home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестнадцатая


Не доезжая километров пятьдесят до Каширы, нам пришлось снизить скорость почти до пешеходной — все шоссе оказалось усеяно мешками с песком или старыми шинами. Мы тащились эти километры почти четыре часа, поэтому встретили рассвет еще в дороге.

Увидев мягкий и широкий склон и спокойную речку по своему борту, я вдруг вспомнил запахи в «Икарусе» и крикнул Васильеву:

— Здесь надо переждать!

Он не стал спорить. Мы медленно съехали к берегу, сделали полукруг и встали так, чтобы можно было сразу, без разворотов, вырулить на шоссе.

«Икарус» повторил наш маневр. Когда он встал, я тут же вышел наружу, заранее обмирая от того кошмара, который мне предстоит увидеть и услышать.

Палыч тоже сразу вышел из автобуса, и мы встретились с ним на полпути между нашими машинами, как парламентеры последней войны.

— Тридцать пять человек. Детский дом «Солнышко», мля. А пионерский лагерь назывался «Ромашка».Они в Москву возвращались, из «Ромашки» в «Солнышко», мля. Короче, бухгалтершу сразу замочили —пожилая тетка была. Вожатую забрали для развлечений. Водила еще был. Удрал, наверное.

Палыч говорил отрывистыми фразами и глядел не на меня, а на предрассветное солнце, которое выкатывалось над тихой речкой, и эти фразы летели над водой, как плоские камешки, до самого леса с той стороны, отражались там и возвращались отчетливым и пугающим в своей резкости эхом.

Хлопнула дверь «форда». Это выбрался Васильев, чтобы размять затекшие ноги.

— Ну, чего там?..— спросил он, не решаясь подойти

к автобусу и посмотреть самому.

Палыч хмуро взглянул на него, потом перевел взгляд на меня и вдруг заорал, как подстреленный:

— Ё-мое, Тошка, у тебя же все плечо разворочено!

Я покосился на свое плечо, но ничего такого страшного не заметил. Я начал вертеться, пытаясь разглядеть левую лопатку, где действительно чем-то поскрипывало, но Палыч рявкнул на меня:

— Сядь на землю, дятел. Ща перевязку сделаем, бу

дешь как живой.

Я послушно присел на влажную от росы траву, а Игорь быстро дошел до «форда» и крикнул в раскрытую дверь:

— Гражданин Аронович, не могли бы вы приступить к своим непосредственным обязанностям? Вы у нас врач или хрен с говном?

Из машины тут же выбрался заспанный дед с аптечкой в руках. Он подошел ко мне, положил аптечку на траву рядом, но сам садиться не стал. Напротив, он даже сделал шаг назад и виновато сказал:

— Я вообще-то в соматических поражениях не сильно разбираюсь…

— В каких-каких поражениях? — удивился Васильев, затягиваясь папироской и с интересом разглядывая морщинистое лицо доктора.

Дед беспомощно похлопал себя по карманам, и Валера протянул ему папиросу.

— Не понял я вас! Василий сказал, что вы врач,—гневно скривил губы Палыч.

— Я действительно врач.— Дед прикурил от Балериной папиросы.— Но врач-психиатр.

— А что ж ваш Вася плел про «скорую помощь», где вы якобы сорок лет отработали?!— не поверил Игорь, демонстративно уперев руки в бока.

— Ну, так я и работал сорок лет в «скорой психиатрической помощи»,— спокойно объяснил дед.

— Да фигли там перевязывать… Валерка отбросил свою папиросу и присел рядом со мной.— Водкой залить да пластырем заклеить. Верно, дед?

Психиатр осторожно развел руками:

— Ну, в целом, наверное, это разумный способ лечения,— сказал он.— Но теория говорит, что возможны осложнения. Э-э… вплоть до гангрены. Впрочем, здесь я не специалист. Я же психиатр… э-э… к сожалению.

— Значит, психиатр? — с нажимом сказал Палыч, подойдя к деду почти вплотную.

— Психиатр,— кивнул тот, деликатно выдувая папиросный дым в сторону.

— Тогда прошу вас пройти во-он в тот автобус. Там вас ждут тридцать пять пациентов, и я хочу, чтоб через час они перестали скулить сквозь зубы и начали хотя бы плакать, как нормальные дети! — неожиданно сорвался на крик Палыч.

— Хорошо-хорошо…

Дед успокаивающе поднял бугристые ладони и послушно побрел к автобусу, докуривая на ходу папироску.

Палыч пошел открыть ему дверь, но потом сразу вернулся к нам, больше не желая, видимо, травить себе душу.

Валера снял с меня бронежилет, куртку, ремень вместе с помпой, а вот с футболкой оказалось сложнее — кровь с левой стороны пропитала ее всю и успела засохнуть, так что мы минут пять спорили, стоит ли вообще отдирать присохшую намертво ткань. Я предлагал оставить все как есть, поскольку мне и так было неплохо, а Васильеву, похоже, было интересно послушать, как я буду орать, поэтому он, напротив, настаивал на

немедленнй ампутации футболки, пугая меня откровенно надуманными историями из своей милицейской практики.

Наши прения прервал Палыч с бутылкой водки в руках. Он принялся поливать мое плечо этой живительной влагой, а когда я начал возмущаться ненаучностью подобной процедуры, зачем-то показал мне на речку со словами:

— А вон и чудище речное выплывает, смотри!..

Разумеется, как последний дурак, я уставился на речку, и тогда эти два живодера содрали с меня футболку, быстро распоров ее на брюхе и спине штык-ножами от «калаша».

Я решил не доставлять им удовольствия и поэтому не орал, а только шипел, сочиняя замысловатые ругательства вроде «бесперспективных гамадрилов» и «такелажных губошлепов», но потом из моего плеча мощными толчками пошла кровь, и болтать мне совсем расхотелось.

Палыч поливал меня водкой, а Валера деловито искал под кожей картечины и, кстати, нашел штуки три, тут же выковыряв их штыком. Остальные сидели много глубже, и я сказал этим садистам, что у меня кружится башка от потери крови. Это было правдой, и тогда они наконец начали меня перевязывать.

Это мероприятие доставило мне еще несколько интересных минут, но кровотечение они действительно остановили, а раны продезинфицировали, и я решил сильно на них не ругаться. Меня вдруг сморило в тяжелый, тягостный, бредовый сон, и я лег мордой прямо на траву, потому что вдруг понял, что до «форда» сам не дойду. Я еще чувствовал какие-то легкие касания и толчки, слышал возбужденные голоса и даже истерические крики, но мне уже было плевать абсолютно на все, и я отдался своей внезапной слабости полностью и безраздельно. Я вдруг понял, что умираю, и моя душа отправляется туда, куда полагается отправляться душам

безнадежных грешников. Потом слегка шевельнулся Чужой, но и он согласился, что лежать без движения намного лучше, чем вставать и стрелять неизвестно в кого и зачем…

В мутной пелене плавали слова и предметы, и мне каждый раз приходилось прилагать серьезные усилия, чтобы увидеть, что именно болтается возле моего носа. Там, вообще говоря, много чего болталось: «Краткий курс истории РПЦ» в трех томах, деревянный барометр, подаренный дивизионным начальством за победу на конкурсе «Ворошиловский стрелок», компьютер «Синклер», собранный мною собственноручно в возрасте одиннадцати лет от полной безысходности и отсутствия перспектив на «настоящий Пи-Си», изумленное лицо профессора Фирсова, на глазах у которого я растягиваю свои личные хромосомы из четвертичной структуры в линейную и обратно, а также потрясающая в своей конкретности табличка «Пошел отсюда на хуй, Пожарский!», повешенная на парадную дверь по-литеховской общаги. Помню, что табличка меня возмутила наиболее значительно, и я довольно долго раздумывал, кто бы это мог ее повесить. Пришел к мысли, что, кроме Наташки из 315-й, сделать это практически некому. Ну, разве что еще Валька из 219-й, но это вряд ли, потому что она матом даже по-английски не ругается. Придя к этому выводу, я вдруг моментально успокоился и крепко уснул.

Очнулся я на шершавых креслах микроавтобуса и, просыпаясь, мучительно долго смотрел в ослепительно яркое квадратное пятно, пока не понял, что это отодвинутая до максимума пассажирская дверь. Тогда я сел в кресле, оглядываясь по сторонам, пока не сфокусировал взгляд на своей помпе, небрежно валяющейся на сиденьях правого борта.

Я осторожно повесил помпу на левое плечо, поверх плотного кокона бинтов, потом задумчиво посмотрел на куртку, висевшую на спинке сиденья впереди, но надевать ее не стал — из ослепительно квадратной дырки несло такой вязкой духотой, что впору было снимать брюки.

Я медленно привстал и на полусогнутых ногах выбрался наружу.

На берегу речки царило вопиющее безобразие и разнузданное веселье — очередь из десятка голых детишек стояла у самой кромки воды, где их поливали из двух пластиковых канистр полураздетые Валера с Палычем, после чего мокрые, но счастливые дети снова бежали в хвост очереди, нетерпеливо подпрыгивая на месте в ожидании повторения процедуры.

Еще пара десятков детей с мокрыми волосами, но уже одетые, сидели кружком вокруг деда и, преданно выкатывая на него глаза, что-то ему рассказывали, перебивая друг друга звонкими, резкими голосами.

Когда я вышел на середину поляны, на меня все уставились, как на привидение, а ближайшая ко мне девочка вдруг вскочила и рванула к деду, всхлипывая в бурно развивающейся истерике и указывая на меня пухлой ручонкой:

— Дедушка Олег, у него ружье, как у тех самых. И лицо злое!!

— Что ты, Олечка, это же хороший дядя, это же наш дядя, это добрый дядя,— захлопотал дед, обняв девочку одной рукой, а другой рукой показывая мне увесистый кулак.

Я, разумеется, все сразу же понял и вернулся к «форду», спрятав помпу в салоне.

Мое возвращение на пляж дети восприняли уже много спокойнее, хотя и несколько настороженно.

— Дядя Антон, не могли бы вы, как любезный сэр, сменить меня на этом посту, пока я не покурю? —крикнул Васильев, помахав мне канистрой.

Я дошел до берега, забрал у Васильева канистру и, поняв, что она пустая, окунул ее одной правой рукой в воду — использовать левую руку мне было боязно. Набрав литров пять, я, опять же одной правой, поднял канистру над головой и тут же под ней оказался смешной черноволосый и гибкий, как лоза, пацан, заранее повизгивающий в предвкушении душа. Я щедро полил его и, когда канистра опустела, мягко пихнул в направлении берега:

— Катись!

— Еще! Вы мало вылили, дядя! — начал было возмущаться он, но его соседи из очереди закричали, что воды было вполне достаточно, и пацан, коротко вздохнув, бодро побежал на берег, отряхиваясь от воды всем своим гибким и мускулистым телом — почти как смышленый щенок-недопёсок.

Потом была тихая девочка лет десяти, у которой все тело оказалось в синяках и полузаживших царапинах, на которые я изо всех сил старался не смотреть, потом подскочили два рослых белобрысых близнеца, лет по двенадцати, потом снова была девочка, но уже без следов насилия, а потом вдруг опять появился черноволосый гимнаст.

— Гарик, ты нечестно пролез!—закричали на него сразу несколько детских голосов, но тут Васильев наконец докурил и забрал у меня из рук канистру, заметив,что одной рукой мне управляться с ней было тяжеловато.

Я оставил Васильева восстанавливать справедливость и направился к деду — очень уж интересными мне показались горящие каким-то неземным светом детские лица, неотрывно следящие за каждым движением психиатра.

— О-о, а вот и наш дорогой дядя Антон!..— закричал дед с неожиданным подъемом, и я замер на месте в ожидании неминуемой подлянки, которую сразу угадал в его насмешливых глазах. — Ну, расскажи нам, дядя Антон, что такое, по-твоему, любовь? — спросил у меня дед таким тоном, каким Снегурочка спрашивает у Деда Мороза, осталась ли у него еще водка.

Но дети, сидевшие вокруг, смотрели на меня совершенно серьезно, и я понял, что мне придется отвечать тоже серьезно, по-взрослому.

— Э-э… любовь… Это такое, хм, хорошее чувство,когда, хм, вдруг обнаруживаешь, что любишь другого человека,— выдал я, поражаясь собственной тупости.

Дед укоризненно покачал головой и бросил торжествующий взгляд на детей:

— Ну а ты, Кира, что скажешь?

Маленькая, лет шести-семи, девочка серьезно наморщила загорелый нос и сказала:

— Любовь — это когда тебя вдруг привели в «Мак-доналдс», а ты отдаешь половину своей картошки подружке и не просишь за это ничего, даже маленькую чупу.

— Ну а ты, Ксюша, что думаешь? — повернулся дед к печальной девчушке лет десяти, испуганно вскинувшей на него длинные ресницы при упоминании своего имени.

Ксюша молчала довольно долго, и я уже решил, что она ничего не скажет, но она вдруг подняла круглое веснушчатое личико и, заметно зардевшись, сказала:

— Если кто-то любит тебя, он по-особенному произносит твое имя. И ты знаешь, что твое имя никто не обидит, пока оно у него во рту.

Я крепко задумался, но тут дети заголосили, наперебой предлагая свои варианты:

— Любовь — это когда улыбаешься, если видишь его.

— Если любишь, можно помочь нести портфель девочке.

— Любовь — это когда папа и мама не ругаются и не бьют тебя.

У меня вдруг заныло плечо и защипало в глазах. Я отвернулся и ушел к «форду», потому что вдруг вспомнил, откуда именно мы вытащили этих детей, и отчетливо осознал, что понятия не имею, куда их теперь девать.

— Ты как вообще, Тошка? Функционируешь? -озабоченно поинтересовался Палыч, вдруг оказавшись у меня за спиной.

Я повернулся к нему лицом и спросил, показав глазами на пляж:

— Что дальше-то делать будем?

— Двигаться будем,— бодро ответил он.— Согласно правилам дорожного движения.

— А дети?

— А что «дети» ? Впереди город, областной центр, полмиллиона жителей. Неужели там не найдется организации, способной принять три десятка детей ? — с возмущением сказал Палыч.— Тем более мы уже составили список — свои фамилии почти все дети помнят, детдом «Солнышко» в Москве, я надеюсь, один. Позвоним тамошнему начальству, приедут и заберут.

— Найти детдом, конечно, будет просто. Непросто будет забрать. Я вот не понимаю, кто, кроме роты спецназа, может сейчас пройти по Каширскому шоссе,— начал заводиться я, но Игорь требовательно поднял руку и, дождавшись, когда я заткнусь, негромко, но твердо сказал:

— Мы должны доставить груз в Элисту. Сделаем работу, получим деньги, можешь пройти обратно по всему маршруту и сеять там доброе, разумное, вечное… Пока не прострелят оба твоих деревянных плеча и башку твою дубовую заодно.

Я ухмыльнулся ему прямо в лицо:

— Да ладно! Ты же сам не веришь в то, что несешь. А то я тебя не знаю!

Палыч сдвинул брови, выпятил челюсть и рыкнул басом:

— Не знаешь!

Это было так неубедительно, что я сразу успокоился и пошел помогать Васильеву поливать детишек.



Глава пятнадцатая | 2012 Хроники смутного времени | Глава семнадцатая