home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Когда Чарли впервые увидел Эйприл, под глазом у нее красовался фонарь.

Он сидел в пиццерии, большом, похожем на пещеру зале. Столы покрывала красная клеенка, которую постоянно вытирали официантки. С потолка свисали красные сети, а на доске были мелом выведены названия тридцати пяти сортов пиццы.

Конечно, Чарли понимал, что это приманка для туристов, но там подавали классную пиццу, работали круглые сутки, и Чарли знал всех официанток. Он любил сидеть вместе с большими компаниями и беседовать с отдыхающими. Ему нравилось ощущать себя туземцем, способным посоветовать, где лучше ловятся крабы, направить в самый хороший кинотеатр и объяснить, почему алоэ прекрасно помогает от солнечных ожогов, которые бывают почти у всех. Иногда он любил приводить с собой женщин, хотя последнее время все чаще приходил один.

Сегодня здесь было полно народу, и он с трудом нашел крошечный, втиснутый в угол столик. Официантки в красно-белых клетчатых передниках пробегали Мимо, и Чарли поднял руку, чтобы привлечь их внимание. Он уже хотел подойти к стойке и сделать заказ, как услышал звон подноса. Люди свистели и топали ногами. Оглянувшись, он увидел сверкающее алмазное поле из битого стекла и ледяных кубиков, в центре которого стояла незнакомая официантка с коротко стриженными, взъерошенными, как у мальчишки, волосами цвета ванили. Она сгорбилась над тарелками. Обычно официантки расстраивались, когда происходило нечто подобное, но эта женщина, похоже, ничуть не встревожилась. Мало того, словно не слышала поднятого шума. Ему так захотелось погладить ее по спине, что он поднялся и подошел, чтобы помочь ей. Только когда она подняла голову, он увидел фонарь и от растерянности схватил с пола несколько кубиков и прижал к ее глазу. И потрясенно замер, ощутив идущий от нее жар. Лед таял так быстро, что по его руке полилась вода.

Она спокойно смотрела на него. Он уронил подтаявший кубик.

— Баттерфингерс,[2] — прошептала официантка. Голос оказался низким и тягучим, как сироп. Уголки губ приподнялись. Она повернулась и ушла на кухню, завязывая на ходу передник.

Чарли пошатнулся, как от удара в живот. Фонарь или нет, но он в жизни не видел женщины прекраснее. Он забыл, какую пиццу хотел. Весь мир, казалось, сузился до этой женщины. Бледная кожа с черно-синим фонарем…

Отныне он каждую ночь проводил в пиццерии. Всегда сидел за одним и тем же столом и наблюдал за ней. Она не трудилась скрыть синяк макияжем, не отворачивалась, когда кто-то грубо на нее глазел. Он часто гадал, какова ее история. Может, она беглая жена и фонарь — подарок на прощание от бывшего мужа. Или она наткнулась на дверь? Подралась с соперницей за какого-то мужчину?

Да мало ли что могло случиться!

Но он хотел одного: защитить ее. И не знал, как это сделать. Все твердил себе, что это абсурдно. Да и что он знал о ней? Умна ли она? Умеет ли читать? И вообще захочет ли с ним знаться?

Чарли задумчиво жевал корочку.

Она, единственная из официанток, не носила бейджика, не шутила с посетителями и ходила по ресторану с видом гостьи, делавшей одолжение, разнося заказы.

— Как зовут новую официантку? — спросил он Джуди, одну из старых работниц.

— А что? Она что-то натворила? — в свою очередь, осведомилась Джуди.

— Нет-нет, я просто хотел знать, — заверил Чарли.

Джуди улыбнулась:

— Ее зовут Эйприл. И она — настоящий чирей на заднице!

Заметив Чарли, Эйприл кивала, но никогда не подходила поболтать, занятая тарелками, стаканами и требовательными клиентами. Когда она уходила на перерывы, Чарли не находил себе места. Но однажды, вместо того чтобы убежать, Эйприл сняла передник, села за стол и принялась энергично писать. Он с бурно заколотившимся сердцем наблюдал за ней.

Разумеется, невозможно не пригласить ее на ужин. В крайнем случае она откажет, а ему и раньше приходилось выслушивать отказы.

Он оставил свою пиццу с грибами и зеленым перцем и подошел к ней.

— Эйприл, — позвал он. Она взглянула так, словно ждала его прихода. Синяк заметно побледнел, оставив только легкий желтый след в углу глаза.

Он украдкой заглянул в блокнот.

«Почему я не могу быть такой?» — было написано там.

Но тут ее окликнули, и Эйприл посмотрела в сторону, мимо Чарли, и ее лицо осветилось.

Она поспешно смяла листок бумаги.

— Вот и ты, Мик! — воскликнула она, и Чарли отошел. Мик был здоровенным высоким парнем с перекинутой через плечо черной кожаной курткой, хотя на улице было почти тридцать градусов тепла. Он притянул к себе Эйприл.

— Пойдем, киска, — пробасил он. — У нас впереди длинная дорога.

Эйприл отбросила передник и вытерла руки о бедра. Положила книжку для заказов и как загипнотизированная последовала за Миком. Чарли сел за стол, следя за ними в окно. Эйприл уселась на мотоцикл Мика, обняла парня за талию, прижалась щекой к его спине и полузакрыла прекрасные глаза. Мотоцикл с ревом умчался.

Чарли отодвинул пиццу. Он не был голоден и чувствовал себя идиотом. Влюбился, как последний болван, вот и все. Она всего лишь официантка в пиццерии. Он даже ни разу не поговорил с ней, хотя мысленно вел длинные диалоги. А кто во всем виноват? Он действительно дурак! Взрослый человек ведет себя, как ребенок! Неожиданно шум и хаос этого места стали раздражать. Надоело все: державшиеся за руки парочки, дети, дразнившие друг друга, все эти «летние» люди в майках с логотипами Кейп-Кода. Все кружилось и вертелось, и, похоже, только он один не двигался с места.

Он бросил на стол несколько смятых банкнот и тоже ушел.

После этого Чарли перестал приходить в пиццерию. Зачастил в «Пай ин зе скай», в трех кварталах от нее, где пицца была сыроватой, атмосфера не столь оживленной, но по крайней мере он больше не видел Эйприл. Не вспоминал, как она садится на мотоцикл Мика. Встречался с друзьями или просто проводил время дома, сидя на переднем крыльце и ожидая, пока она померкнет в его воображении.


Как-то вечером, несколько недель спустя, Чарли пошел на берег. Стояла облачная, непривычно холодная для этого времени года ночь. Молодежь набивалась в машины и гудела клаксонами, проезжая мимо Чарли. В такую погоду невольно думаешь, что лето уже кончилось. Чарли брел по пустынному пляжу, сунув руки в карманы. Пляж был частным, и он пребывал в одиночестве, поэтому, услышав всплеск, подумал, что какая-то рыба играет слишком близко к берегу. Но плеск раздался снова. Он повернулся и увидел Эйприл в тонком коротком летнем платье. Она вошла в воду и поплыла. На какой-то момент он посчитал видение галлюцинацией и огляделся в поисках Мика, но никого не нашел. Какое безумие — плавать в одиночку, особенно по ночам, когда вокруг ни души, когда растворяешься в море и исчезаешь. Даже с того места, где он стоял, можно было увидеть, насколько далеко она заплыла.

— Эй! — крикнул он. Но она, похоже, не слышала.

Он стал размахивать руками, но, не добившись результата, сбросил джинсы, футболку и туфли и направился к воде.

Холод ошеломил его так, что застучали зубы. Вода уже доходила до пояса, когда он наступил на острый камешек и сжался. Черт! О чем он думает! Кто она такая?

Он поплыл быстрее, но потерял ее из виду.

— Эй! — снова крикнул он, разрезая воду.

Где она? Что с ней стряслось!

— Эйприл! Эйприл! — надрывался он и вдруг увидел ее голову с мокрыми, темными от воды волосами. Когда она повернулась к нему, ее глаза светились, как две луны, и полнились удивлением.

— Судорога, — выдохнула она и поморщилась, когда он привлек ее к себе. Отяжелевшее от воды платье тянуло Эйприл вниз, но он обнял ее одной рукой и погреб к берегу другой.

— Я тебя поймал, — прошептал он.

На берегу стоял невыносимый холод. Чарли, дрожа, отдал ей футболку, а сам натянул немедленно ставшие влажными джинсы. Потер руки и только потом взглянул на нее:

— Вы в порядке? С чего вам вздумалось плавать одной? И почему вы даже не сняли платья.

— А что вы делаете здесь один? — спросила она. Его футболка была длинна ей и могла бы сойти за платье. Синяк прошел, но она почему-то казалась обиженной и несчастной.

— Думаю, — ответил он.

— Я тоже. Решила, что купание прояснит голову. У меня не было купальника, вот я и осталась в платье.

Она одернула футболку.

— Позвольте угостить вас ужином, — выпалил Чарли.

— Ужин? Но уже начало первого. И почему я должна с вами ужинать?

— Потому что… я спас вам жизнь, — неловко пробормотал он.

— Но мне не грозила опасность.

Она оглядела себя и словно только сейчас увидела, что на ней его футболка.

— Спасибо.

Он протянул руку:

— Чарли Нэш. Я часто заходил в вашу пиццерию.

Опять он ведет себя как последний идиот! К чему ей помнить всех посетителей?

Она кивнула и пожала ему руку:

— Эйприл. Эйприл Джорган. И мне пора домой.

— Я провожу вас.

— Я живу не в слишком роскошном квартале, — бросила она.

Он шагал рядом, сунув руки в карманы и предоставив ей показывать дорогу. И чувствовал себя абсурдно счастливым, хотя ужасно замерз.

Колли, сидевшая на цепи у крыльца, громко залаяла, стараясь освободиться.

— Здесь.

Она остановилась у маленького серого многоквартирного дома, окруженного ржавой оградой. На некоторых окнах были зеленые бумажные жалюзи.

— Благодарю за спасение, — улыбнулась она, и его снова как током ударило.

— Поужинайте со мной на следующей неделе, — попросил он.

Она пристально уставилась на него.

— Все, что угодно, кроме пиццы.


Через неделю он повел ее в «Ривер Найл», маленький эфиопский ресторанчик, где посетители сидели на полу вокруг низких круглых столов и ели руками. Он подумал, что это их сблизит, но, как только подали еду, неожиданно застыдился. И не мог отвести взгляда от ее пальцев, вминавших различные пюре и каши в ноздреватый хлеб. Во рту пересохло.

Оба почти не ели. Она рассказала, как переехала сюда в двадцать лет, да так и осталась.

— Мне нравится работать официанткой. Кто бы что ни говорил, а это неплохие деньги. Особенно летом, когда туристы дают чаевые не считая. Можно накопить достаточно, чтобы собраться и перекочевать на новое место. Даже если посетитель настоящая вонючка, все равно — ты больше его не увидишь. И тут же о нем забываешь. И работы полно.

Она широко улыбнулась.

По ее словам, приятелей было много, а близких друзей — нет. И родных тоже. Родители жили во Флориде и недавно умерли, почти одновременно.

— Они так любили друг друга. Всегда держались за руки, а я тащилась следом.

Она ушла из дома в семнадцать, за неделю до окончания школы, сложив все пожитки в рюкзак вместе с жалкими сбережениями, и не собиралась возвращаться. Но самой большой жестокостью было то, что родители ни разу не попросили ее приехать.

— По-моему, они даже не заметили моего отсутствия, — добавила она.

Чарли вспомнил своих родителей, чьи отношения были крайне натянутыми. В детстве он всегда боялся, что они разведутся. А когда спросил, так ли это, мать ударила его по лицу.

— Не смей никогда говорить ничего подобного, — остерегла она. — Будешь нести всякий вздор, и мы действительно разведемся и оставим тебя. Станешь жить один-одинешенек — и тогда пеняй на себя.

Мальчик потер ноющую щеку и расплакался.

Лицо матери смягчилось.

— Покажи, как ты любишь меня, — неожиданно попросила она.

Сын уставился на нее.

— Ну же, покажи, — требовала мать и не успокоилась, пока он не раскинул руки.

— Вот так, — выдавил он. Она довольно кивнула, а он еще немного поплакал.

Эйприл подперла руками голову.

— Их больше нет, — сказала она. — Мать умерла от сердечного приступа. Ей было всего пятьдесят. Сидела в парикмахерском кресле и просто откинулась на спинку и закрыла глаза. Отец тоже там присутствовал, потому что, не дай Бог, мать пойдет куда-то в одиночку. Когда я приехала на похороны, он едва двигался. И даже не сразу меня узнал. Я твердила, как сильно его люблю, но он повторял одно: «У меня никого нет». Неужели я действительно была для него никем?

Она сильно потерла щеку ладонью.

— Через два дня я встала пораньше, чтобы приготовить вафли с черничным вареньем на завтрак. По дому распространялся чудесный запах. Я пошла будить отца и нашла его в постели. Он обнимал ночную сорочку матери. Я не хотела бы испытывать подобные чувства.

В этот момент Чарли испугался, что навсегда потерял ее, и сердце сжалось от внезапной, всепоглощающей печали.

— Пойдем домой, — предложила она, потянувшись к легкому свитеру, который захватила с собой.

— Разумеется. Я провожу тебя.

— К тебе домой.

Едва открыв дверь, он огорчился, что не нанял домработницу. Жаль, что он не успел аккуратно сложить газеты, убрать в раковину грязную посуду, поставить цветы в одну из бесчисленных ваз. Его смущала гора книг в углу. Их давно пора расставить на полках. И поношенный халат, который он швырнул сегодня утром на диван. Но она, казалось, ничего не заметила. И вела себя очень тихо. Пересмотрела книги, взяла одну по разведению орхидей.

— Дашь почитать? — спросила она, и он ужасно обрадовался, потому что когда кто-то что-то занимает, значит, вернется, чтобы отдать долг.

Эйприл подняла несколько стеклянных шаров, которые он собирал. Если потрясти такой, поднимается настоящая вьюга. Она снова расставила их по местам и молча повела его в спальню. Повернулась к нему лицом и стала расстегивать блузку, после чего сняла все, кроме сережек. Ее кожа светилась.

Они повалились на кровать Чарли, но Эйприл перегнулась через него, чтобы погасить свет.

— Я люблю когда темно, — прошептала она.

Он привык, что женщины стонут в постели, спрашивают о его пристрастиях или расписывают, что собираются делать. Но Эйприл была так молчалива, что он боялся причинить ей боль, боялся, что ей плохо с ним. И поэтому не сводил глаз с ее лица, пытаясь увидеть его во мраке. Но когда потянулся к ней, ощутил, как ее сомкнутые веки трепещут под его пальцами.

— Тебе нравится так? — прошептал он, проводя ладонью по ее спине. — Тебе хорошо?

Она вздохнула и прижала пальцы к его губам.

Потом они лежали рядом, и он обнимал ее. Прижимал к себе и выжидал. Его глаза привыкли к темноте, и теперь он ее видел. Ощущал дыхание. Положил руку на ее макушку, словно защищая, стараясь уберечь, и тогда Эйприл увидела его. Наконец увидела его!

— Ты, — прошептала она, коснувшись его лица.


Каждый день после работы Чарли приезжал в пиццерию за Эйприл. Ждал, пока они закроются, подсчитают выручку. Восхищался, как ловко и быстро она вытирает столы.

Как-то она вышла из пиццерии, села в машину, взглянула Чарли в глаза и попросила:

— Поедем!

— Куда?

— Куда глаза глядят. И посмотрим, где окажемся.

Он вспомнил о Мике, сказавшем, что у них впереди длинная дорога. С какой радостью она пошла с этим парнем!

Чарли постарался отогнать эти мысли. Теперь она с ним, и все будет по-другому.

Чарли включил музыку, но Эйприл тут же нажала на кнопку.

— Давай послушаем ночь, — предложила она. Заставила его остановиться через час, потому что захотела сама сесть за руль. Уступив ей место, он тут же задремал, а когда проснулся, не понял, где находится. Дорога была чернильно-черной, небо — темным. Чарли выпрямился.

— Где мы?

— По пути в рай, — засмеялась она.

— Включи фары, — попросил Чарли. — Пожалуйста. Это опасно.

— Я прекрасно все вижу, — возразила Эйприл, но все же повиновалась, и дорога осветилась. — Впервые я заметила тебя, когда ты приложил мне к глазу лед. Почему ты это сделал?

— Хотел помочь.

— Но ты не знал меня.

— Я тебя знал.

— Ты добрый, Чарли. Понимаешь?

Она положила руку ему на колено. Всего на секунду, прежде чем снова взяться за руль.

— Ты так и не спросил меня, что случилось.

— Я подумал, ты сама скажешь, если сочтешь нужным.

Она молчала.

— Не бойся рассказать.

— Мику я казалась недостаточно проворной.

Чарли потрясенно уставился на нее.

— В ту ночь на берегу я только что ушла от него. И сама не знала, куда идти и что делать. И тут появился ты, — усмехнулась она. — Я не пыталась покончить с собой, если ты подумал именно это. Просто немного растерялась. Ты когда-нибудь испытывал что-то подобное?

Чарли не знал, что делать. Оставалось только взять ее руку и поцеловать.

— Ты не сказал, что любишь меня. Любишь? — неожиданно спросила Эйприл.

Даже в машине он ощущал запах ее волос: вишневое дерево и клен. Вспомнил, что его собственная мамаша требовала показать, как сильно он ее любит. Как он раскидывал руки… нет, не стоит об этом думать. Лучше поразмыслить, как сделать Эйприл счастливой, подарив маленькую идеальной формы грушу, как она иногда смотрит на него, словно не в силах поверить своей удаче.

— Неужели ты не знаешь, как много значишь для меня? — выпалил он.

Эйприл подняла глаза.

— Я делаю тебя по-настоящему счастливым, верно? — прошептала она, и, когда он кивнул, ее лицо расцвело в улыбке.

Дорога поплыла перед ними. Чарли увидел табличку. Они были всего в миле от дома.

— Я люблю тебя. И думаю, нам нужно пожениться, — сказала она. — И тогда увидишь, какими счастливыми мы можем быть!


Они поженились осенью, у мирового судьи. Родители Чарли наняли такси, чтобы присутствовать на свадьбе, хотя были сбиты с толку и оскорблены, поскольку впервые в жизни видели Эйприл и Чарли не собирался устраивать свадьбу на Манхэттене, где жили все его друзья. Отец Чарли вручил сыну чек в светло-голубом конверте на солидную сумму, а мать, глядя на Эйприл в простом длинном белом платье с засунутой за ухо розой, выращенной Чарли, вздохнула:

— В этом она собирается выходить замуж? Похоже на ночную сорочку.

Но она все-таки обняла Эйприл и, когда та назвала ее мамой, снова вздохнула.

Через десять минут Чарли и Эйприл стали мужем и женой.

О, супружеская жизнь была чудесной! Они готовили затейливые блюда на ужин и ели их при свечах. Часами занимались любовью. Во сне она всегда обнимала его… кроме одной ночи, которую он промучился в гриппе. Но и тогда она обнимала его подушку.

Конечно, оба хотели детей.

— Мы будем семьей, — мечтала Эйприл. — Настоящей семьей.

Они верили, что их семья будет другой. Непохожей на те, в которых они выросли.

Два года спустя, в самый холодный день зимы, Чарли сидел на корточках в родильной, держа Эйприл за руку и наблюдая, как появляется на свет Сэм. Когда доктор поднял новорожденного, Чарли, увидев маленькое личико с широко открытыми, смотревшими прямо на него синими глазами, заплакал.

— Что случилось? — встревожилась Эйприл. — С малышом все в порядке?

— Лучше некуда! — заверил Чарли, вытирая слезы и целуя жену.

Мать Чарли предложила оплачивать няньку.

— Тогда по крайней мере ты будешь посвободнее. Сможешь вести прежнюю жизнь.

— Прежнюю жизнь? — ужаснулась Эйприл. — Но малыш — вся моя жизнь.

— Чарли, дашь знать, когда Эйприл передумает, — бросила свекровь. — И поверь, она передумает. Со мной так и было.

— Эйприл не ты, — усмехнулся Чарли.

Эйприл так и не последовала совету свекрови, но часами сидела за книгами по воспитанию, листала их и подчеркивала синим фломастером нужные места. Она не могла выйти в парк или на пляж без того, чтобы не донимать вопросами других молодых матерей. Плюхалась на скамью рядом с няней и вытаскивала блокнот. Пеленая Сэма, она тихо разговаривала с ним, пересказывала книжки, которые читала, последние новости и, когда Чарли подшучивал над ней, только пожимала плечами.

— Не важно, что ты говоришь. Дети должны слышать твой голос.

Она пела Сэму в ванне и, когда тот плакал посреди ночи, оказывалась рядом, хотя Чарли еще не успевал дотянуться до халата.

— Я рождена для этого, — твердила она.

Впервые со дня свадьбы Чарли встревожился. Она казалась ему скорым поездом, а он — старой поломанной колымагой, едва плетущейся следом.

Он не признался Эйприл, не хотел омрачать ее счастье, но она была на седьмом небе, и материнство стало для нее высшей наградой. Он же вовсе не был так уверен, что хочет стать отцом, особенно теперь, когда у них был Сэм. Он знал, что это эгоистично с его стороны. Но Эйприл ускользала от него на орбиту материнства. Он постоянно думал, что отныне она принадлежит не ему одному.

По ночам Эйприл вспоминала о Чарли только мельком, ерошила ему волосы, гладила по голове, занятая собственными мыслями. Всегда очень чувственная и легко отзывающаяся на ласки, сейчас она слишком уставала или была занята чтением книг о воспитании детей. Даже когда они все-таки занялись любовью, она казалась погруженной в себя и постоянно прислушивалась. Потом он обнял ее и прижал к себе. Когда ребенок заплакал, Чарли сказал:

— Я подойду.

Он встал и направился в детскую, залитую лунным светом. От Сэма пахло тальком. У него были темно-синие, до черноты, глаза и челка смоляных волос. Когда Чарли укачивал его, малыш положил крохотную ручонку на его плечо, и он испытал настоящее потрясение. Его сын. Он держит своего сына!

— Сэм, — прошептал он, — Сэм…

Малыш зевнул и уставился на него, словно в этот момент они делили поразительную тайну.

Чарли взял две недели отпуска, чтобы побыть с новорожденным, но пришлось заниматься домашней работой: стирать кучи пеленок, казалось, размножавшихся делением, готовить то, что попроще и полегче и не требует много посуды, убирать и пылесосить ковры. Потом они вместе с Эйприл стояли над колыбелью и зачарованно смотрели на Сэма, который с поразительной регулярностью спал, плакал, мочил пеленки. Чарли наклонялся над колыбелью и вдыхал запах младенца. Поднимал его и зарывался лицом в мягкий животик.

— Я и мои мужчины, — улыбалась Эйприл.

— Он похож на меня? — спрашивал Чарли. — Как по-твоему, у него мои глаза?

— Глупости, — смеялась Эйприл, — он моя точная копия.

Выйдя на работу, Чарли решил, что почувствует облегчение. Ни белья. Ни готовки. Но он только и думал, что о цвете глаз Сэма, синих, как новенькие джинсы. Представлял себе лицо сына.

— Займись тут, а я домой, — сказал он десятнику и помчался самым коротким маршрутом. Ворвался в комнату и, не застав Эйприл и Сэма, побежал искать их во всех местах, где они предположительно могли гулять. В парке. На детской площадке. И наконец, в ресторанчике «Джонни Рокет», где они сидели в кабинке. Он запыхался и вспотел, сердце пропускало удары.

— Господи, ты ужасно выглядишь! Заболел? — ахнула Эйприл. Чарли уселся и взял ручонку сына.

— Теперь все лучше некуда, — заверил он.

Семейство Нэшей. Он любил повторять эти два слова. И даже записал их на автоответчик.

«Семейства Нэшей сейчас нет дома!»

Семейство Нэшей ездило в пиццерию по пятницам. Все официантки знали Эйприл и посыпали их пиццу двойной порцией сыра. Женщины ворковали над малышом и поддразнивали Чарли. Семейство Нэшей ездило в кинотеатр для автомобилистов (Кейп-Код — единственное место, где они еще существовали), а Сэм тем временем мирно спал на заднем сиденье. Чарли и Эйприл держались за руки, жевали попкорн и смотрели сдвоенные фильмы. Если последние были не слишком хороши, супруги особенно не возражали. Уходили на пляж, расстилали одеяла под большим зонтиком. Ездили на Манхэттен навестить родителей Чарли, которые обожали малыша и гуляли с ним по Центральному парку, от зоопарка до пруда с утками. Обнимали Эйприл, жаловались, что она слишком худа даже по стандартам Нью-Йорка, а видела ли она, какие чудесные здесь парки? Не подумывает ли вернуться в школу?

— Вот моя школа, — смеялась Эйприл, показывая на Сэма. Когда ее подруга Кейт открыла новую кондитерскую «Блу Капкейк», Эйприл стала там работать по несколько часов в день. Заведение было маленьким и уютным, с деревянными столиками и удобными стульями. И каждый раз, когда приходил Чарли, воздух казался ему пропитанным сахаром. Эйприл привозила Сэма в коляске, и он спал или занимался игрушками. Сама она сидела за столом и ела булочки с чаем и болтала с местными жителями.

Сначала Сэм рос как перекати-поле. В три года он уже читал. В четыре — был лучшим в детском саду, маленький, крепкий мальчишка в футболке с Микки-Маусом, свернувшийся в кресле и пытающийся написать рассказ на листке бумаги синим фломастером, толщиной с его большой палец. Он любил мюзиклы, особенно «Бриолин», и часами пел под игрушечный плеер, купленный ему родителями.

Никто и представить не мог, что эта семья несчастлива. Никто и представить не мог, что Сэм так тяжело болен…


предыдущая глава | Твои фотографии | cледующая глава