home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Коммунальная квартира

Максим Николаевич остался сидеть в темноте в своем кресле, когда погас свет, – не шевелясь, будто ничего не произошло, как будто свет был явлением преходящим и миновал.

Но, почувствовав некоторую растерянность, поднялся и вышел из комнаты. В коридоре он услышал возню, доносившуюся из кухни. Максим Николаевич остановился – не Наталья ли это? В голове пронеслась тревожная мысль, что они вновь могут оказаться одни в квартире, и что это ее новая уловка – отключить электричество с целью поймать его. Он стоял, боясь пошевельнуться, чтобы не быть услышанным.

В это время донеслись шаги со стороны кухни, и Максим Николаевич решил немедленно вернуться к себе и запереть дверь. Но в темноте споткнулся о тумбочку, стоявшую рядом с его дверью. Услышав чирканье спички, он обернулся и застыл на месте: в темноте высветилось лицо Людмилы. На мгновение ему показалось, что ее лицо вспыхнуло и выступило перед ним из густого мрака, царившего не только в этой квартире, но и во всей его жизни. Он будто увидел ее впервые: красивые глаза невинно блеснули, и она, улыбаясь, шутливо сказала:

– Осторожно, предметы не видят вас.

– Да, в темноте трудно что-либо разглядеть, – ответил он растерянно и невпопад и тут же понял нелепость своего ответа, услышав звонкий смех Люды, еще одной искрой рассеявший унылый мрак.

Но через мгновение лицо угасло, и затих смех. Максима Николаевича охватила черная тревога, что тьма навсегда поглотила лицо Люды. По какой-то загадочной, неизвестной ему причине эта мысль вызвала в его душе необъяснимую печаль.

– Кстати, у вас есть свечи? – услышал он голос Люды, не видя ее и не понимая, почему она не зажжет спичку еще раз.

– К сожалению, нет.

– У меня тоже нет. Я поискала на кухне, но не нашла. И даже спичек осталось всего несколько штук.

Он сочувственно покачал головой, но тут же вспомнил, что она не видит его. И продолжал стоять, храня молчание.

– Вы еще здесь или уже ушли?

– Я ухожу, – сказал он и сразу пожалел о сказанном.

Какое-то странное чувство тянуло его остаться, но вопреки своему желанию он добавил:

– Наверное, в этом случае лучше всего лечь спать.

Помимо его воли тело само по себе поспешило уйти, поступив так, как поступало упорно всю жизнь, и язык отвечал за него сам, произвольно, как привык делать всегда.

Что-то треснуло в привычной гармонии между его желаниями и поведением. Максим Николаевич хорошо ощутил эту трещину, когда оказался в своей комнате в окружении темноты и невыносимого одиночества. И на каком-то уровне сознания начал искать повод, чтобы вернуться на кухню. Он вышел и встал у входа, затем обратил внимание на то, что огни на противоположном берегу реки горят как обычно.

Люда все еще была на кухне, и ее силуэт виднелся в дрожащем свете газовой горелки. И хотя из окна кухни было заметно, что весь квартал погружен в темноту, он сказал:

– На том берегу реки свет горит, и я подумал, что неисправность, может быть, только у нас в квартире.

– А на этом берегу – сами видите.

Больше нечего было сказать, и Максим Николаевич почувствовал, что следует уйти. Его охватила неловкость – не только перед Людой, но и перед самим собой, – он ведет себя как подросток. Он повернулся, собираясь уйти, но Люда остановила его:

– Оставайтесь! Посидим вместе при свете газа. Я не люблю сидеть в одиночестве, особенно когда темно.

– Если я не помешаю, – обрадовался Максим Николаевич ее предложению.

Сидя напротив него за столом, она разглядывала его смелым и любопытным взглядом, так, что ему не хватало смелости поднять на нее глаза. И спросила его без всяких предисловий:

– Максим Николаевич, я все время думаю, почему вы избегаете соседей?

Некоторое время он молчал, уставившись в стол. Ее непосредственный вопрос не вызвал у него раздражения, наоборот, – его удивили ее откровенность и прямота. Как удивила веселая манера разговора и общения еще раньше, с того памятного события с туалетом. Людмила была веселая, спонтанная, с очаровательной легкостью умела избегать неискренности. Он поднял взгляд на ее лицо: оно казалось четким и ясным, несмотря на дрожащие вокруг тени, словно эта ясность исходила откуда-то из ее светящихся глубин. На лице соседки играла улыбка – не то дьявольская, не то ангельская, но в любом случае изумительная. Максим Николаевич сказал:

– Я думаю, человек начинает избегать других, когда не знает, чего может от них ожидать. Иногда приходится сторониться, когда не находишь ответа на вопрос: могут ли люди действительно дать тебе что-то или можешь ли ты сам быть им чем-либо полезен?

– А я не задаю себе вопросов, особенно сложных. Мне кажется, человек начинает задаваться вопросами, когда чувствует себя слабым, и чем глубже это чувство, тем сложнее становятся вопросы.

Он бы не согласился до конца с ее мнением, однако почувствовал, что в отношении его самого Людмила, безусловно, права. Он был одним из тех, кто потерпел поражение и чувствовал себя бессильным.

В этот момент открылась входная дверь, и послышались шум и звон стекла, – вернулась Наталья со своего вечернего похода по сбору пустых пивных бутылок. Она положила мешок рядом с дверью и машинально, как это делают летучие насекомые, устремилась на доносившийся из кухни слабый свет.

– Ну и мрак! Еле нашла дорогу домой. Говорят, машина наехала на электрический столб, и света не будет до… – она замолкла, пораженная, увидев Максима Николаевича, сидящего в компании Людмилы. Если бы горел свет, то картина, возможно, не показалась столь странной. Но по непонятной причине Наталья решила, что их сидение вместе при приглушенном свете – свидетельство тайной и порочной связи.

– Ты что, язык проглотила? – спросила Люда, а Максим Николаевич поспешил подняться и уйти.

Наталья проводила его ошеломленным взглядом, пока его фигура не исчезла в темноте. Лишь после этого повернулась к Люде, и та недовольно переспросила:

– Ну что язык проглотила? И почему так смотришь на меня? Что-то случилось?

Наталья бросилась на стул и в отчаянии опустила голову:

– Господи, какая же я идиотка!

Повернувшись к Люде, бросила ей с упреком:

– А ты! Тебе, конечно, нравится, если каждый мужик интересуется тобой.

– Конечно, мне приятно. А ты считаешь, меня это должно возмущать?

– Значит, он в самом деле интересуется тобой? – подвела Наталья горький итог увиденному.

– Не знаю. Спроси у него, – ответила Люда холодно и, поднявшись, ушла к себе в комнату, оставив Наталью в одиночестве переживать свое удивление и разочарование.

Максим Николаевич между тем отказывался верить, что внезапно возникшее в душе чувство – искра любви, и продолжал объяснять его как обыкновенное любопытство. Любопытство по отношению к женщине, отличающейся от других яркой индивидуальностью, которую, казалось, он открыл для себя только в тот вечер. Это любопытство в последующие дни заставляло его несколько раз пробираться на кухню, когда Люда находилась там одна, чтобы переброситься с ней коротким разговором, который обрывался, едва входил кто-нибудь из жильцов. После минуты общения – будь то разговор или обмен взглядами – сознание Максима Николаевича взволнованно начинало прибавлять все новые детали к удивительному портрету соседки, будто он собирал восхитительную мозаику, которая день ото дня становилась все полнее и все больше завладевала его мыслями, не давая возможности перевести дух. Он был очарован красотой Людмилы, ее умом, смелостью и более всего – ее талантом. Его приводило в умиление, что эта женщина обладала даром художника, и он не смог побороть любопытство, когда однажды увидел через приоткрытую дверь ее комнаты, как она наносит на деревянные фигурки рисунки, рожденные ее фантазией. Максим Николаевич остановился, глядя на Людмилу с восхищением, и сказал:

– Мне кажется, это редкая картина – вы занимаетесь творчеством в то время, когда все остальные заняты погоней за деньгами.

Она ответила ему со звонким смехом:

– Будьте уверены, если бы я увидела деньги, не преминула бы побежать за ними. Я занимаюсь не столько творчеством, сколько работой – единственной, которую сейчас нашла. И если бы появилась более прибыльная, то без колебаний оставила бы творчество.

Вначале ее ответ расстроил те романтические представления, которые он пытался составить о ней, но вскоре ему удалось вновь привести их в порядок. Он решил, что это новое обстоятельство не столько нарушает ее портрет, сколько придает ему более реальные черты, отчего он становится правдивее и отражает полную гармонию между внешностью Людмилы и ее душой. Более того, Максим Николаевич пришел к выводу, что любой другой ответ противоречил бы ее очаровательной натуре.

Когда он собрался уйти, Люда вдруг окликнула его:

– Скажите, Максим Николаевич, почему вы стали часто со мной разговаривать? Может быть, я вам нравлюсь?

Она задала вопрос, глядя холодными, немилосердными глазами. Милосердие! Это было именно то, в чем Максим Николаевич в тот момент нуждался больше всего. Он стоял перед ней словно обнаженный, не в силах скрыть свои тайные помыслы, которые пржде пытался подавить.

Никогда раньше он не испытывал недостатка в самообладании. Он умел совладать с собой в любой ситуации, давая волю одним порывам и скрывая другие. А Люда легко и безжалостно, одной фразой лишила его всех приемов маскировки, которые могли бы дать ему хоть малейшее ощущение безопасности.

Максим Николаевич ответил, путаясь, объясняя свое поведение тем, что ему просто иной раз хочется поговорить с кем-нибудь. И хотя слова его не убедили Людмилу, она рассмеялась и ответила: «Я всего лишь пошутила».

Что касалось самого Максима Николаевича, то его состояние трудно было охарактеризовать шуткой. Любовь с безумной быстротой захватила все его существо и начала подавать опасные сигналы, игнорировать которые больше не имело смысла.

В ту ночь он проснулся почти в бреду. Сердце тяжело билось, словно очнувшись от кошмара, но Максим Николаевич тотчас понял, что кошмар не ушел и не уйдет вместе со сном, а станет тем настойчивей и ужасней, чем яснее будет становиться сознание.

Следующее утро принесло ему такой сюрприз, который не привиделся бы и во сне. Он вернулся в квартиру с полдороги в университет, обнаружив, что забыл – он стал забывчив в последнее время – взять с собой кое-какие важные бумаги. А начав поспешно перебирать бумаги на рабочем столе, услышал голос Люды. Его руки застыли на месте.

– Ты любишь меня. Я это знаю, но не понимаю, почему ты боишься признаться.

Ошеломленный, Максим Николаевич повернулся к ней. Она стояла у двери, одетая в банный халат. Он пробормотал:

– И что даст такое признание?

– Ничего. Но я смотрю, как ты страдаешь, и думаю: «Боже, какой несчастный! Предпочитает умереть в страданиях, чем признаться и побороться за свою любовь».

– Но ты замужем, и я не намерен портить твою семейную жизнь. Тем более что твой муж – хороший человек, и я не хочу причинить ему зла.

– Это оправдания, за которые держатся слабаки. А кто любит по-настоящему, тот не считается с ними.

– И ты станешь моей, если я поборюсь за тебя?

– Нет. Ты не тот мужчина, которого я ищу. Но меня переполняет любопытство узнать твою любовь поближе.

Говоря это, Людмила направлялась к нему медленными шагами, тяжесть которых он ощущал, будто она ступала по его сердцу, учащая пульс и перехватывая дыхание. Ноги его подкосились, но он сделал усилие и устоял, скрывая чудовищное волнение. Не дав ему даже секунды для осознания происходящего, Люда приблизилась на расстояние дыхания. Быстрым движением развязала пояс халата, и он упал и свернулся на полу у ее ног. Она стояла перед ним полностью обнаженная. Воздух вокруг наполнился чудесным ароматом, исходившим от ее тела. Максим Николаевич сам чуть не рухнул и не свернулся возле ее ног, как этот кусок ткани.

Он протянул руки и привлек ее к себе. Они вместе упали на кровать. Он целовал каждый сантиметр ее тела, сжигаемый страстью, теряясь и исчезая в колдовском упоении. В тот момент огромное недостижимое счастье вдруг сконцентрировалось в прекрасном женском теле, которое без всякого отказа таяло в его объятиях …

Потом Людмила выскользнула из его объятий и встала:

– Я и не предполагала, что ты такой мастер в этом деле.

Максим Николаевич тоже соскользнул с кровати, упал к ее ногам и поцеловал их:

– Приходи снова и увидишь: я буду еще горячей.

В тот день он поверил, что перед ним распахнулись врата рая, не подозревая, что начинался самый страшный кошмар его жизни. Каждый день он ждал прихода Люды, ждал, когда она появится в дверях, скинет халат и бросится в его объятия. Он не знал, как ему справиться с ужасными приступами тоски, нападавшими ежеминутно, и задыхался, мучимый жаждой, в надежде хоть на малейший глоток.

Но беда заключалась в том, что Наталья, увидев Максима Николаевича в тот злополучный вечер в обществе Люды, впервые со времени его появления в квартире услышала, как с грохотом рушатся ее мечты и планы овладеть соседским сердцем или хотя бы крохотной его частью. В тот вечер она поняла главное: даже если Люда и не вступила в борьбу за него, одно лишь то, что она привлекла его внимание, могло отвлечь его не только от Натальи, но и от всех женщин на свете.

С того времени Наталья превратила квартиру в исследовательскую лабораторию и направила самый большой микроскоп на Максима Николаевича. Микроскоп фиксировал малейшие его движения, увеличивая их многократно, анализировал параметры дыхания, брал пробы со дна его взглядов. Все это Наталья делала ради того, чтобы получить ответ, от которого зависела ее судьба: заражен ли Максим Николаевич вирусом любви к Люде?

К этой цели Наталья привлекла все силы, направленные ранее на захват сердца соседа, и стала преследовать его повсюду, особенно там, где присутствовала Люда, внимательно прислушивалась к каждому его слову и вздоху. Теперь Наталья как можно позднее уходила на работу, чтобы не давать соседу возможности оставаться с Людмилой наедине. Даже в те тихие вечера, когда каждый из жильцов уединялся в своей комнате, она, напрягая слух, вслушивалась в тишину, боясь, как бы эта тишина не скрывала тайное свидание между Максимом Николаевичем и Людой. В те же самые минуты Максим Николаевич сидел у себя в комнате, также слушая тишину, в надежде, что ее нарушит хоть какой-нибудь запах, звук, жест Люды.

Вместе с обострением любовного кризиса он был вынужден еще глубже спрятать свою тайну, – не из страха перед Наташей, установившей за ним усиленный контроль, но ради Ивана, которому он стыдился смотреть в глаза в те редкие минуты, когда им приходилось встречаться.

Но чем больше он пытался скрывать свои чувства, тем больше это отталкивало Люду от него. Своим ошеломляющим визитом она стремилась заставить его вступить в борьбу за нее. Не ради победы над Иваном, который и без того потерпел поражение, и не ради того, чтобы она досталась ему, поскольку Максим Николаевич не был мужчиной ее мечты. Она искала ответ на один вопрос: способен ли этот покорный мужчина, который не сражается ни за что, побороться за любовь? Она видела, как он таял от одного ее взгляда, брошенного на него, и готов плакать у ее ног, понимала, что он изнывает от любовной тоски и силы оставляют его день за днем. Но все его чувства внезапно замирали, едва он замечал рядом кого-то из посторонних.

Временами Людмиле хотелось взорвать его покой, пристыдить, выдать тайну его любви, но гордость заставляла отказаться от этой мысли. Она боялась быть втянутой в глупую игру с Натальей, где могло показаться, будто она вступила в соперничество ради него. Это внушало ей отвращение, и ситуация представлялась ничтожной и не заслуживающей внимания.

В водовороте этого кризиса Максиму Николаевичу показалось, что Бог протянул ему руку спасения, посылая Людину мать в гости. Своим приездом она отвела от него внимание, и все занялись ею, точнее, она заставила всех заниматься собой – от Люды и Ивана до Лейлы, которая обычно держалась особняком и ни в чьи дела не вмешивалась.

В день ее приезда Наташа забыла о соседе, следуя за гостьей, которая сначала показалась ей интересной. С первого взгляда она начала подмечать детали, которые не увидел бы никто другой. Едва переступив порог, заметила позади камина дыру, из которой, как шпионские антенны, торчали два тараканьих уса. Увидев на полу коридора монету, она долго бранила дочь и не успокоилась до тех пор, пока не надела очки и не убедилась, что Люда, уверяющая, что это блестящий кусочек фольги, права.

Потом москвичка сняла очки, но тут же нацепила их, указывая на потолок: «А это что?» – имея в виду паутину в углу потолка. На кухне гостья обратила внимание, что оконные шторы грязные, чем сильно смутила Наталью. Очень скоро она обнаружила за холодильником Максима Николаевича тайное тараканье гнездо. Войдя в комнату Натальи, раскритиковала хозяйку за неудачно выбранное место для дивана – у окна, откуда проникал холодный воздух и дул прямо в спину сидящему.

– Здесь! Поставьте здесь! – сказала она, указывая на свободное место рядом с дверью. И Наташа поспешила внять ее указаниям и переставила диван, жалуясь, что действительно страдает от болей в спине. Но, поставив диван на новое место, она столкнулась с другой проблемой – стало неудобно смотреть телевизор, стоявший на тумбочке по ту сторону двери. Таким образом, ей пришлось передвинуть всю мебель в комнате. И в последующие несколько дней она мучилась от нешуточных болей в спине.

Вечером Татьяна Сергеевна – так звали Людину мать – отказалась от приглашения Лейлы переночевать у нее в комнате. Прилегла на диван, стоявший рядом с кроватью, и тут же заявила:

– Я не могу спать на таком жестком диване.

Тогда Лейла уступила ей кровать, но дама продолжала отказываться:

– Думаю, их не сильно побеспокоит мое присутствие за эти два дня, не так ли?

– Тебе видней, мама, – ответила Люда удивленно.

Тот день завершился благополучно, и Максиму Николаевичу удалось увидеть Людмилу и поговорить с ней, пока Наташа наводила порядок в своей комнате.

Он ненадолго оказался на кухне наедине с Людой, и, зажигая газ, чтобы поставить чайник, спросил, не поворачиваясь к ней, будто разговаривая сам с собой:

– Я ужасно тоскую по тебе. И жду не дождусь, когда ты придешь ко мне снова.

– Жди, если у тебя нет других занятий.

– У меня много занятий, но ты перевернула все мое существо и лишила возможности заниматься чем-либо, кроме как думать о тебе.

– А мне не нравится, когда другие разговаривают со мной, не глядя мне в лицо, словно через задницу.

Она сказала это громко и вышла из кухни без всякого волнения. И тут же забыла о нем, тем более что приезд матери вытеснял все остальные заботы. Людмила надеялась, что та останется в хорошем расположении духа до конца своего пребывания. Однако хорошее расположение духа длилось совсем недолго и закончилось в первый же день. На второй день Татьяна Сергеевна принялась искать повод, чтобы излить накопившуюся желчь. И нашла его наконец, обнаружив в чашке чая, поставленной перед ней, волос пса Маркиза. Она тут же вылила чай в раковину, выговаривая Люде за жалкую судьбу, которую она себе избрала.

– Что за гадость! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Поменять отдельную квартиру на эту помойку! Господи! Как можно быть до такой степени глупой?!

– Мама, пожалуйста, оставим этот разговор. Что случилось, то случилось. И твои слова ничего не изменят.

Но мать не успокоилась и целый день ходила раздраженная, то читая нравоучения, то упрекая, то крича в лицо Люде, хранившей молчание:

– Почему ты не отвечаешь? Я как дура разговариваю сама с собой. Конечно, ты всегда была такая, вся в отца. Ведешь себя глупо и не утруждаешь себя оправданиями.

А едва Иван вернулся домой, Татьяна Сергеевна обрушила на него всю свою злобу, набросившись с упреками:

– И как тебе сердце позволило сделать такое? Или ты не понимаешь, что натворил? Наверное, не понимаешь, потому что, думаю, нормальный человек так бы не поступил. Не знаю, как ты миришься с таким положением. Все потерял: квартиру, деньги, – и остался в долгах. И все равно продолжаешь рисковать, не знаю только, на что надеешься. Даже вид у тебя стал как у бомжа, – посмотри на себя в зеркало! Как тебе не стыдно появляться перед людьми с такими грязными нестрижеными ногтями!

Иван не находил ответа и молчал, потупившись. Но присутствие тещи и ее выговор принесли Ивану такую награду, о какой он давно не мечтал, – Люда вдруг посочувствовала ему и приняла его сторону.

– Хватит, мама! Все произошло не по воле Ивана, и нечего сваливать всю вину на него. Часто он оказывался жертвой не зависящих от него обстоятельств, я это хорошо знаю.

Едва Иван услышал это, неожиданное для него мнение, его настроение переменилось, и он даже стал признателен теще. Иван поспешил догнать жену, направившуюся в кухню, и сгреб ее в охапку. Люда повернулась:

– Не думай, что я сказала это искренне, мне просто хотелось усмирить маму.

– Все равно я рад был это слышать, – и он запечатлел на ее губах горячий поцелуй, который Максим Николаевич заметил, уходя с собакой на вечернюю прогулку. Он невольно остановился, печально глядя на них, затем спохватился и торопливо пошел дальше.

Эта сцена так и осталась стоять перед его глазами, словно обнаженный клинок, который вырывается из сердца, чтобы вновь вонзиться. Максим Николаевич не мог спать из-за овладевших им болей – неизлечимых, разливавшихся по жилам и разрывавших душу на мелкие клочья, – изнурительных любовных страданий.

На следующий день пес Маркиз разбудил хозяина от тяжелого сна. Лишь на рассвете Максим Николаевич погрузился в беспокойный сон, продолжавшийся до десяти утра. Это был один из редких случаев, когда он опаздывал на работу, и он счел опоздание еще одним признаком начавшегося внутреннего раскола, от которого, возможно, ему не суждено оправиться.

Максим Николаевич вывел собаку на улицу. Приведя ее обратно, поспешно, без всякого желания, отправился на работу. Стоя на остановке в ожидании автобуса, вдруг увидел Люду, идущую по противоположному тротуару. Не раздумывая, в считанные мгновения он пересек улицу и зашагал следом за ней. Что-то вдруг заставило ее остановиться и обернуться, и тут ее взгляд упал на соседа. Но едва Максим Николаевич догнал Людмилу, он тотчас пожалел о своем поступке. Неизвестно было, зачем он пошел за ней и что хотел сказать. Он чувствовал, что похож на безумного подростка.

– Почему ты идешь за мной? Ладно, не говори, что тебе по пути.

– Я хотел спросить, – проговорил он, запинаясь.

– О чем?

Максим Николаевич остановился и спросил, глядя ей в глаза:

– Почему ты такая жестокая?

– А в чем я проявила жестокость?

– Ты сама знаешь.

– О чем я знаю?

Он потряс головой, не находя слов, с шумом выдохнул воздух и побродил взглядом по улице, затем снова глянул на нее и спросил сдавленным голосом:

– Ты можешь объяснить, зачем ты пришла ко мне в тот день?

– Мне захотелось приключения. – Она улыбнулась.

– Развлеклась мной, значит?

– Понимай, как хочешь. Раз ты боишься рисковать.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что ты хочешь меня, но ничего не предпринимаешь, а сидишь и ждешь.

– Но ты знаешь, что я ничего не могу сделать.

– Ну и жди, – ответила Людмила безразлично и холодно.

Максим Николаевич продолжал стоять, а она пошла дальше. Но вскоре обернулась с улыбкой:

– Я только хотела предупредить, что сегодня вернусь домой поздно, потому что мать делает пребывание дома невыносимым.

С сердцем, готовым выскочить из груди, он хотел спросить, ждать ли ее в эту ночь, но промолчал.

На самом деле Люда действительно задумывала провести еще один любовный раунд с Максимом Николаевичем, но планам ее не суждено было осуществиться. Вернувшись домой поздно вечером, она нашла мать кипящей от гнева. Люда оставила ее на целый день одну в квартире, «в которой воняет говном!» – крикнула она в лицо Людмиле, как только та переступила порог. Вскоре гнев матери привел к перебранке, в разгаре которой мать разбила сувениры, недавно раскрашенные Людмилой и поставленные на подоконник для просушки. При этом мать не переставала выплескивать свои обиды: старые и новые. Она опять вспомнила своего мужа – Людиного отца, бросившего ее двадцать лет назад. Вновь обвинила Люду в том, что она копия своего отца, – ни сердца, ни сочувствия, а думает только о себе.


Андрей | Лейла, снег и Людмила | * * *