home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Дорога вдоль Рейна

— Я всегда считала, что ты отдаешь предпочтение минеральной воде «Фаррис» в маленьких хорошеньких бутылочках. А ты через пять месяцев постепенно перешла на пол-литровые пластиковые бутылки «Эвиан»! Мало того, «Шальке» победил «Баварию Мюнхен» со счетом 5–1! Можно назвать это двумя равновеликими катастрофами, — сказала Фрида, когда мы переехали через Рейн возле Леверкузена.

Я промолчала. Мне надоели ее колкости на мой счет. Кроме того, она не попросила меня ответить, когда зазвонил ее телефон.

Мы въехали в Кёльн и остановились у первого же приличного отеля, какой нам подвернулся. Нам дали последний свободный номер, и мы пообедали в ресторане, битком набитом эксцентричными участниками какой-то модной ярмарки и громкоголосыми футболистами.

Рядом с нами сидели четыре модели и пожилая дама, которая, очевидно, была их руководительницей. Молодые вели себя так, словно продолжали демонстрировать коллекцию одежды, даже когда подносили ко рту вилку. Они широко открывали рты. Наверное, чтобы не прикоснуться вилкой к губной помаде. Их руководительница была в темном костюме и белой блузке, заколотой у воротника золотой булавкой. Она ела и говорила, и губная помада постепенно исчезала с ее губ. Словно смешное пояснение этой сцены вдруг появилось tableau:

Директриса приюта в темно-синем миссионерском костюме и белой блузке. В коричневых туфлях на высоком, но массивном каблуке. На лацкане пиджака сверкает булавка с белой жемчужиной. Дети и директриса собрались в церковь. Все вместе. Таков порядок. Директриса обычно выглядит строгой и недоступной. Но как только она надевает костюм с этой золотой булавкой, она преображается. И становится почти добродушной. Дети парами следуют за ней. Она идет как добрый полководец, с золотой булавкой на лацкане пиджака. И никому из взирающих на это шествие, не придет в голову, что в социал-демократической Норвегии есть дети, которых никто не любит. Ведь директриса торжественно ведет их в церковь так, чтобы все могли видеть, как она олицетворяет любовь к ближнему и доброту.


Вечером мы с Фридой стояли перед одетым лесами и сеткой, однако производящим впечатление собором. Его реставрировали. Вечерний свет боролся с редкими гнездами, кое-где прилепившимися к орнаменту или порталам верхних окон. Но вот пала тьма, мгновенная и ледяная.

В Кёльне мои плечи с изрядным трудом пытались удерживать на месте шею и голову. На самом деле я еще кружила по шоссе, где задние фонари казались красными глазами, а передние резали сетчатку глаза лазерным мерцанием. Какое бессмысленное существование, думала я, страшась следующего дня. Ноги заледенели в слишком легких туфлях, к тому же я забыла взять из машины перчатки. Я была как будто приговорена мерзнуть под руководством Фриды в самых легендарных городах Европы. Видимо, по ее мнению, это и был ее сюжет нашего путешествия.

Тоска по Берлину, словно рыбья слизь, забила мне дыхательные пути и голову, мне даже казалось, что от нее противно воняет. Я и подумать не могла, что так будет. Ведь мы прожили там всего несколько месяцев. И все время говорили только об отъезде.

В кармане у Фриды зазвонил телефон. Она вздохнула, но на звонок не ответила.

— Почему ты не отвечаешь? — спросила я.

— Потому что ты боишься, что кто-то по моему ответу сможет определить наш маршрут. С тобой становится трудно иметь дело.

— Ты отвечаешь, только когда меня нет рядом?

— И то нечасто.

— Значит, ты связываешься с нею, только когда бываешь одна?

— О Господи! С каких это пор тебя стала интересовать Аннемур? — смеясь спросила Фрида.

— Ты же пригласила ее к нам! И мы проехали уже несколько дней, а ты все молчишь. Должна же я знать, есть ли опасность, что кто-нибудь узнает, куда она едет.

— Никто ничего не знает. Она и сама этого не знает. Пока не знает.

— Тогда ты должна хотя бы взглянуть, кто тебе звонил.

Как ни странно, Фрида меня послушалась.

— И кто же это звонил? — спросила я, сгорая от любопытства.

— Номер мне неизвестен, — сказала Фрида и сунула телефон обратно в карман.

— Проверь, может тебе оставлено сообщение?

— Нет, не оставлено! — раздраженно сказала она. Что-то тут было не так. Фриду что-то беспокоило. Со своей треногой я еще могла справиться, но только не с Фридиной. Я перестала давить на нее, и постепенно она снова стала самою собой.


Прежде чем мы покинули Кёльн, я сняла большую сумму наличных и рассовала деньги в разных местах внутри машины и в багажнике. Чтобы не слишком часто прибегать к кредитной карточке. Таким образом я надеялась лишить банк возможности выследить места, где мы останавливались.

— А не опасно ехать с таким количеством наличных денег? — заметила Фрида.

— Опасно. Но из двух зол…

— Если бы у банка были доверительные отношения с кредиторами Франка, они бы уже давным-давно нас поймали.

— Почему ты так в этом уверена? Потому что знаешь больше, чем я? Фрида, на чьей ты стороне? — спросила я.

— Честно говоря, Санне, это тебе придется решить самой. Я не могу заставить тебя поверить, что я устраиваю все наилучшим образом. Деньгами тоже распоряжаешься ты. Думай, как знаешь. — Она оскорблено вздохнула и замолчала.

Остаток вечера я с таким же успехом могла провести одна. Она отказывалась общаться со мной.


В следующие дни мы, минуя шоссе, ехали вдоль Рейна, по проселкам, аллеям, через мосты и маленькие городки. Иногда так близко к окнам домов, что у меня возникало чувство, будто мы едем прямо по их обеденным столам.

В одном месте мы проехали дорожный знак, обозначающий поворот на Франкен. Все, что напоминало мне о Франке, становилось символом измены и тоски, словно я играла в индийском фильме о любви, в котором дорожные знаки служили убедительным реквизитом.

В долине высились серые и кирпично-красные крепости. Издали можно было подумать, что они не настоящие или что ты попал в комнату для игр какого-нибудь великана, который все это построил из кубиков и украсил искусственными растениями. Рейн и машины разрушали эту иллюзию. Движение происходило по шоссе и по реке. Виноградники, на вид мертвые, карабкались террасами вверх по крутым склонам. Снега не было. Тут и там на солнечных местах зеленела трава. Названия местечек кончались на -дорф и -бад, создавалось впечатление, что каждая семья считала для себя делом чести владеть, по крайней мере, одним замком. На другом берегу, в Зибенгебирге, замки стояли в величественном уединении на высокогорных равнинах, занимавших огромные террасы.

— Здесь они производят своё сладкое тошнотворное белое вино, — заметила Фрида.

— Некоторые люди предпочитают сладкое вино, — сказала я и чуть не поблагодарила ее за то, что она перестала на меня злиться. С тех пор, как я спросила у нее, на чьей она стороне, между нами установились натянутые отношения. Я, без сомнения, обидела ее. С другой стороны, не всегда же только ей было обижать меня.

В одном месте мы остановились и вышли из машины на берег. На небольшом холме стоял кустик с веткой мимозы, явно собирающейся расцвести. Меня вдруг охватило чувство благодарности. Словно своего рода освобождение от двухдневной тоски по Берлину. Это было все равно, что стоять возле памятника на вершине в Кройцберге холодным днем, когда со всех сторон дует пронзительный ветер, и вдруг заметить, что ветер переменился и стало на двадцать градусов теплее. Так я восприняла это однажды в октябре. Я вновь испытала давно забытую радость жизни. Как будто обрела потерянную миром весну.

Мы катили через городки, которые нам хотелось бы осмотреть. Но путники всегда должны стремиться вперед. Всегда быть в движении. Для меня безопасность заключалась в том, что я не знала, где буду ночевать в ближайшую ночь. То, чего не знала я сама, очевидно, не мог знать никто.

Когда я открыла глаза в Боппарде и услыхала далеко в тумане пароходный гудок, я проговорила в пространство:

— Мы сегодня же едем дальше!

И ответ Фриды был так же решителен:

— Мы сегодня же едем дальше!

Когда мы обогнули то, что на карте значилось как Санкт-Годар, мы увидели на другом берегу устремленный в высь предмет, похожий на фаллос. Это была огромная фигура девушки, которая, согласно легенде, своим пением и игрой на дудочке заманивала доверчивых шкиперов в пучину.

— Ее уже описал Генрих Гейне, так что можешь не хвататься за свой блокнот, — сказала Фрида.

Девушка на другом берегу была так далеко, что ее невозможно было даже сфотографировать, она напоминала черного мастодонта под внушительными горными скалами.

— Мы едем в Вормс, где риксдаг обвинил Лютера в ереси в тысяча пятьсот двадцать первом году, — объявила я.

— На тот сеанс мы уже опоздали, но все равно это интересно, — сказала Фрида.

Город был достаточно маленький, и потому мы рискнули отойти от оставленного на стоянке автомобиля с деньгами, рассованными в обувь и под сиденья, в мешок с грязным бельем и в чехлы на сиденьях. Несколько жалких евро лежали даже под резиновыми матами. Как старая женщина, прячущая свою пенсию в тюфяке, я спрятала деньги в машине до того, как мы покинули пустой гараж нашего отеля в Кёльне. Фрида тогда только покачала головой, но от комментариев удержалась.

В Вормсе мы обошли собор Святого Петра и зашли в трактир, чтобы съесть чего-нибудь горячего, прежде чем поедем дальше. Там царило воскресное настроение, клиенты были местные. Какой-то мужчина сидел в баре с полупустой кружкой. Он тут же завязал с нами беседу. Обычно беседу завязывали с Фридой. К таким, как я, обращаются редко. Моя незаметность, безусловно, облегчила мне связь с женатым мужчиной. Я всегда была вне подозрений. Кому могло прийти в голову, что Санне Свеннсен таким образом проводит свободное время?

Связь с женатым мужчиной? В этих четырех словах я увидела все падение женщин в исторической перспективе. Женщин, которые во все времена позволяли женатым мужчинам овладевать собой. Были, безусловно, и мужчины, состоявшие в связи с замужними женщинами. Но в таком случае столь неделикатное поведение записывалось на счет неустойчивой морали женщин. Даже я, ничего не знавшая о своих родителях, размышляла о великом падении моей матери в связи с моим появлением на свет. На отца я возлагала лишь косвенную ответственность, не прибегая к утомительному феминистскому анализу. Правда, в свободное время я упрекала его в отсутствии поддержки. Для чего теперь я, прямо скажем, была уже старовата.

Нет, это женщины от века позволяли овладевать собой. В маленьких комнатках, в чуланах, в кустах, на сеновалах. В девичьих светелках и в кроватях с пологом, на узких койках отелей и на грязных овчинах. В жизни, как и в литературе, именно женщины в силу невероятной живучести своего пола несли впоследствии ответственность, одиночество и отчаяние. Я бесконечно удивлялась тому, что женщины, включая меня самое, были не в состоянии извлечь урок из истории человечества. Благодаря слухам и фактам, они прекрасно знали, к чему их может привести общение с мужчинами. Их ждали ярлык падшей женщины, часто беременность, ловкие бабки и социальные заведения. В худшем случае самоубийство или естественный выкидыш, произошедший с помощью инструмента, профессионально введенного, куда нужно. Или вязальной спицы — в отверстие, созданное для проникновения другого предмета. Нетрудно было считать, что порочные наклонности достались тебе по наследству. А номер с вязальной спицей не удался или к ней не прибегли исключительно из трусости. Случалось, что мне рисовались подобные картины. Не знаю, почему эти мысли пришли мне в голову именно здесь, ведь они не имели ничего общего ни с этим трактиром, ни с этим старинным городом. Я никогда не бывала в нем раньше. Я сидела за стойкой бара и слушала болтовню Фриды с местным дамским угодником.

Держа трубку в углу рта, он говорил по-немецки с французским акцентом. Волосы стального цвета, четкий профиль и уже выпитые четыре или пять кружек пива. Сразу было видно, что он вступил в возраст, где все контролирует сила притяжения. Это угнетает человека, хотя и естественно, что даже самые тонкие и легкие слои кожи обретают тенденцию к провисанию.

Не знаю, по какой причине люди сообща решили, что гладкость кожи — это единственно приемлемое ее состояние. Гладкая кожа постоянно демонстрируется в рекламе и в средствах массовой информации так, чтобы все могли постичь важнейшую в жизни истину: персиковая кожа — это синоним настоящего Человека. Сомнительно, чтобы обязательной составляющей этой гладкости была также и человеческая душа. Ибо, если в идеальной персиковой коже находится хоть частица души, на нее тоже должен быть нанесен глянец, дабы она являлась людям в пристойном виде. Например, при обмене мнениями. На глазах у почтенной общественности нужно демонстрировать свои знания и иметь собственное мнение о вещах, о которых многие вообще не имеют ни малейшего представления. Когда я читала газеты, смотрела телевизор или слушала радио, меня всегда подавляли знания людей, способных постичь все, и не было такой области знаний, которой бы они не владели. Для такого человека, как я, которому требовалось несколько дней, чтобы прочитать роман в двести страниц, и который читал лишь две газеты в день, да и то с грехом пополам, а чаще только одну, способность этих людей казалась достойной восхищения!

Не знаю, почему я вспомнила об этом теперь, потому что кавалер Фриды был тут ни при чем. Уж у него-то на душе точно не было глянца. Он излучал подвыпившее, обветренное обаяние, и меня нисколько не удивило, что Фрида на него клюнула. Кроме того, на его еще стройной талии красовался кожаный пояс с металлической пряжкой. Преданность пивной кружке уже нарушила стройные пропорции верхней части его торса, однако не больше, чем было естественно для человека, не бывшего рабом глянцевой души.

Я не могла понять, что задумала Фрида. Иногда она бывала крайне привередливой, но, случалось, флиртовала с первым, кто подвернется. Часто было трудно понять, намерена ли она продолжать флирт или собирается прекратить его. Это разжигало мое любопытство.

Наконец он захотел угостить нас пивом, что Фрида тут же отклонила, потому что была за рулем. Тогда на стойке появилась минеральная вода. Теперь он захотел узнать, куда и когда мы направляемся. К своему удивлению я услышала, как Фрида сообщает этому чужому человеку, что мы намерены остановиться на ночлег в Страсбурге.

— Нельзя ехать вдоль берега почти что в пробке и считать, будто ты видел Рейн. Оставьте свою машину на какой-нибудь стоянке, я приглашаю вас на свое судно! — сказал он, раскинул руки и продолжал с настойчивостью рекламы расхваливать течение, ветер и свободу на реке. Он называл места, города, замки быстрее, чем я могла мысленно раскладывать их по полочкам. Мы выслушали также блиц-курс о качестве причалов и ценах на фрахт.

Я мягко, но решительно отклонила его предложение совершить с ним поездку по Рейну. Фрида мне не противоречила, но прежде чем я успела ей помешать, она уже взяла номер его мобильного телефона. И тут же ввела его в память своего мобильника. Меня охватило растущее раздражение, однако я успокоила себя тем, что Фрида свободный человек. Я не могу диктовать ей, чьи номера записывать, а чьи — нет. Другое дело, номер, который мог бы навести Франка на наш след. Но этой границы она никогда не нарушала.

Обольститель, которого звали Гюнтер, сообщил, что его отец был француз, а мать — немка, и что, как я понимаю, не могло пройти без осложнений.

— В результате я нигде не чувствую себя дома. Поэтому и живу на судне на Рейне, — улыбнулся он.

Наступило молчание, и мне как раз хватило времени подивиться тому, что за стойкой бара в Вормсе можно оказать друг другу столько доверия.

— Вы замужем? — вдруг спросил он.

— Я не замужем, — ответила Фрида, чуть ли не с торжеством. Как будто в наши дни это играло какую-то роль.

Явно обрадованный этим сообщением, Гюнтер принес новую свечу и вставил ее в опустевший подсвечник. Появившаяся улыбка пропахала две глубокие борозды по обе стороны его широкого рта. Гюнтер не соответствовал идеалу персиковой кожи, но Фрида явно находила его привлекательным. Зубы у него были слегка окрашены никотином, от него пахло судном, и он нуждался в бритвенном станке. Фриду это, по-видимому, не смущало. Она склонилась к нему всем телом. На столе почти не осталось места для пивной кружки и бокалов.

Мы опоздали на два часа, хотя не посетили собор Святого Петра, не видели памятника Лютеру и не сделали даже попытки заглянуть в еврейский квартал.

— Наше пребывание в Вормсе прошло не совсем под знаком Мартина Лютера, — заметила я, когда мы выехали из города.

— Да, так бывает. Господин Мартин тоже был изрядный шельма, — отозвалась Фрида и начала что-то насвистывать.

Чувствуя облегчение, что мы опять едем, я решила смириться с ее слабостью к речным жителям и немузыкальным звукам.

— Страсбург — столица Эльзаса. Отсюда мы получаем благородные вина, — сказала Фрида.

— Почему ты сказала ему, что мы собираемся переночевать в Страсбурге? — спросила я, когда Людвигшафен вынырнул со своими высокими трубами перед тесно сбившимися зданиями.

— А почему не сказать? Он был откровенный и щедрый. Мы говорили обо всем на свете. Успокойся, Санне. Он не из тех типов, которые только и думают, как бы им изнасиловать одиноких женщин. Как он может испортить нам жизнь?

— Телефон.

— То, что у меня есть номер его телефона, еще не значит, что он может досаждать нам. Ты всего боишься и до сих пор воображаешь, что кто-то охотится за тобой. Если бы ты больше доверяла миру, ты бы больше преуспела.

— Преуспела в чем?

— В сочинении, например.

— Есть много противоположных примеров. По-настоящему большие писатели часто были трусливые, бедные, больные шизофреники, они страдали от мании преследования и мании величия.

— Последним пороком ты, на мой взгляд, не страдаешь. Но не мне анализировать твое поведение. Эту работу я предоставлю профессионалам. Однако мне интересно посмотреть, что будет, когда ты закончишь книгу, — сказала Фрида.

— Что ты имеешь в виду? — с тревогой спросила я.

— Твоя жизнь может вдруг измениться. Представь себе, проходит неделя, твоя книга сметена с прилавков и срочно выпускается второе издание. Газеты пишут о тебе, у тебя берут интервью и всякое такое, сама понимаешь.

— Иногда мне кажется, что из нас двоих ты еще большая фантазерка, чем я.

— Меня вполне устраивает моя роль. Но ведь с писателями все бывает. Они нет-нет да и сочинят бестселлер.

— Только не я.

— Почему не ты? Ты же об этом мечтаешь. Все об этом мечтают. Надеются, что им подфартит. Что их заметят.

— До меня очередь никогда не доходила ни в чем.

— Не ной, пожалуйста. Ты путешествуешь. У тебя есть деньги. У тебя есть я.

— Ты?

— А разве нет? Давай купим мороженого и найдем на карте Страсбург, — сказала Фрида, сворачивая на стоянку для отдыха.

У меня опять появилось чувство, что она то воспитывает меня, то, добиваясь своего, поддакивает мне, как ребенку.

В шесть часов мы снова переехали через Рейн и неожиданно оказались во Франции. Страсбург. Как всегда, Фрида поехала по главной улице, она утверждала, что так легче всего найти приличный отель.

Мы получили тихий номер с окном, выходящим в шахту двора. Пол был застелен выцветшим ковром, явно пахнущим плесенью и старой пылью. Узор, вытканный персидскими девочками-ковровщицами, представлял собой благородные шотландские клетки. Все было бы прекрасно, но открыть окно мы не смогли.

— Не понимаю, почему людям не положено по своему желанию регулировать температуру и открывать окна, — сказала я.

— Может, те, кто жили здесь до нас, пытались спрыгнуть в шахту? Вонючие гостиничные номера, которые к тому же называются «Бест Вестрн», могут любого довести до того, что ему захочется предпринять что-нибудь практическое, — объяснила мне Фрида.

Я откинула занавеску в сторону и посмотрела вниз на грязную дыру с высоты четвертого этажа. Возникло tableau:

Молодая женщина стоит у окна на третьем этаже в маленьком норвежском городке. Яркое солнце напоминает, что стекла давно не мыты. На женщине длинный, широкий свитер. Она медленно открывает окно и чувствует поток воздуха. Он не очень холодный. Не без труда она забирается на подоконник. Стоит на одном колене, упершись другой ногой в край подоконника. Выцветшие, давно потерявшие форму брюки натянулись на животе и в промежности. Она крепко держится обеими руками и смотрит вниз на штатив для велосипедов, два велосипеда и четыре контейнера для мусора. На одном контейнере нет крышки. Ветер играет с пластиковым пакетом из супермаркета. Даже не слыша, она знает, что он тихо шуршит. Полосатая кошка прыгает на контейнер, закрытый крышкой. Она поднимает голову и, лениво облизываясь, смотрит на женщину. Потом лижет лапы. Вытянув заднюю лапу, вылизывает под хвостом. Медленно, тщательно. Время от времени кошка перестает вылизывать себя и светящимися глазами наблюдает за женщиной. Наконец сворачивается клубком и забывает о ней. Женщина наклоняется вперед и пытается понять, где находится центр тяжести. Где он? Когда нарушится равновесие и она уже не сможет удержаться на подоконнике? Речь идет о нескольких сантиметрах, чуть-чуть вперед. Она уже слышит тяжелый удар, с каким ее тело падает на землю. Но сначала она упадет на контейнер и полосатую кошку. Слышится грохот опрокинутого ею контейнера. Кошачьи когти обжигают ей щеку. И крик:

— Неужели ты думаешь, что кто-то по тебе заплачет? Спускайся вниз, идиотка!


Красный телефон | Бегство от Франка | Канал в Страсбурге