home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VII

Таков был результат Бретонской войны, результат призыва к оружию, который сделали жрецы с высоты священных камней Карнакского леса после добровольной жертвы моей сестры Гены, того призыва к оружию, который окончился Ваннским поражением. Но Галлия, хотя и потрясенная со всех сторон, не должна погибнуть. Вождь ста долин вынужден был покинуть Бретань, но он поднимет еще другие племена, оставшиеся свободными.

Гезу! Гезу! Не только бедствия святой и горячо любимой родины разрывают мне сердце, но и несчастья близких. Насильно покорившись своей судьбе, я мало-помалу восстанавливал свои растраченные силы, и надежда получить от барышника какие-нибудь сведения о детях ни на одну минуту не покидала меня. Я их описывал ему самым тщательным образом, но он всегда неизменно отвечал мне, что среди тех маленьких пленников, которых он видел, не было детей, хоть сколько-нибудь похожих на моих, но что некоторые купцы имеют обыкновение прятать от всех своих рабов до самого дня публичного торга. Он также сообщил мне о прибытии на галере благородного вельможи Тримальциона, того самого вельможи, который покупал детей и одно имя которого заставляло меня дрожать от ужаса и отвращения.


После пятнадцати дней тюремного заключения наступил наконец день торга. Накануне его ко мне в тюрьму явился фактор. Дело было вечером, он сам принес мне еду и присутствовал при моем обеде. Между прочим, у него был с собой сосуд со старым галльским вином.

— Друг Вол, — сказал он мне со своей обычной веселостью, — я доволен тобой! В твоем теле прибавилось жиру, и у тебя нет больше тех безумных вспышек, которые так пугали меня. Если ты и не кажешься очень веселым, то, по крайней мере, я не вижу больше в тебе ни грусти, ни тоски. Мы выпьем вместе с тобой за то, чтобы ты попал к доброму хозяину, мы выпьем за ту прибыль, которую ты принесешь мне.

— Нет, — ответил я, — я не буду пить.

— Почему же?

— Рабство делает вино горьким, а в особенности вино той страны, в которой родился.

— Ты плохо отплачиваешь мне за мою доброту! Твоя воля! Но я хотел первую чашу осушить за твою судьбу, а вторую — за возможность твоего свидания с детьми. У меня на это есть свои основания.

— Что ты говоришь? — воскликнул я голосом, полным надежды и тоски. — Ты знаешь что-нибудь о них?

— Я ничего не знаю… — ответил грубо фактор и встал, словно собираясь уходить. — Ты отказываешься от моего дружеского предложения… Ты хорошо поужинал, спи спокойно.

— Но что ты знаешь о моих детях? Говори! Я заклинаю тебя, говори!..

— Только вино могло бы развязать мне язык, друг Вол, а я не принадлежу к числу тех людей, которые любят пить одни. Ты же слишком горд, для того чтобы выпить со своим хозяином. Спи хорошенько до завтра, до торга…

И он снова сделал шаг к двери.

Я испугался возможности рассердить этого человека, противясь его фантазии, и не воспользоваться случаем узнать что-нибудь о моих маленьких Сиомаре и Сильвесте.

— Ты непременно хочешь, чтобы я пил? — сказал я ему. — Ну так и быть, выпью, и особенно буду пить в надежде скоро увидеть сына и дочь.

— Ты любишь, чтобы тебя упрашивали, — ответил фактор, приближаясь ко мне на расстояние длины моей цепи и наливая вином две полные чаши.

Я позднее припомнил, что он так медленно подносил свою чашу к губам, что у меня не было возможности удостовериться в том, пил ли он вино или нет.

— Ну, — прибавил он, — выпьем! Выпьем за тот барыш, который ты принесешь мне завтра.

— Да, выпьем за надежду увидеться с моими детьми.

И я в один прием осушил чашу. Вино показалось мне превосходным.

— Теперь и я сдержу свое обещание, — сказал фактор. — Ты говорил мне, что повозка, в которой находилась твоя семья в день Ваннской битвы, была запряжена четырьмя быками?

— Да.

— Четырьмя черными быками, причем у каждого из них посередине лба находилось маленькое белое пятно?

— Да, все четыре быка были братьями и походили друг на друга, — ответил я, не будучи в состоянии удержаться от вздоха при мысли об этой прекрасной четверке, взросшей на наших лугах, которой любовались всегда мой отец и моя мать.

— Эти быки носили медные ошейники, украшенные бронзовыми колокольчиками, подобными этим? — продолжал фактор, роясь в кармане.

Он вытащил из него колокольчик и показал мне.

Я узнал его — он был сделан моим братом-оружейником Микаэлем и носил его клеймо, как и все сделанные им вещи.

— Это тот самый колокольчик, который носили наши быки, — сказал я ему. — Не можешь ли ты дать мне его? Ведь он не имеет для тебя никакой ценности.

— Что, — ответил фактор, смеясь, — ты и себе хочешь повесить на шею колокольчик, друг Вол? Это твое право. Бери его. Я принес его только для того, чтобы узнать, принадлежала ли та четверка быков, с которой он был снят, к колеснице твоей семьи или нет?

— Да, — сказал я, положив в карман своих панталон этот колокольчик, может быть, единственную вещь, которая у меня осталась от прошлого. — Да, эта четверка была нашей, но мне показалось, будто один или два быка во время стычки упали ранеными?

— Ты не ошибаешься! Двое из них были убиты на поле сражения, двое же других, хотя и раненые, остались в живых. Их купил один из моих собратьев… вместе с тремя детьми, оставленными в повозке. Двое из них, девочка восьми-девяти лет и маленький мальчик, были найдены наполовину задушенными с веревкой вокруг шеи, но их удалось вернуть к жизни.

— А этот купец… — вскрикнул я, весь дрожа. — Где он?..

— Здесь, в Ванне. Ты его увидишь завтра. Наши места на торге, полученные нами по жребию, находятся рядом. Если, значит, те дети, которых он приведет на продажу, твои, ты их увидишь скоро.

— А… а я буду близко от них?

— Да, ты будешь от своих детей на расстоянии двойной длины твоей темницы. Но почему ты все время подносишь ко лбу руки?

— Я не знаю… Я давно не пил вина, и оно бросилось мне в голову, уже несколько минут я чувствую головокружение…

— Это доказывает, друг Вол, что вино мое хорошего качества, — сказал фактор со странной улыбкой.

Затем он встал, вышел из темницы, позвал одного из сторожей и вернулся с ящиком под мышкой, тщательно заперев за собой дверь. Для того чтобы ничей глаз не мог проникнуть в мое освещенное лампой помещение, фактор завесил окно обрывком какого-то покрывала, снова очень внимательно посмотрел на меня и вынул из ящика несколько склянок, губок, какой-то маленький серебряный сосуд с выгнутой шейкой и несколько различных инструментов, из которых один, сделанный из стали, показался мне очень острым.

По мере того как я следил за действиями странно молчаливого фактора, какое-то необъяснимое оцепенение все более и более охватывало меня. Мои отяжелевшие веки уже несколько раз невольно смыкались, и я, сидевший все время на своем соломенном ложе, к которому был прикован, должен был прислониться своей отяжелевшей, путающейся головой к стене.

Фактор со смехом сказал мне:

— Друг Вол, ты не должен беспокоиться о том, что с тобой происходит.

— Что? — спросил я, стараясь выйти из своего оцепенения. — Что со мной происходит?

— Ты чувствуешь, как тебя невольно охватывает состояние полусна?

— Это правда.

— Ты меня слышишь и видишь, но так, как будто твое зрение и твой слух покрыты пеленой?

— Это верно, — пробормотал я.

Мой голос слабел все больше и больше. Казалось, во мне все постепенно гасло, но я не чувствовал никакой боли. Я, однако, сделал, над собой последнее усилие и спросил этого человека:

— Почему я в таком состоянии?

— Мне нужно было успокоить тебя, чтобы беспрепятственно совершить твой туалет раба.

— Какой туалет?

— Я обладаю, друг Вол, некоторыми магическими средствами для украшения своего товара. Так вот, хотя ты теперь и достаточно нагулял себе тело, но отсутствие движения и свежего воздуха, лихорадка от ран, грусть, всегда неизбежная при рабстве, и еще другие причины сделали блеклой твою кожу, желтым цвет твоего лица. При помощи моих средств завтра утром кожа твоя будет так свежа и упруга, цвет твоего лица так румян, словно ты только что пришел с полей в чудное весеннее утро, мой добрый поселянин. Такой вид будет у тебя в течение одного или двух дней, но я надеюсь с помощью Юпитера завтра же вечером продать тебя. Тогда дело сделано, и твоя кожа может превратиться снова в желтую и блеклую. Это касается уже твоего нового хозяина… Я, значит, начну с того, что раздену тебя и уснащу твое тело этим особо препарированным маслом, — сказал фактор, раскупоривая одну из склянок.

Эти приготовления показались мне настолько постыдными для моего человеческого достоинства, что, несмотря на оцепенение, которое меня все более и более охватывало, я повернулся на своей постели и закричал, потрясая свободными от оков руками:

— Сегодня на моих руках нет цепей… Если ты только приблизишься, я задушу тебя!

— Вот это-то я и предвидел, друг Вол, — сказал фактор, спокойно наливая в сосуд, в котором лежала губка, масло из склянки. — Ты горячишься и хочешь сопротивляться… Я мог бы связать тебя при помощи сторожей, но в своей горячности ты повредил бы себе члены, а это явилось бы очень досадным минусом при продаже, так как подобного рода наружные знаки увечья свидетельствуют об упрямстве раба. И какой крик поднял бы ты, когда я стал бы брить тебе в знак рабства голову!

После этой последней оскорбительной, угрозы я собрал все оставшиеся у меня силы, встал и крикнул угрожающим голосом:

— Клянусь именем Рита-Гаюра, этого галльского святого, делавшего себе власяницы из бород тех королей, которых брил, я убью тебя, если ты посмеешь тронуть хоть один волос на моей голове!

— О, о, успокойся, друг Вол, — ответил фактор, показывая мне острый инструмент, — успокойся! Я им срежу не только один волос, но все…

Я не мог больше стоять. Покачнувшись на ногах, как пьяный, я упал на солому, в то время как фактор, громко смеясь, говорил мне, показывая свой инструмент из стали:

— Благодаря этому инструменту твоя голова будет сейчас так же плешива, как голова великого Цезаря, которого ты, по твоим же словам, взял было в плен… А тот магический напиток, который ты выпил вместе с галльским вином, отдаст тебя совершенно в мои руки и сделает неподвижным как труп.

Фактор сказал правду. Эти его слова были последними, которые я помнил. Свинцовый сон охватил меня, и я уже перестал сознавать, что со мной происходит.

Но все это было только прелюдией к ужасному дню, ужасному вдвойне по той тайне, которой он до сих пор окутан.

Я пишу теперь все это тебе, мой сын Сильвест, с тем чтобы ты в этом искреннем подробном рассказе, в котором я шаг за шагом описываю свои страдания, позор, павший на голову нашей родины, нашей расы, мог бы черпать неумолимую ненависть к римлянам в ожидании мести и освобождения. Да и теперь еще тайны этого ужасного дня торга совершенно непонятны для меня, если только не объяснять их колдовством фактора. Но наши почтенные жрецы говорят, что магии не существует.

В день торга я был разбужен моим хозяином, так как спал очень крепко. Воспоминания о том, что произошло со мной накануне, сразу нахлынули на меня, и моим первым движением было поднести к голове обе руки. Я почувствовал, что она была выбрита так же, как и моя борода. Это обстоятельство очень опечалило меня, но, вместо того чтобы прийти в ярость, как это бывало всегда раньше, я залился горькими слезами, со страхом глядя на фактора. Да, я плакал перед этим человеком… я глядел на него со страхом!..

Что же произошло со мной со вчерашнего дня? Находился ли я все еще под влиянием средства, влитого в вино? Нет, мое оцепенение прошло, я чувствовал легкость в теле, мой рассудок был совершенно здоров. Что же касается силы воли и мужества, я сделался робким, размякшим, слабым и — почему бы не прибавить? — трусливым!.. Да, трусливым. Я, Гильхерн, сын Жоэля, начальника карнакского племени, робко осматривался вокруг себя, чувствовал, как сердце мое постепенно размягчается, как слезы подступают к глазам, в то время как раньше к моей голове приливали только кровь, гордость и гнев. Может быть, я такого рода превращением был обязан колдовству фактора?

Во всяком случае, я смутно понимал все и удивлялся. Я удивляюсь и теперь, что ни одна подробность из этого ужасного дня не изгладилась из моей памяти до сих пор.

Фактор, наблюдая за мной с видом победителя, обнажил меня до пояса, оставив на мне только одни панталоны, и так как я продолжал сидеть на своем ложе, он сказал мне:

— Встань…

Я поспешил повиноваться. Он вынул из кармана маленькое стальное зеркало и протянул его мне. Я взял.

— Посмотрись в зеркало, — сказал он.

Я посмотрел. Благодаря чародейству этого человека щеки мои блистали румянцем, цвет лица был ясен и свеж, как будто ужасные несчастья ни разу не касались ни меня, ни моей семьи. Но, увидев в зеркале в первый раз обритыми в знак рабства свое лицо и голову, я снова залился слезами, стараясь скрыть их от фактора из боязни рассердить его. Он положил зеркало в карман, взял со стола венок из буковых листьев и сказал мне:

— Наклони голову.

Я повиновался снова, и хозяин обвил мою голову венком. Затем он взял пергаментную дощечку, на которой крупными латинскими буквами было написано несколько строк, и при помощи двух шнурков, привязанных к моей шее, прикрепил этот ярлык на мою грудь. На мои плечи он накинул шерстяное покрывало и открыл тайную пружину, при помощи которой моя цепь прикреплялась к кольцу ложа. Этот конец цепи он затем прикрепит к железному кольцу, надетому на мою вторую ногу во время сна. Таким образом, хотя обе мои ноги и были скованы, а руки связаны на спине, я мог все-таки маленькими шагами подвигаться вперед.

По приказанию фактора, за которым я последовал, послушный и покорный, как собака, идущая за своим хозяином, я прошел с большим трудом из-за недостаточной длины моей цепи весь тот путь, который вел от моей темницы до сарая. В этом сарае я снова встретил тех пленников, среди которых я провел свою первую ночь. Выздоровление их не настолько продвинулось вперед, чтобы их можно было вывести на продажу. Но в сарае я нашел и тех пленников, головы которых, украшенные венками, были так же выбриты, как и моя, путем насилия или обмана, и груди которых были также увешаны ярлыками, а ноги и руки закованы в такие же тяжелые цепи. Под присмотром вооруженных сторожей они начали выходить через широко раскрытую дверь на ваннскую площадь, где должен был происходить торг. Все они показались мне угрюмыми, подавленными и покорными, как и я. Они опускали глаза, словно стыдились смотреть друг на друга. Среди них я узнал двух или трех людей из нашего племени. Один из них, проходя мимо меня, вполголоса сказал:

— Гильхерн, мы обриты, но волосы и ногти отрастут!

Галл разумел под этими словами, что рано или поздно наступит час мщения. Я понял это, но из чувства какой-то непреодолимой трусливости и страха перед фактором, который с утра охватил меня, я сделал вид, что не расслышал товарища.

Место, занятое моим хозяином для продажи рабов, находилось недалеко от сарая, где мы были заключены как пленники. Оно представляло из себя нечто вроде палатки, с трех сторон окруженной досками, покрытой холстом и устланной соломой. Подобного рода палатки были расположены по левую и правую сторону пустого пространства, имевшего вид улицы. Здесь прогуливалась толпа офицеров и римских солдат, покупатели и продавцы рабов и другие люди, следовавшие за военными. Они рассматривали размещенных под навесами пленников с насмешливым и оскорбительным любопытством. Мой хозяин сообщил мне, что его место на рынке находится, как раз напротив лавки его собрата, купившего моих детей. Я бросил взгляд на лавку, находившуюся напротив, но ничего не мог увидеть, так как опущенный холст скрывал ее вход. Я услышал только спустя несколько минут проклятия и пронзительные крики, смешанные с жалобными стонами женщин, кричавших по-галльски следующее:

— Лучше смерть… лучше смерть, чем оскорбления!

— Эти глупые трусихи разыгрывают из себя весталок потому только, что их хотят голыми показывать покупателям, — сказал мне фактор.

Затем он повел меня в самый конец нашей палатки. Проходя ее, я насчитал в ней девять пленников, из которых одни были совсем юными, другие — моих лет, и только двое перешли зрелый возраст. Некоторые из них сидели на соломе с опущенной головой, избегая взглядов любопытных, другие лежали, уткнув лицо в землю, третьи стояли, бросая вокруг себя свирепые взгляды. Сторожа с кнутами в руках и с мечами на поясе наблюдали за ними. Фактор указал мне на деревянную клетку, имевшую вид ящика, поставленную в самом конце лавки, и сказал:

— Друг Вол, ты являешься жемчужиной и сокровищем в моей лавке. Сравнение между тобой и другими рабами будет весьма невыгодным для них. Как опытный купец я постараюсь продать сначала то, что менее ценно. Мелкую рыбку всегда сбывают раньше крупной. Прошу тебя, сядь в эту клетку.

Я повиновался и вошел в клетку. Хозяин закрыл за мной дверь. Я мог в ней стоять во весь рост, а отверстие в потолке позволяло мне дышать, не высовываясь наружу.

Вскоре в воздухе пронесся звук колокола — сигнал к началу торга. Со всех сторон раздались пронзительные возгласы выкрикивавших цены глашатаев, сливавшиеся с говором продавцов человеческого мяса, расхваливавших своих рабов и зазывавших покупателей к себе в лавки. Несколько человек пришли посмотреть товар фактора. Не понимая языка, на котором он говорил с ними, я угадывал по интонации его голоса, что он хитростью старается расхвалить свой товар, пока глашатай выкрикивал предложенные цены. Временами сильная возня поднималась в лавке, прерываемая проклятиями купца и свистом плетей надсмотрщиков. Вероятно, они били кого-нибудь из моих товарищей по плену, отказавшихся следовать за новым хозяином, но вопли быстро стихали под грубыми руками сторожей, затыкавших беспокойные рты. Иногда до меня доносился глухой шум отчаянной, но немой борьбы… И эта борьба прекращалась усилиями сторожей. Меня пугало мужество пленных. Я не понимал больше, что значит протест и смелость.

Я сидел, погруженный в унылую апатию, когда дверь клетки отворилась и фактор, весь сияя от радости, воскликнул:

— Все проданы, кроме тебя, моя жемчужина, мое сокровище! И — клянусь Меркурием, я в благодарность за сегодняшние барыши обещаю ему жертву! — я думаю, что нашел и для тебя покупателя, с которым смогу столковаться.

Хозяин вывел меня из клетки. Я прошел через лавку, где не заметил ни одного раба, и очутился перед человеком с седыми волосами и суровым равнодушным лицом. На нем был военный костюм. Он сильно хромал и опирался на трость из виноградной лозы, указывавшую на его звание центуриона римской армии. Фактор сорвал сзади шерстяное покрывало, накинутое мне на плечи, и я остался обнаженным до пояса. Затем я должен был снять панталоны — мой хозяин, гордясь своим товаром, хотел показать меня покупателю совершенно голым.

Несколько любопытных, собравшихся на улице, разглядывали меня. Я опустил глаза, чувствуя стыд, боль… но не гнев.

Прочитав ярлык, висевший у меня на шее, покупатель стал медленно осматривать меня, одобрительно кивая купцу, с обычной живостью говорившему ему что-то по-латыни. Довольно часто он прерывал его, чтобы измерить четвертями то размер моей груди, то толщину моих рук и ляжек, то ширину плеч.

Этот первый осмотр, по-видимому, удовлетворил центуриона, так как фактор сказал мне:

— Ты моя гордость, друг Вол, твое сложение нашли безукоризненным! «Ну, — сказал я покупателю, — разве греческий скульптор не сделал бы этого великолепного раба натурщиком для статуи Геркулеса?» Мой клиент согласился со мной. Теперь надо ему показать, что твоя сила и ловкость не уступают твоим внешним достоинствам.

И, указывая на свинцовую гирю, принесенную нарочно для этого испытания, мой хозяин сказал, развязывая мне руки:

— Ты возьмешь обеими руками эту гирю, поднимешь ее над головой и будешь держать ее в воздухе, пока хватит сил.

Я был уже готов с тупой покорностью исполнить это приказание, как вдруг центурион нагнулся и попробовал поднять гирю с земли, что ему удалось с трудом.

Фактор между тем объяснял мне:

— Этот хромой плут такая же старая лиса, как и я. Он знает, что у некоторых купцов для испытания рабов существуют пустые внутри гири, на вид вдвое или втрое тяжелее, чем в действительности. Ну, друг Вол, покажи-ка этому недоверчивому господину, что твоя сила ничуть не хуже твоего сложения.

Силы мои еще не вполне восстановились, однако я взял гирю обеими руками и, слегка раскачивая, поднял ее над головой. Сознание смутно толкало меня уронить ее на голову хозяину и раздавить его у своих ног. Но робость быстро заглушила этот отзвук былого мужества, и я опустил гирю на пол.

Хромой римлянин казался довольным.

— Великолепно, великолепно, друг Вол, — сказал мне фактор, — клянусь Геркулесом, ни один хозяин не гордился так своим рабом. Твоя сила всеми признана. Теперь посмотрим на твою ловкость. Два сторожа поднимут этот деревянный шест на локоть от земли. Хотя ноги твои в цепях, ты попробуй перепрыгнуть через шест несколько раз. Это лучше всего докажет силу и эластичность твоих мускулов.

Несмотря на свежие раны и тяжелую цепь, я, плотно сжав ноги, несколько раз перескочил через шест, к еще большему удовольствию центуриона.

— Наши дела все лучше и лучше, друг Вол, — повторил фактор, — тебя нашли в одинаковой степени ловким, хорошо сложенным и сильным. Остается показать безобидную кротость твоего характера. Ну, я заранее уверен в успехе этого последнего испытания…

И он снова связал мне руки за спину.

Я не сразу понял, что хотел сказать купец. Он взял плетку из рук надсмотрщика и, указывая концом ее на меня, тихо сказал что-то покупателю. Тот утвердительно кивнул головой. Фактор уже приближался ко мне, как вдруг хромой покупатель взял у него плеть.

— Старая лисица, все еще не доверяя мне, боится, что я стану бичевать тебя слабо, друг Вол. Ну не оплошай же, в последний раз поддержи мою честь и торговлю, покажи, как терпеливо ты сносишь наказание.

Едва он произнес эти слова, как хромой римлянин стал с силой стегать меня по плечам и груди. Я почувствовал боль, но не позор оскорбления. Я заплакал и, упав на колени, запросил пощады при громком смехе любопытных, столпившихся у дверей лавки.

Центурион, удивленный, что встретил такую покорность у галла, опустил плеть и взглянул на фактора, вся фигура которого говорила: «Разве я вас обманывал?»

И, хлопая меня ладонью по побитой спине, как хлопают животное, которым довольны, хозяин снова обратился ко мне:

— Если ты вол по силе, то по кротости ты ягненок. Я не ошибся в твоем терпении. Теперь несколько вопросов относительно твоих занятий земледелием, и торг будет окончен. Покупатель спрашивает, где ты был земледельцем?

— В карнакском племени, — ответил я с легким вздохом, — там вместе с семьей я обрабатывал поля отцов.

Фактор перевел мой ответ центуриону. На лице у того отразилось одновременно удивление и удовольствие. Он обменялся несколькими словами с торговцем, который снова спросил меня:

— Покупатель хочет знать, где находились дом и земли твоей семьи?

— Недалеко от Карнакских камней, к востоку от них, на Крэгском холме. 

Этот ответ был до такой степени приятен римлянину, что он, по-видимому, едва поверил своим ушам. По крайней мере, фактор сказал мне:

— В первый раз встречаю такого недоверчивого человека… Желая убедиться, что я его не обманываю и верно передаю твои слова, он требует, чтобы ты начертил перед ним на песке относительное расположение дома и земель твоей семьи, Карнакских камней и берега моря. К несчастью, я не знаю, чем он руководится. Если выгодой, то он дорого заплатит мне за нее… Но исполняй его приказание.

Мне снова развязали руки. Я взял кнут у одного из сторожей и ручкой его отметил на песке сначала положение Карнакских камней и берега моря, а затем место к востоку от Карнака, где были наш дом и поля.

Центурион хлопнул руками в знак радости, вытащил из кармана длинный кошель и, отсчитав изрядное количество золотых монет, предложил их торговцу. После долгих споров о цене моего тела продавец и покупатель пришли наконец к соглашению.

— Клянусь Меркурием, — сказал мне фактор, — я продал тебя за тридцать восемь золотых. Половину наличными в виде залога, а остальное потом, когда господин придет за тобой. Не прав ли был я, говоря, что ты жемчужина моей лавки?

Затем, выслушав центуриона, он прибавил:

— Твой новый хозяин… и я вполне понимаю его, раз дело идет о рабе, за которого дорого заплачено… Твой новый хозяин находит твою цепь недостаточно прочной и велит надеть тебе, кроме нее, путы. Он приедет за тобой в повозке.

К цепям на моих ногах прибавились тяжелые железные путы, не позволявшие мне передвигаться иначе как прыгая и плотно сжав ноги, если бы только я мог прыгать с такой тяжестью. Путы тщательно осмотрели, и я сел в углу лавки, между тем как фактор считал и пересчитывал свое золото.

В этот момент занавеска, закрывавшая вход в лавку, лежащую напротив той, где находился я, поднялась. И вот что я увидел.

В одном углу три красивых молодых женщины или девушки, вероятно, те самые, стоны и мольбы которых я слышал, в то время как их раздевали, чтобы показать покупателям, сидели, полуобнаженные, с голыми ногами, натертыми мелом и продетыми в отверстия длинной железной полосы.

Две из них, крепко обхватив руками третью, прятали свои лица у нее на груди. Та, бледная и угрюмая, с черными распущенными волосами, сидела, опустив голову на покрытую, истерзанную грудь, истерзанную, вероятно, во время борьбы этих несчастных со сторожами, раздевавшими их.

В нескольких шагах двое маленьких детей, самое большее трех-четырех лет, привязанные за пояс одной тонкой веревкой, другим концом своим намотанной на столб, весело смеясь, валялись в соломе с беспечностью, свойственной их возрасту. Я подумал и не ошибся, конечно, что эти дети не принадлежали ни одной из трех женщин.

В другом углу лавки я увидел пожилую женщину такого же высокого роста, как моя мать Маргарид, с кандалами на руках и на ногах.

Она стояла, опершись о столб, к которому была привязана поперек туловища, неподвижная, как статуя, с седыми растрепанными волосами, с глазами, устремленными в одну точку на страшном, налитом кровью лице. Временами громкий хохот вылетал у нее из груди, угрожающий и бессмысленный. Наконец, в глубине лавки я заметил клетку вроде той, из которой только что вышел. В этой клетке должны были быть мои дети, судя по тому, что рассказывал фактор. Слезы выступили у меня на глазах. Несмотря на слабость, все еще сковывавшую мои члены, я почувствовал при мысли, что мои дети тут, так близко от меня… я почувствовал, как теплая волна хлынула у меня от сердца к мозгу — отдаленный симптом пробуждавшейся энергии.

Теперь, мой сын Сильвест, для которого я пишу все это, читай медленно, что было дальше. Да, читай медленно, чтобы каждое слово этого рассказа навсегда заронило в твою душу неумолимую ненависть к римлянам и раздуло ее до ужасной силы в день мщения. Читай это, мой сын, и ты поймешь, отчего твоя мать, дав жизнь тебе и твоей сестре, окружив вас своей нежной лаской, не могла лучше доказать своей материнской любви, как решив убить вас обоих, увести вас отсюда, чтобы оживить там, возле себя и всех наших. Увы, вы остались живы, несмотря на ее святую заботливость…

Вот что произошло, сын мой.


Я сидел, устремив взгляд на клетку, где, по моим расчетам, находился ты с сестрой, когда роскошно одетый старик вошел в лавку.

Это был богатый и благородный патриций Тримальцион, одряхлевший от разврата и старости. Его глаза, тусклые и холодные, как у мертвеца, лишены были всякого выражения. Его отвратительное морщинистое лицо исчезало наполовину под густым слоем румян. На нем был белокурый завитой парик, серьги, усыпанные драгоценными камнями, а у пояса его длинной вышитой одежды, мелькавшей сквозь расходившиеся полы красной плюшевой мантии, был приколот букет. Он с трудом волочил ноги, опираясь на плечи двух молодых рабов лет пятнадцати-шестнадцати, одетых роскошно, но как-то странно, настолько по-женски, что нельзя было разобрать, мужчины они или женщины. Два других раба, постарше первых, шли за ним. Один из них нес в руках меховую шубу своего господина.

Хозяин лавки быстро и почтительно подбежал к патрицию, сказал ему несколько слов и подвинул скамейку. Старик опустился на нее. Так как у этого сиденья не было спинки, один из молодых рабов встал неподвижно позади своего господина, чтобы служить ему опорой, а другой по знаку благородного господина лег на землю, поднял его ноги, обутые в богатые сандалии, укутал их складками своей одежды и прижал к груди, вероятно для того, чтобы согреть.

Опершись таким образом спиной и ногами на рабов, старик сказал что-то купцу. Тот жестом указал сначала на трех полуобнаженных невольниц. Тримальцион, бросив взгляд на молодых красавиц, предложенных ему, обернулся к ним и плюнул, желая выразить глубочайшее презрение.

При этом оскорблении рабы старика и римляне, столпившиеся у порога лавки, разразилась громким хохотом. Тогда купец указал Тримальциону на двух малюток, игравших на соломе. Тот пожал плечами, пробормотав какие-то слова. Должно быть, они были ужасны, так как взрывы хохота римлян усилились.

Купец, надеясь удовлетворить наконец своего разборчивого покупателя, направился к клетке, открыл ее и вывел оттуда троих детей, закутанных с головой в белые покрывала. Двое детей были одного роста с моими, третий ребенок — гораздо меньше. Его прежде всего подвели к старику. Я узнал дочь одной нашей родственницы, муж которой погиб, защищая нашу боевую колесницу. Она убила себя вместе с другими женщинами нашей семьи, забыв, вероятно, в последний момент убить свое дитя. Девочка была хилого сложения и некрасива. Тримальцион быстро взглянул на нее и сделал нетерпеливый жест рукой, как бы негодуя, что его взорам осмеливаются предлагать предмет, столь мало достойный внимания. Один из сторожей отвел ее обратно в клетку. Другие дети остались все еще закрытыми.

Я видел все это, сын мой, сидя в лавке фактора со связанными за спиной руками, ручными оковами и двойным железным кольцом, с ногами, закованными в цепи и продетыми в путы неимоверной тяжести. Я все еще чувствовал себя околдованным, однако кровь, до тех пор как бы застывшая у меня в жилах, начинала переливаться все быстрее и быстрее. Внутренняя дрожь пробегала по моим членам. Пробуждение приближалось. Я трепетал не один: три галльских пленницы и старая женщина, забыв стыд и отчаяние, чувствовали в своих сердцах девушек, жен или матерей скорбный страх за участь детей, отдаваемых отвратительному старику. Полуобнаженные, они не старались больше прятаться от похотливых взглядов зрителей, собравшихся на улице, и взором, полным материнского ужаса, следили за детьми, закрытыми покрывалами, а старуха, привязанная к столбу, с горящими глазами, с зубами, сжатыми от бессильной злобы, поднимала к небу закованные в цепи руки, как бы призывая гнев богов на все это беззаконие.

По знаку вельможи Тримальциона покрывала спали. И я узнал вас обоих, тебя, мой сын Сильвест, и твою сестру Сиомару.

Вы стояли бледные, исхудалые, дрожа от страха, горе читалось на ваших личиках, смоченных слезами. Длинные белокурые волосы моей девочки падали ей на плечи. Она не смела поднять глаз, как и ты. Вы держались за руки, прижавшись друг к другу. Несмотря на искаженное от страха лицо Сиомары, я узнавал ее редкую детскую красоту… Проклятую красоту, так как при виде ее глаза Тримальциона вспыхнули и заблистали на его сморщенном, покрытом румянами лице, как раскаленные угли. Он выпрямился, протянул к моей дочери сухие руки, как бы желая схватить добычу, и отвратительная улыбка обнаружила его желтые зубы. Сиомара в ужасе отскочила от него назад и ухватилась за твою шею. Купец сейчас же разъединил вас и снова подвел ее к старику. Тот, оттолкнув ногой раба, лежавшего на земле, схватил мою дочь, стиснул ее между коленями, легко справился с ее усилиями вырваться, сопровождавшимися пронзительным криком, быстро разорвал шнурки, сдерживавшие ее платьице, и, обнажив ее до пояса, стал ощупывать ей грудь и плечи, между тем как купец держал тебя, мой сын.

А я, отец обеих жертв… я должен был смотреть на все это, закованный в цепи.

При этом преступлении патриция Тримальциона, самом гнусном из всех преступлений, оскорблявшем чистоту ребенка, три галльских пленницы и старуха, сделав отчаянное, но тщетное усилие разорвать свои оковы, разразились проклятиями и воплями.

Тримальцион, спокойно окончив ужасный осмотр, сказал несколько слов купцу, и тотчас же сторож стал одевать мою девочку, полуживую от страха. Он закутал ее в длинное покрывало и, взяв на руки эту легкую ношу, приготовился следовать за стариком, вынимавшим золото из кошелька, чтобы расплатиться с торговцем. Тогда в порыве безысходного отчаяния ты и твоя сестра, бедняжки, обезумевшие от ужаса, стали кричать, надеясь быть услышанными и получить помощь. Вы стали кричать: «Мама! Папа!»

До сих пор я смотрел на всю эту сцену, задыхаясь от бешенства и боли, всеми силами своего отцовского сердца стараясь сбросить чары фактора и предчувствуя уже свое торжество над ними. Но при ваших криках «мама! папа!» все колдовство мгновенно исчезло. Сознание и мужество вернулись ко мне. Ваш вид вызвал во мне такой порыв ярости, что, не будучи в силах разбить оковы, я выпрямился и со связанными за спиной руками, с ногами, просунутыми в тяжелые путы, бросился из лавки и в два прыжка как молния обрушился на благородного патриция Тримальциона. От толчка он повалился на меня. Тогда, не имея возможности задушить его руками, я впился зубами ему в лицо недалеко от шеи и не разжимал больше зубов… Факторы, надсмотрщики бросились на нас, но я, навалившись всей тяжестью своего тела на отвратительного старика, рычавшего от боли, не разжимал зубов… Мой рот был полон крови этого чудовища… Удары плетей, палок, камней сыпались на меня, но я не разжимал зубов, не оставлял добычи, как наш старый военный дог, людоед Дебер-Труд, не оставлял своей… Да, как и он, я разжал зубы только тогда, когда во рту у меня очутился клочок мяса богатого и знатного патриция Тримальциона, окровавленный клочок, который я выплюнул в его отвратительное, багровое, сведенное судорогой лицо, как плюнул он на галльских пленниц.

— Отец! Отец! — кричал ты между тем.

Тогда, желая приблизиться к вам, моим детям, я поднялся, страшный в своем порыве… Да, страшный, так как на один момент атмосфера ужаса окружила галльского раба, закованного в цепи.

— Отец!.. Отец!.. — снова воскликнул ты, протягивая ко мне ручонки и стараясь вырваться от сторожа, удерживавшего тебя.

Я сделал скачок в твою сторону, но торговец, взобравшись на клетку, где вы были заперты, дети, быстрым движением набросил мне на голову покрывало. В тот же миг меня схватили за ноги, опрокинули и опутали веревками. Покрывало, наброшенное мне на голову и плечи, стянули у шеи и проткнули в нем дыру, позволявшую мне дышать, к несчастью, так как я надеялся задохнуться.

Я чувствовал, как меня перенесли в нашу лавку и бросили на солому, лишенного всякой возможности двигаться. Порядочно времени спустя я услышал, как центурион, мой новый хозяин, живо спорил о чем-то с фактором и как купец продавал Сиомару Тримальциону. Затем все ушли. Молчание воцарилось вокруг меня. Через несколько минут фактор, вернувшись в лавку, подошел ко мне, со злостью пихнул меня ногой, сдернул с лица покрывало и сказал голосом, дрожащим от злобы:

— Разбойник! Знаешь ли ты, что мне стоил клочок человеческого мяса, который ты вырвал из лица благородного патриция Тримальциона? Знаешь ли ты это, хищное животное? Этот клочок мяса обошелся мне в двадцать золотых! Больше половины того, что мне заплатили за тебя, так как я отвечаю за твои проступки, животное, пока ты у меня в лавке, дважды злодей!.. Таким образом, я должен был подарить твою дочь старику. Ему отдавали ее за двадцать золотых, которые я и заплатил за него. Он потребовал… и я еще дешево отделался… Он потребовал этого вознаграждения.

— Это чудовище не умерло! Гезу! Он жив! — воскликнул я в отчаянии. — И моя дочь тоже жива!

— Твоя дочь, висельник… твоя дочь у Тримальциона. И он на ней выместит свою злобу на тебя. Он заранее радуется этому. Иногда у него бывают жестокие причуды, и он достаточно богат, чтобы позволять их себе…

Я мог ответить только долгим стоном.

— Это еще не все, проклятый злодей! Я потерял доверие центуриона, которому продал тебя… Он упрекал меня, что я бессовестно обманул его, продав ему вместо ягненка тигра, с оскаленными зубами бросающегося на богатых патрициев. Он хотел немедленно перепродать тебя… Точно кто-нибудь согласится купить тебя после подобного случая! Это все равно что купить бешеное животное… К счастью, я получил задаток при свидетелях. Свирепый характер не может служить предлогом к возвращению, и центурион должен оставить тебя за собой. Он оставит тебя, но ты дорого заплатишь ему за свои зверские инстинкты… Ты еще не знаешь, что ждет тебя у него в тюрьме, не знаешь и того, что…

— А мой сын? — прервал я фактора, хорошо зная, что он ответит мне из жестокости. — Мой сын тоже продан? Кому?

— Продан? Да кто купит такого! Продан! Скажи лучше отдан даром, так как ты приносишь несчастье всем, дважды изменник! Твоя ярость и крик этого выродка всем показали, что он из той же породы хищных животных. Никто не дал бы за него и обола. Очень нужно покупать такого волчонка! Вот что я тебе расскажу про него, твоего сына, чтобы порадовать твое отцовское сердце. Мой собрат дал его в придачу покупателю, купившему старуху с седыми волосами, годную вертеть мельничные жернова…

— А кто этот покупатель? — спросил я. — Что он сделает с моим сыном?

— Кто этот покупатель? Да центурион, твой новый хозяин!

— Гезу! — воскликнул я, едва веря ушам. — Гезу, ты добр и милостив… По крайней мере, мой сын будет со мной.

— Твой сын с тобой? Ты настолько же глуп, как и зол. Ты думаешь, что твой господин навязал себе этого волчонка для твоего отцовского удовольствия? Знаешь ли, что сказал мне твой хозяин? «У меня только одно средство укрощать это дикое животное, которое ты мне продал, негодный плут! Этот бешеный, должно быть, любит своего сына. Я беру мальчика к себе, буду держать его в клетке, и он ответит мне за непокорность отца, за его малейший проступок. Он увидит, каким мучениям я подвергну у него на глазах этого волчонка!..»

Я не слушал больше фактора. Я знал, по крайней мере, что буду видеть тебя или чувствовать возле себя. Это поможет мне переносить ужасную боль, причиняемую мыслью об участи бедной малютки Сиомары, через два дня после продажи покинувшей Ванн на борту галеры патриция Тримальциона, увозившей ее в Италию.


Мой отец Гильхерн не смог окончить этот рассказ.

Смерть — о, какая смерть! — поразила его на следующий день, после того как он дописал последние строчки!

Я буду продолжать этот рассказ о страданиях нашего рода, повинуясь своему отцу Гильхерну, как повиновался он своему отцу Жоэлю, предводителю карнакского племени.

Гезу был милостив к тебе, отец! Ты не узнал, какова была жизнь твоей дочери Сиомары. На мне лежит обязанность рассказать о судьбе моей сестры…


Тайны народа

Тайны народа


Глава VI | Тайны народа |