home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Мы проснулись оттого, что в нашу дверь стучали. Я вскочила с постели и, спросонья натыкаясь на мебель, подбежала к двери, за которой слышался голос Грязновой. Я открыла дверь.

— Голубушка, матушка, это я… что ж не слышите-то? Звонок-то к вам звонит и звонит, я отперла… опять этот к вам, ну, рыжий-то, в дохе! Вот напасть-то, Господи помилуй, али что забыл?

— Да что он, с ума правда сошел, что ли? среди ночи!

— Да какая ночь, уж шесть пробило, я к ранней обедне собралась, сейчас рассветет.

— Мама! — воскликнула я. — Как хотите, но он сумасшедший! Что ему надо?

— Я совсем не сумасшедший! — к моему великому смущению, послышался у двери голос Васильева.

— Помилуйте, — уже сев на своей постели, в полном недоумении говорила мама, глядя на дверь укоризненно, — какие же сапожники в шесть часов утра?..

— Сапожник будет много позднее, — убеждал ее веселый и нахальный голос за дверью, — а сейчас, прошу вас, отпустите вашу дочь, пусть она не откажется поехать со мной. Я покажу ей нечто, никогда ею невиданное и необыкновенное. Пожалуйста, поторопите ее, я жду!

— Только не у наших дверей, — сказала я, — идите в переднюю. — И, не будучи уверена в том, что он понял всю недостойность своего подслушивания и, подчинившись мне, ушел, я стала говорить с мамой вполголоса и по-французски.

Конечно, в душе я была очень заинтересована тем, какое он мог мне обещать зрелище в шесть часов утра. Из-за любопытства я готова была немедленно за ним последовать, но, вспоминая его вчерашнее бесцеремонное вторжение в двенадцатом часу ночи, его нахальный тон и теперь явление на рассвете, я возмутилась и искренне посоветовала маме выгнать его вон.

— Что ты! Что ты! — замахала на меня руками мама. — Я столько слышала о его сумасшедшем характере… и за что, собственно, его обижать? Простота — это еще не грех. К тому же ты девчонка и должна гордиться вниманием такого необыкновенного человека. Пожалуйста, поезжай, а после все нам расскажешь!

Николай Алексеевич Васильев был когда-то женат на Софье Дмитриевне Бобровой. Ее отец был когда-то управляющим делами купеческой конторы Прянишниковых, и Соня, смуглая тоненькая девочка с огромной, ниже пояса, черной косой, выросла на их глазах, в их семье.

Сам Васильев был сыном крестьянина Тверской губернии, позднее — рабочим на Путиловском заводе. Увлеченный двигателями внутреннего сгорания, он перешел на аэродром и сделался механиком, потом бортмехаником.

Упорный, настойчивый, обладая необыкновенным физическим здоровьем, сильный и смелый, он очень скоро стал известным русским летчиком.

В одно время с ним выросли еще два необыкновенных летчика, и вскоре никто уже не разделял эти три знаменитых русских имени: Уточкин, Ефимов, Васильев.

Первые мертвые петли, первые фигуры сложного пилотажа, первые перелеты. За перелет Петроград-Москва Васильев был награжден золотым оружием.

Летчики того времени летали на так называемых «гробах» или «этажерках», на смешных, похожих на коробочку «Блерио»; при них совершенствовался аэроплан, превращаясь в мощный и выносливый самолет.

Большинство летчиков давала интеллигенция. Васильев, русский мужик, талантливый самородок, был среди них исключением. Ему приходилось летать при царской ставке, и он видел близко быт дворца. Аристократки забрасывали его живыми цветами.

Васильев сохранил в своей речи чуть заметный окающий тверской говорок.

Ужины в шикарных ресторанах, банкеты, чествования, великосветские обеды научили его безукоризненно владеть ножом и вилкой и прекрасно держаться в обществе, но неуемная сила, грубость и бесшабашность могли обнаружить себя в любую минуту.

Вырос он на Лиговке, в любимом им Питере. Путиловский завод, стачки, тайные маевки, подпольная работа были его стихией. В первых волнах революции вместе с красногвардейцами шел на Смольный. Он видел, слышал и говорил с Лениным. Позднее действенно помогал революции, бомбя белые войска с воздуха. Сам был дважды сбит, горел в воздухе.

С безмерной, широкой русской добротой в этом человеке уживалась способность к тупому, звериному мордобою, пьяному разгулу.

Для меня же в мои восемнадцать лет знаменитый красный военный летчик Васильев был чем-то вроде огромного, удивительного медведя, вызывавшего во мне страх и любопытство. Именно с таким чувством вышла я к нему в переднюю на Поварской в седьмом часу утра 14 февраля 1922 года, где он послушно и терпеливо меня ожидал.

Он встал мне навстречу. Вместо дохи на нем теперь была из такого же меха рыжая пушистая куртка.

Не спросив разрешения, он взял меня под руку, и мы в полном молчании спустились вниз. Я постаралась освободить свою руку.

— Мне так неудобно! — сказала я.

— А сколько вам лет? — ни с того ни с сего задал он вопрос.

— Восемнадцать.

— А мне тридцать восемь, я на двадцать лет старше, поэтому слушайтесь! — И он еще сильнее прижал мой локоть.

Когда распахнулась дверь парадного, я не поверила своим глазам: стройный вороной рысак нервно вздрогнул, пугливо скосив на нас круглый глаз. Обе его передние ноги были туго забинтованы белоснежной перевязью. Он был впряжен в высокие сани, и толстый кучер, обернувшись с облучка, приветливо отстегнул полог саней, опушенный медвежьим мехом.

— Откуда вы в такую рань нашли лихача? — удивилась я.

— У меня три собственных рысака на бегах ходят. Один из трех поочередно у Василия, так что у меня свой лихач, но пользуюсь я им редко. Предпочитаю машину, это я ради вас, чтобы вам детство вспомнилось… На аэродром! — коротко бросил он Василию.

Снег взметнулся, осыпав колючей пылью лицо… Василий правил, как заправский кучер: чуть расставив локти рук и красиво держа вожжи; лошадь замедляла свой бег только перед переходившими мостовую людьми да на перекрестках трамвайных путей, где тонкие полозья высоких санок взвизгивали, попав на рельсы, а затем снова погружались в рыхлый снег мостовых, чтобы заскользить с бешеной быстротой.

Я жаждала увидеть аэродром, но чувство страха поднималось в моей душе, хотя я никогда не была трусихой. Мы едем на аэродром, Васильев сам летчик, неужели он не предложит мне полетать?.. А при моем пороке сердца это могло кончиться очень печально, поэтому я искала благовидный предлог, который мог бы избавить меня от полета уже заранее… Я даже не могла предположить, какую неожиданность мне готовил Васильев.

Все здания города и снег на мостовых окрасились розоватым оттенком, а в оранжевой пелене облаков вставало красноватое зимнее солнце, когда мы, выйдя из саней, шагали по необъятному простору летного поля.

Словно по белой распростертой скатерти бегали вдали черные человечки в шлемах, собираясь группами около небольших самолетов.

Один из них, уже оглашая воздух треском мотора, шел на приземление.

— Узнаю по манере, это Раевский! Бежим! Я познакомлю вас! — бросил на ходу Васильев.

Увлекаемая сильной рукой Васильева, я бежала во весь дух. Длинная широкая шуба из голубой белки сильно тяготила и стесняла бег.

— Это чудные разведочные машины! — кричал на ходу Васильев. — «Ньюпор-десятка». Легкая, как стрекоза! Всего два места: летчик и наблюдатель!

Вступив на поле аэродрома, Васильев пришел в такой раж, что казался мне одержимым.

Через несколько минут очень высокий, весь в черной коже человек весело обнимал Васильева.

— Вот! — сказал вдруг Васильев, взяв меня за плечи и, как девчонку, поставив прямо перед Раевским. — Вот, познакомься: моя молодая жена. Всю дорогу сюда измучила меня просьбой: хочу полетать! хочу полетать! Знаешь, она обожает полеты, будь другом, взлетни с ней!.. — Говоря это, он весело смотрел то на Раевского, то на меня, и, когда его глаза встречались с моими, я читала в них насмешку, вызов и какое-то озорство.

— Конечно, рад служить! — Раевский пожал мне руку. — Сейчас готовят вон ту машину, на ней и полетим! Да когда же ты, орел, женился, а? Втихомолку от всех, и пировать не позвал! Это на тебя не похоже!

— Да постеснялся вас, друзей, — смеялся Васильев, — уж очень молодую взял! — и, весело переговариваясь и шутя, друзья пошли к стоявшему поодаль самолету.

Я следовала за ними, еле сдерживая негодование. Раскрыть ложь Васильева сейчас, показать, как меня задело то, что он представляет меня своей женой, я не хотела, потому что прекрасно понимала, что Васильев сделал это только для того, чтобы устроить этот неожиданный трюк с полетом. Но для чего это ему? Чтобы увидеть, как я позорно струшу?.. Нет, этого сладостного чувства он не испытает… И я шла рядом молча, стиснув зубы, готовая умереть в воздухе от разрыва сердца, но не сдаться!..


— Снимите шляпу, — повелительно сказал мне один из людей в черной коже, протягивая летный шлем и безобразные, толстого стекла, точно водолазные, очки с какими-то невероятными ремнями.

— Шляпу я сниму, а очков мне не надо, я хорошо вижу!

— Вы, наверно, летали только в кабинах гражданских самолетов? — усмехнулся человек в коже. — А сейчас вам предстоит полет в машине военной разведки, в открытой лодке. От силы ветра могут вытечь глаза!

Я отдала подошедшему Васильеву кротовую шляпу с голубоватыми перышками, которую так любила. Я взглянула в ненавистное лицо Васильева. «Какая судьба! — подумала я. — Последнее, что я увижу перед смертью, будет эта наглая физиономия с противным широким носом».

Шлем мне затянули до самого отказа.

— Ну? — Раевский нагнулся ко мне. — Если вы просите полетать, следовательно, уже успели полюбить полеты. А если так, то, значит, вы не из тех барынь, что визжат, как поросята, и, как кошки, впиваются сзади в шею летчика. Да что я вас спрашиваю, не посадил бы вас муж в эту машину, если бы вы были трусихой!

— Ну конечно! — засмеялась я, чувствуя, что сердце мое ушло в пятки.

Ловкий, сильный прыжок — и Раевский исчез в небольшой лодочке самолета. Пока я стояла в нерешительности, сильные руки бортмеханика подхватили меня, и я оказалась в самолете. Место наблюдателя находилось непосредственно за спиной летчика. На маленьком, круглом, похожем на табуретку для рояля сиденье Раевский туго захлестнул меня широким металлическим поясом.

Раевский дал мне бинокль и указал на висевший справа прибор (айнометр), показывающий набираемую высоту.

— На всякий случай, — улыбнулся он, — если вдруг вам захочется снизиться, сделайте рукой движение вниз, вот так, — он показал, — я буду время от времени на вас оборачиваться. Только не пытайтесь кричать, все равно за шумом ветра не услышу! Ну, кажется, все! — И он сделал рукой знак механикам, а сам стал усаживаться, в последний раз оглядывая механизмы и проверяя приборы и рычаги.

Механики по команде начали заводить пропеллер самолета, и последний затрясся, зарычал, словно огромный грузовик.

Гул и тряска усиливались.

«Зажмурю глаза и ни за что не открою, так и буду умирать, — думала я, чувствуя, что от страха сердце мое готово разорваться и дыхание останавливается! — А если выживу, то все равно глаз не открою, а как прилечу, скажу, что было необыкновенно приятно и ничуть не страшно!»

В эту минуту самолет рванулся, уши наполнил свист ветра. Я задыхалась от бешеного вихря в котором мы неслись, и несколько мгновении мне казалось, что я помешаюсь.

Я покрылась холодным потом; заставляя себя равномерно дышать, сжимала и щипала свои руки, чтобы какими-нибудь болевыми ощущениями привести себя в порядок, отрезвить, перебить этот безумный, животный страх, за который я презирала себя.

Глаз открыть я не решалась. Вдруг необыкновенно приятное ощущение легкости охватило меня, и я поняла, что мы оторвались от земли. Я открыла глаза. Самолет набирал высоту. Я вздохнула свободно, радостно и легко. Всякий страх исчез, и я поняла, что он уже больше ко мне никогда не вернется. Борьба с ним или, вернее, с моим больным и неприспособленным сердцем была позади, и я вышла из нее победительницей.

Я взглянула вниз: ангары аэродрома казались спичечными коробочками. Москва расстилалась плоским планом квадратов с длинными черточками улиц, которые мало-помалу теряли четкость своих очертаний, сливаясь в блеклые пятна. Потянулись белые загородные, покрытые снегом поля.

Больше смотреть вниз не хотелось. Я поняла, что вид с высоты полета не настолько красив, как я предполагала. Это очень напоминало чертежный план.

Но как влекло небо! Как радостно билось сердце от стремительности и дерзости полета!..

Вдруг Раевский обернулся ко мне. Я сделала ему знак рукою вверх — он кивнул и стал набирать высоту.

Взглянув вниз, я теперь увидела только туман. Земля исчезла. Мы продолжали набирать высоту, и Раевский еще раз обернулся ко мне. Я кивнула, прижала руки к груди, стараясь этим выразить мой восторг, и опять сделала рукой движение вверх. Больше уже Раевский ко мне не оборачивался.

Когда мы снизились, я была еще опьянена полетом и от впервые испытанного какого-то сладкого волнения еле держалась на ногах. Я могла только, сняв шлем, схватить руку Раевского.

— Спасибо! Спасибо! — благодарно повторяла я.

— Что вы! Я с удовольствием буду с вами летать! — И он кивнул Васильеву. — У нее прекрасная летная дисциплина для женщины. Ведь нас поболтало. Интересно, во сколько баллов сейчас ветер?

Васильев был в полном недоумении.

— И чего это ты в слепой полет пустился? — удивленно спросил он Раевского.

— Отчего?.. Твоя жена просила все выше да выше!

Я заметила, что Васильев не верит собственным ушам. Я посмотрела на него и презрительно улыбнулась.


предыдущая глава | Жизнь некрасивой женщины | cледующая глава