home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВВЕДЕНИЕ

Ранним туманным утром мы проезжаем по безлюдным улицам Западного Берлина к Глиникер-брюкке, месту, где назначена встреча. И вот мы уже стоим в конце темно-зеленого стального пролета, уходящего на территорию Восточной Германии. За озером Потсдам, справа на холме вырисовывается силуэт старинного замка. По обе стороны озера темнеет густая зелень лесопарков. Дело происходит холодным, но ясным утром 10 февраля 1962 г.

Под мостом, на берегу озера с нашей стороны, три немца-рыболова забрасывают свои удочки, по временам с любопытством посматривая вверх. По озеру плавают несколько белых лебедей.

На другом конце узкого моста, прозванного в 1945 году нашими солдатами и русскими «Мостом свободы», виднеется группа людей в темных меховых шапках. Высокий человек — это И. А. Шишкин, советский чиновник из Восточного Берлина, который вел со мной переговоры по поводу обмена осужденными. Теперь обмен, в подготовке которого участвовали правительственные чиновники трех стран, должен состояться.

В Вашингтоне сейчас около трех часов утра, однако в окнах Белого дома все еще горит свет, и президент Кеннеди бодрствует, ожидая сообщения. Никем не занимаемая телефонная линия соединяет Берлин с Белым домом.

У нашего конца Глиникер-брюкке прохаживаются чины американской военной полиции, одетые в непромокаемые плащи. В маленькой караульной будке западноберлинские часовые, которые незадолго до этого внезапно получили приказ покинуть посты на мосту, потягивают кофе из бумажных стаканчиков. У них несколько смущенный вид: они вряд ли что-нибудь понимают в происходящем. Свои заряженные карабины они составили в козлы в углу.

Сзади к нам подъезжают два американских армейских автомобиля. Окруженный здоровенными охранниками появляется Рудольф Иванович Абель, несколько изможденный и выглядящий старше своих шестидесяти двух лет. Пребывание в американской тюрьме оставило на его внешности заметный след. Теперь, в самый последний момент, он держится только благодаря выработанной им внутренней самодисциплине,

Рудольф Иванович Абель был полковником КГБ, советской секретной разведывательной службы. У американцев имелись сведения, что он, будучи «резидентом», в течение девяти лет руководил всей сетью советского шпионажа в Северной Америке из своей художественной студии в Бруклине. О его истинной деятельности спецслужбам США стало известно лишь в июне 1957 года, когда его предал находившийся у него в подчинении советский агент. Абель был немедленно арестован ФБР, и ему было предъявлено обвинение в «заговоре с целью военного и атомного шпионажа», преступлении, которое карается смертной казнью.

Когда в августе 1957 года Абелю впервые было предъявлено обвинение в Федеральном суде, он попросил судью назначить «адвоката по выбору Ассоциации адвокатов». Комитет юристов рекомендовал суду мою кандидатуру. После четырехлетнего судебного разбирательства Верховный суд США пятью голосами против четырех утвердил обвинительный приговор. Тем временем полковник отбывал свой тридцатилетний срок в исправительной тюрьме в Атланте.

При вынесении приговора 15 ноября 1957 г. во время открытого судебного заседания я просил судью не применять в качестве наказания смертную казнь, так как, по моему мнению, нельзя было исключить вероятность того, что в обозримом будущем работниками соответствующих служб Советской России или ее союзников может быть арестован американский разведчик соответствующего ранга. В таком случае обмен задержанными через дипломатические каналы, возможно, будет наилучшим образом отвечать интересам США.

И вот теперь на Глиникер-брюкке должен произойти обмен, договоренность о котором была достигнута «после того, как дипломатические каналы оказались бесполезными», — как позже писал мне президент Кеннеди.

На другом конце моста находился пилот американского самолета У-2 Фрэнсис Гарри Пауэрс. А в отдаленном районе Берлина, у пограничного поста между Восточным и Западным Берлином, известного под названием «Контрольный пункт Чарли», ждал своего освобождения Фредерик Прайор, американский студент Йельского университета, арестованный за шпионаж в Восточном Берлине в августе 1961 года. В ходе судебного разбирательства ему был вынесен смертный приговор. И наконец, последним заключенным, который должен был фигурировать в обмене Абель — Пауэрс — Прайор, был молодой американец Марвин Макинен, обучавшийся в Пенсильванском университете. Отбывавшему в киевской тюрьме восьмилетний срок за шпионаж Макинену неожиданно сообщили о его скором освобождении. О причине такого поворота событий ему оставалось только догадываться.

«Вот я дойду до середины Глиникер-брюкке, сделаю все, как заранее условлено, и затем вернусь назад с тем, кто мне был обещан «из-за стены», в Восточном Берлине, и на этом завершится долгий путь».

Мне, как юристу, занимающемуся частной практикой, все прошедшее больше напоминало тяжелую непрерывную службу, чем работу по одному конкретному делу. Когда я занимался этим делом, много времени у меня отнимали правовые вопросы, но еще больше — неправовые.

Мне одному разрешалось посещать Абеля, и я был единственным человеком, с которым он переписывался в США на протяжении своего тюремного заключения, длившегося почти пять лет. Полковник был очень своеобразной личностью. Он испытывал постоянную потребность в духовной пище, свойственную каждому образованному человеку. Будучи ограниченным в возможности общаться с людьми, он стремился использовать каждый представлявшийся ему такой случай. Однажды, находясь в федеральной тюрьме в Нью-Йорке, он даже начал учить французскому языку своего соседа по камере, полуграмотного бандита из мафии, осужденного за вымогательство.

Итак, мы и беседовали с Абелем, и переписывались. Мы то приходили к согласию, то у нас разгорались споры, в которых мы высказывали свое мнение по самым разнообразным вопросам и проблемам: о его деле, об американском правосудии, о международных делах, о современном искусстве, о любви к животным, о теории вероятности, о воспитании детей, о шпионаже и борьбе с ним, об одиночестве всех преследуемых людей и даже о том, следует ли его останки предать кремации в случае его смерти в тюрьме. Круг его интересов казался таким же беспредельным, как и его знания.

Как ни странно, Абель в разговорах со мной никогда не признавался, что его деятельность в США направлялась Советской Россией. Это может показаться невероятным, но это так. Как будто он хотел, чтобы у собеседника создалось впечатление, что он просто полковник КГБ, который решил заняться шпионажем по собственной инициативе. Однако при построении своей защиты я всегда исходил из предпосылки, что американская сторона полностью доказала вину Абеля и вину Советов, направивших его в США для осуществления шпионской деятельности. Он, конечно же, знал мою точку зрения, молчаливо принимал ее и никогда не отрицал ее правильности. Обсуждая различные вопросы, мы исходили именно из этой предпосылки. Однако даже в разговоре со мной он никогда не говорил прямо, что она соответствует действительности.

Почему он вел себя именно так? Может быть, он считал меня наивным, или человеком, симпатизирующим Советам, или не разбирающимся в фактах? Отнюдь нет. Если хорошенько подумать, то нельзя не согласиться, что такое прямое признание не только шло бы вразрез со всеми его привычками, выработанными в течение тридцати лет, но — и это важнее — отрицательно отразилось бы и на его защите. Последнее обстоятельство являлось критерием, предопределявшим содержание наших бесед на эту тему. Однажды я спросил у него, какая у него настоящая фамилия. Подумав, он сказал: «Это вам необходимо знать для защиты?» Я ответил, что нет. Он постучал ногой по полу и проговорил: «Тогда давайте поговорим о чем-либо, имеющем большее отношение к делу».

Он с самого начала видел двойственность положения, в котором я очутился, приняв поручение суда. Он прекрасно понимал, что, честно защищая его, используя при этом все свое умение и опыт, я выполняю свой гражданский и профессиональный долг. Однако он видел различие между сведениями, необходимыми для зашиты его законных прав, и иной информацией, не имеющей значения для его защиты в суде, но, вероятно, представляющей исключительную ценность для контрразведывательных служб США. Поэтому наряду с искренностью он проявлял и необходимую осторожность, да мы оба были и искренни, и вместе с тем осторожны.

Эти удивительные сложившиеся между нами отношения — юристом и клиентом — сослужили мне хорошую службу при написании книги о деле полковника Абеля. Моя профессиональная совесть никогда не перестала бы мучить меня, если бы я воспользовался тем, что Абель исчез теперь за «железным занавесом». Он знал, что я собираюсь написать эту книгу. Работать над ней я начал еще в 1960 году, вскоре после решения Верховного суда. Он даже сказал мне однажды, что, поскольку книга об этом деле, несомненно, будет написана, он предпочел бы, чтобы это сделал я, а не какой-нибудь «профессиональный писатель, который может несколько преувеличить или исказить факты, дабы повысить спрос на книгу».

Теперь, когда прошло уже достаточно много времени, я не хотел бы, чтобы его вера в меня не оправдалась. Этого можно было бы и не говорить, ведь мне не известно ничего, что можно было бы использовать против Абеля, независимо от того, где он сейчас находится. Сами факты, свидетельствующие о том, что советский разведчик, отказывающийся говорить, представляется американцам опасным, должны служить у него на родине доказательством его преданности и патриотизма. Ведь Натан Хейл[2] был казнен англичанами, но он вызывал у них невольное уважение, и мы до сих пор свято чтим его память.

В тот день, когда я был назначен защитником Абеля, я решил начать вести дневник о ходе этого дела. Во-первых, во время рассмотрения такого сложного дела дневник может оказаться полезным: по нему можно время от времени делать обзор основных вопросов. Во-вторых, он может послужить мне некоторым утешением в том случае, если мой клиент все же не избегнет казни и меня станут обвинять, пусть даже необоснованно, в том, что я не сумел обеспечить ему необходимой защиты. И наконец, такой дневник будет содержать личные заметки по делу, которое мне казалось самым серьезным из тех, в каких я когда-либо принимал участие после Нюрнбергских процессов.

На основе именно письменных материалов: первоначального варианта дневника, получившегося из записей, сделанных во время работы над этим делом и потом дополненных письмами к Абелю и от него, а также от его «семьи», официальных протоколов судебных заседаний и, наконец, телеграфных сообщений в государственный департамент о моей миссии в Восточном Берлине — и была написана эта книга.

Почему я принял предложение выступить в качестве защитника? Что представляет собой Абель? Почему голоса членов Верховного суда разделились: пять «за», четыре «против», когда суд выносил решение, подтверждающее приговор? Какие чувства испытывает американец, направляющийся за «берлинскую стену» для проведения переговоров с Советами, не будучи наделен дипломатическим статусом и которому не гарантирована неприкосновенность? Отвечал ли обмен, происшедший на Глиникер-брюкке, национальным интересам США? Ответ на все эти и многие другие вопросы сам по себе вытекает из сохранившихся письменных материалов.

Сидя как-то в одиночестве поздним вечером 1957 года, я думал о своем повседневном общении с Абелем и записал в дневнике (сейчас мне эти слова кажутся немного напыщенными):

«Мы — два не похожих друг на друга человека, которых так близко свели судьба и американский закон… в результате получилось классическое дело, которое требует особенного к себе отношения».


Предисловие | Незнакомцы на мосту | 1957 год