в помутнении рассудка и в известной только ей психологической игре предала меня. Способна ли она на такое?

Да, Фрида была способна на что угодно. Контролировать ее я была не в силах.

В конце концов мне пришлось остановиться у бензоколонки. Видимо, я на много миль опередила своих возможных преследователей, но в любом случае приходилось следить, чтобы бак всегда был полон. На бензоколонке было много машин и людей, поэтому я сказала себе, что бояться мне нечего. Я даже позволила себе помечтать, сидя под деревом. Оно было очень высокое, с недавно распустившимися похожими на сердечки листьями. Мне оно напомнило осину, но имело форму перевернутой швабры, нет, никакая это не осина. И, тем не менее, меня охватила головокружительная слабость, своего рода транс, от тоски по дому, я даже чуть не забыла зайти в уборную после того, как заправилась бензином.

Мысль о том, что Фрида и ее сообщники могут следовать за мной по пятам, не мешала мне тосковать по ней. По той, какой она была до безумия. Мне не хватало ее рассказов, которые сопровождали нас через всю Европу. Не хватало даже ее безжалостных высказываний по моему адресу. Я вглядывалась в дерево и пыталась вызвать в памяти образ Фриды, чтобы, если повезет, вырвать у нее хоть несколько нелицеприятных слов. Но это никак не получалось. Она отправила в издательство мою рукопись, стукнула меня по голове дверцей машины и ушла. Что полностью соответствовало ее характеру.

Ей, безусловно, было нелегко терпеть меня столько времени. Ведь приходилось отказаться от развлечений, лжи и любовных встреч. Не говоря уже о веселых выпивонах и рискованных выходках, ведя машину по шоссе на полной скорости.

Правда, в одном она ошиблась: я сумела собрать свои немногочисленные пожитки, отнести их в машину и без происшествий проехать между бетонными колоннами подземного гаража. Я сумела даже выехать на улицу, где был настоящий библейский потоп. И без особых трудностей нашла нужное мне шоссе. Только теперь я поняла, что оскорбительное Фридино сравнение меня с новорожденной вошью пробудило во мне силы, о существовании которых я даже не подозревала. Оказывается, не все можно безропотно проглотить.


Севернее Сарагосы возвышаются три горных массива с белыми, словно покрытыми эмалью, вершинами, упирающимися в небесный свод. До сих пор я долго ехала по лунообразному степному ландшафту. Здесь людям приходилось помогать Господу Богу с орошением. Удивительно, чего человек может достичь, обладая практической смекалкой и напористым характером. Кругом, насколько хватал глаз, я видела зеленые возделываемые поля. Я ехала слишком быстро, чтобы понять, что именно здесь выращивают. Различные оттенки желтого и зеленого подсказали мне, что здесь растет много видов растений.

В 28 милях от Бургоса с левой стороны шоссе появились ветряные мельницы. Покрытие шоссе блестело, как нефть на солнце, и уходило в будущее, как черта, проведенная по линейке. В Наварре горы повсюду грубо вторгаются в ландшафт. Не доезжая Логроньо, родины риохских вин, земля вздымается колоссальной волной, засаженной новыми виноградниками, пологие вершины заросли пиниями и повсюду разбросаны средневековые города. По обе стороны дороги зеленеют ухоженные оливковые рощи и ряды подстриженных живых изгородей, разделяющих полосы движения.

В одном месте на шоссе неожиданно показалось ползущее, похожее на ящерицу существо. На какую-то долю секунды мне почудилось, что мы с ним встретились глазами, но потом оно, спасая жизнь, метнулось в сторону. Фрида! — не удержавшись от сентиментальности, подумала я и решила, что теперь окончательно уже избавилась от всех преследователей.

Горы, дороги и без конца меняющаяся природа побудили меня открыть окна и петь псалмы. А возможно, меня побудили к этому пилигримы. Они шли по утоптанной тропе, часто параллельной с шоссе, небольшими группками, а иногда просто по двое. Обожженные солнцем, потные, с посохами и мешками. Я попыталась представить себе, что заставило их пуститься в этот путь. Причины, стоящие за такой епитимьей. Их мысли. Возможно, я могла бы написать целый роман о пути пилигримов в Сантьяго-де-Компостела. Интересно, могла бы я уговорить Фриду отправиться с пилигримами пешком? Едва ли.

Тут до меня дошло, что вместе мы с Фридой больше никуда не поедем. Это уже в прошлом. Я поняла, что отныне мне суждено одной тащиться на стертых до крови ногах, дабы искупить воровство, бегство, легкомысленное признание, самооборону и безответственное вождение машины — все это целиком и полностью было на моей совести. И потому искупить это я должна была в одиночестве. Тут уже не приходится рассчитывать на добрых попутчиков. Разумеется, можно попробовать, думала я, а «хонда» ровно гудела, несясь в левом ряду, словно я решила подобрать все тени, пока не наступила темнота.

К вечеру я была уже в Бургосе. Покружив немного по городу, я нашла улицу с односторонним движением, по которой проехала к собору. Там я остановилась в отеле «Дом Сида» и получила номер, окна которого выходили на собор, фонтан и многочисленные лестницы.

Фрида сказала бы, что вечернее солнце превратило романтичный гостиничный номер в адскую камеру. Я сбросила туфли, открыла бутылку с водой и распахнула французское окно. От холодных плиток пола я испытала шок. Естественная реакция человека, привыкшего к обычному деревянному полу. Да, в эту минуту тоска по деревянному полу стала для меня синонимом тоски вообще. По полу, который, показавшись холодным, уже через несколько секунд становился теплым и мог скрипеть, предупреждая о нежеланных посетителях.

Тени удлинились, когда звук, похожий на звук охотничьего рога достиг меня с невидимой сцены. Он напомнил мне, что все преходяще. Не здесь и не сейчас, но мало-помалу все поблекнет и отойдет в прошлое. Люди. Рукопись.

Собственно, Фрида была права. Я слишком растянула свой роман. Делала вид, будто не понимаю, что это уже конец. Очевидно, мне хотелось избежать расставания или пустоты, наступавшей после финала. С каждым разом эта пустота бывала все мучительнее. Ведь есть предел книгам, которые я еще могла написать. Может, эта была последней?

Самолет появился ниоткуда и оставил белые полосы на небе цвета нижнего белья. Звук послышался гораздо позже, как в фильме, где звук отстает от изображения.

Я надеялась, что в конце концов все начнет соответствовать друг другу. События, люди, вопросы и чувства — все обретет свой смысл. Но, конечно, так не получилось. Кто-то или что-то всегда оказывается за рамками романа. Так же, как в жизни. Становится жертвой беспорядочного сокращения или погони за чем-то неуловимым. В лучшем случае — загадкой или иллюзией, обещающей, что когда-нибудь человек узнает все. Но только кому такое под силу? Кому под силу знать все?

Я прислушалась к плеску фонтана. К стене дома был прислонен старый велосипед, и несколько молодых людей смеялись, сидя на парапете фонтана. Мы слышали один и тот же плеск воды, но едва ли слышали его одинаково. Для меня вода звучала на разные лады. Сперва, когда она взлетала вверх, слышалось нарастающее шипение. Потом — низкие полутона, и наконец она исчезала в песке между старой брусчаткой. Отчетливо слышались и обертоны. Поток переливался через край и был похож на проявитель для цветной фотографии.

Когда в водяном столпе на площади появилась радуга, я поняла, что нахожусь под огромным стеклянным колпаком. Там были и звуки и свет, но они казались синтетическими, ненастоящими. Даже вульгарными, как пейзаж, сделанный из пластмассы. И необъяснимым образом мое присутствие в этой комнате, в доме, простоявшем не один век, было лишь подтверждением того, что все будет повторяться бесконечно. Ничто не изменится к лучшему, скорее, наоборот. Во всем был привкус пустоты.

Я понимала, что мое душевное состояние обманывает меня, но это ничего не меняло. Под этим стеклянным колпаком, который был моей жизнью, мне вдруг ясно, как, наверное, и Франку, стало видно бессмысленное. Я смотрела на высокую радугу в водяной струе. Через несколько секунд она превратится в картину, которую я буду вспоминать или забуду. Жизнь мимолетна. Можно на некоторое время сохранится в чьих-нибудь воспоминаниях, но это, если повезет.

Сколько слоев может быть в романе? Персонажи, которые в нем действуют. Воспоминания и переживания писателя. Подсознание, создающее образы. Сознание, которое все сортирует. Традиция, заставляющая писать в определенном жанре. Социальные и литературные чаяния. Жизнь писателя в то время, когда он пишет именно эту книгу. Географические рамки. Тревога. Страх. Гнев. Угнетенность. Горечь. Одиночество.

Способны ли те, кто сейчас сидит и читает мою рукопись, найти смысл в том, что я пыталась выразить? Достаточно ли я сделала намеков, чтобы они все поняли? Личность Фриды? Или Франка? И Аннунген? Разве писатель не может в конце концов позволить себе увлечься своими персонажами и писать только то, что они ему диктуют? Что случилось бы, если бы Фрида победила меня в гараже и теперь она, а не я, ехала бы домой на «хонде»? Конец был бы совсем другой. Можно ли представить себе, что Фрида спровоцировала меня на драку за ключи именно для того, чтобы узнать, насколько я сильна и сумею ли сама добраться домой? Что она запланировала эту последнюю ссору, чтобы я решилась расстаться с нею? Кто из нас, она или я, поняли что Санне Свеннсен — главная героиня моей книги? Может, ее задача в том и заключалась, чтобы заставить меня это понять?

В эту минуту у меня в рюкзаке зазвонил мобильник. Я бросилась на него, словно хищник на дичь.

— Санне? Это Аннунген.

— Ох! — с облегчением вырвалось у меня.

— Я думаю, он поехал искать нас… Вскрытие показало, что он утонул. Он перелез через поручни. А может, его сбросили… — Голос ее слегка дрогнул. — Ведь их было двое. Теперь их допрашивают, но они все отрицают. Они говорят, что только разговаривали с ним в баре.

— Ты хочешь сказать, что их арестовали? Что они больше никого не могут преследовать? — с трудом проговорила я.

— Да, слава Богу! Но, к сожалению, слишком поздно. Это уже бессмысленно.

Она была совершенно права, и все-таки у меня появилось чувство, что я выбралась из старинного водолазного колокола. Наконец-то я получила достаточно кислорода и давление на мозг прекратилось.

— Надеюсь, сегодня их еще не отпустят? — спросила я.

— Нет, за ними числятся еще кое-какие грехи. Просто, их слишком поздно задержали… Я должна была заявить на них, хотя Франк говорил… — Голос у нее сорвался.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, помолчав.

— Это пройдет… Должно пройти! А ты? Ты уже едешь домой?

— Я в Бургосе.

— Где это?

— Испанское высокогорье, я еду к морю.

— Что ты собираешься там делать?

— Спать. Кроме того, я никогда там не была. Я живу сейчас почти что в соборе.

— Похороны будут завтра, — сказала она дрожащим голосом.

— Тебе страшно?

— Да. Но это пройдет. Мне бы хотелось, чтобы ты была здесь.

— В самом деле?

— Конечно. Моя сестра помогает мне с детьми, а свекровь ведет себя, как всегда. Но с ними поговорить я не могу. Они ведь не знали Франка. Не так, как мы с тобой.

Мне снова стало трудно дышать, и я не хотела, чтобы Аннунген это заметила.

— Спасибо тебе, — через силу проговорила я.

— Я хотела сказать тебе еще кое о чем… хотя и боюсь заплакать.

— Ничего страшного, плачь, если хочешь, — пробормотала я.

— После этих недель… Я хочу сказать… что все больше понимаю Франка. Понимаю, что он не мог от тебя отказаться.

— Спасибо! То же самое я могу сказать о тебе!

— И еще одно: я узнала тебя в тот раз, хотя ты выдавала себя за другую женщину. Ты знаешь… тогда, у окна в «Арлекине».

— Почему ты мне этого не сказала?

— С той минуты, как Франк дал мне твою книгу, я поняла, что это неспроста… Как я ни противилась, мне понравилась твоя книга. Я этого не сказала, потому что хотела отомстить. Но мститель я плохой. Скорее, я любопытна. К тому же ты оказалась хорошим другом.

— Я переведу тебе деньги, как только доберусь до банка, — сказала я. — А то, что уже потрачено, верну по частям.

— Не нужно никакой спешки. Я наняла людей продать весь антиквариат. Не хочу видеть эти проклятые вещи! Я все ликвидирую. А потраченные на эту поездку деньги можешь считать подарком от Франка.

— Спасибо. Но это неправильно, мы должны…

— И еще: не вздумай поселиться у моей свекрови. Она тебя заговорит. Там ты не сможешь написать ни строчки, — сказала Аннунген.

— Я уже думала об этом. Намерения у нее были добрые. Но я откажусь.

— Хорошо! Только после похорон. Пожалуйста!

— Все так плохо? — Я откашлялась.

— Гораздо хуже, чем я могла себе представить. Хотя я вообще не могла себе представить ничего подобного. Я никогда не думала, что Франк может вдруг исчезнуть… Во всяком случае, не дальше чем в Драммен или в Холменколлен. Не по-настоящему… Я много лет жила, ни о чем не задумываясь.

— Поговорим об этом?

— Ни за что! — Аннунген заплакала.

Мы заполнили паузу слезами. И обогатили Теленур, или как там эта телефонная служба называется в Испании, на несколько сотен крон.

— Позвони мне, если что случится! И если ничего не случится, тоже.

— Спасибо! Когда ты будешь дома?

Как ни странно, на нее я не обижалась за слово дом. Это в другой жизни меня раздражали такие вещи. Не могла я также попросить ее сохранить для меня мейсенского павлина. Я должна была принести его в жертву.

— Точно не знаю, может, через неделю. Я поеду на восток вдоль Бискайского залива через Страну Басков и дальше через Францию и Германию.

— Зачем тебе ехать через Страну Басков? Они там постоянно кого-нибудь взрывают и расстреливают.

— Не больше, чем в других местах. Это газеты хотят, чтобы мы так думали.

— Возвращайся домой целой и невредимой!

— Обещаю…


В то время, когда, вероятно, происходили похороны Франка, я ходила по ледяному собору, находившемуся в нескольких метрах от моей кровати в отеле. А когда вышла оттуда, то поняла, что не сумела обрести покорность пилигрима. Самым сильным ощущением был сейчас холод, а не благоговение и покой. Собор со своими готическими шпилями, украшенными причудливыми выступами, похож на еще не посыпанную сахарной пудрой пряничную крепость с овальными и круглыми окнами. Он стоял замороженный много веков. Не думаю, что ярость обычное состояние на похоронах. Но мне она была необходима, чтобы поддержать в себе жизнь.

Ни один человек в этом соборе не знал Франка. И чем больше я замерзала, тем сильнее была моя ярость. Я отказывалась примириться с действительностью! Франк не умер! Я хотела вернуть его немедленно по возвращении в Осло! Мы с Аннунген прекрасно поделили бы его между собой. Я была готова даже к такому компромиссу. Зачем было строить эти стены, если они не могут внять неистовым мольбам?

Я неслась по городу и не могла миновать реки, по-видимому, это был Арлансон. Довольно скромная речушка. Песчаные берега заросли полевыми цветами и кустарником, скамейки. Без особого желания я осмотрела статую Сида, великого сына этого города, чью биографию я даже не удосужилась прочитать. Установленный на цоколе рыцарь в седле с поднятым мечом и бородой, похожей на всклокоченную шкуру. Несомненно жестокий и безжалостный воин. Почерневший от старости и огороженный толстой цепью, прикрепленной к четырем бетонным тумбам. Словно власти опасались, что туристы или какой-нибудь другой сброд могут осквернить героя. Или засунуть многотонную статую в перекинутую через плечо сумку и уйти. За спиной Сида стоял высокий урод шестидесятых годов. Большой градусник под крышей показывал двадцать три градуса в тени. А у меня от холода стучали зубы.

К счастью, я нашла свободный столик на площади перед театром. Заказав кофе, я вытянула ноги так, чтобы на них падало солнце. Ветки деревьев надо мной были голые и сплелись друг с другом. Природа вынудила их срастись, стать сиамским близнецом со своим соседом. Обмениваясь почвенной влагой, они отказались от своей индивидуальности. Единственное, что у каждого дерева было свое, — это ствол и корни. И, словно этого было недостаточно, каждому дереву приходилось мириться с тем, что его соседи питаются привозными удобрениями и водой за счет чужой корневой системы, ослабленной тем, что его ветви срослись с ветвями соседей. Забавный способ обращения со свободным деревом. Прикованное к своему корню, оно одновременно служило тюрьмой для других деревьев, вздымая к небу общие ветви.


На следующее утро я поехала дальше мимо бесконечных, плоских пахотных полей, а деревни, чем реже они попадались, тем больше радовали глаз путников. Это была огромная грудь Испании. Вдалеке виднелись снежные вершины гор, и в течение дня мы с «хондой» поднялись на высоту от тысячи до тысячи трехсот метров над уровнем моря. Если бы норвежские тролли знали об этих горных массивах и долинах с крутыми склонами, они бы поспешили эмигрировать в Испанию, что нанесло бы непоправимый урон норвежской народной душе.

Потом начался безумный спуск по шоссе 630. Солнце жгло, и я включила охладитель воздуха. В одном месте я остановилась возле отеля, прилепившегося к краю обрыва, вышла на смотровую площадку и подошла к кирпичной ограде — последней помехе на пути в бездну. Я глубоко затягивалась свежим воздухом, приправленным выхлопными газами трейлера, который на большой скорости покинул стоянку. К горлу подкатила тошнота, когда я заглянула в пропасть и поняла, что ждет нас с «хондой». Синеющих вершин было не семь, как в сказке Асбьёрнсона и Му[32], а гораздо больше. Их отвесные склоны обрывались вниз. Узкая лента дороги вилась крутым серпантином, и движение было весьма оживленное, хотя на ней едва ли могли уместиться полторы машины. И, тем не менее, там, на смотровой площадке, я уже тосковала по своей «хонде» и ее искусственно охлажденному воздуху. Тосковала по искусственной надежности, которую давал мне салон машины, и по «кенгурятнику», отделявшему меня от действительности. Может, я начала обретать храбрость? Или просто хотела, чтобы все осталось уже позади?


Дама под крюком в потолке | Бегство от Франка | Встреча с мужчинами на Северном Берегу