home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV.

Мир

Заложники Петра I и Карла XII. Повседневный быт пленных во время Северной войны

30 августа 1721 года уполномоченные представители России и Швеции в небольшом шведском городке Ништадт[64] подписали мирный договор, в 14 пункте которого судьба военнопленных определялась следующим образом: «С обеих сторон военные пленники, какой бы нации, чина и состояния ни были, имеют тотчас по воспоследованной ратификации сего мирного трактата без всякого выкупа, однако ж когда всякий наперед либо во учиненных каких долгах, или разделку учинит, или в платеже оных довольственную и справедливую поруку даст, из плена освобождены, на совершенную свободу выпущены и с обеих сторон без всякого задержания и в некоторое уреченное по расстоянию мест, где оные пленники ныне обретаются, пропорциональное время до границ с надлежащими подводами безденежно по возможности выпровождены быть».

Этим договором Россия и Швеция не просто провозгласили свободу пленных с обеих сторон, но и перечислили основные условия отпуска и принципы организации отправки их на родину.

В России все пункты Ништадтского мира вступили в действие после его ратификации 9 сентября 1721 года. Приблизительно в это время ратификация произошла и в Швеции. Но пленникам вновь пришлось ждать: власти обоих государств спешно разрабатывали и утверждали дополнения и уточнения по конкретным статьям. В частности, Петр после совещания с сенаторами 16 октября 1721 года приказал:

— тех, кто принял православие и принес присягу на верность, не отпускать на родину;

— тех, кто в плену женился на русской подданной, но веру православную не принимали, отпускать сроком на один-два года, и, если они не вернутся, считать жен свободными от мужей;

— отпускать на родину всех, кто не поступал на личную службу;

— тех русских, кто будет удерживать у себя шведов и препятствовать их освобождению, наказывать.

Вся эта дополнительная деятельность была связана с конкретными обстоятельствами пребывания пленных, а также обозначила некоторые проблемы, с которыми пришлось им столкнуться при возвращении домой. За тем, чтобы все условия мирного соглашения соблюдались в полном объеме, тщательно следили уполномоченные представители. Работу Фельдткомиссариата в этот момент возглавил специально присланный шведским правительством барон Герман Цедеркрейц. Но на деле большую часть практической деятельности взял на себя сын бывшего шведского резидента в России Томас Книперкрона (полный тезка отца). Конкретные вопросы, связанные с выездом из мест ссылки, решали ольдерманы. В частности, организацией возвращения рядовых пленных из Сибири занимался капрал Брур Роламб, а задерживаемых по тем или иным причинам офицеров — ротмистр Георг Стернгоф.

С русской стороны после отъезда генералов интересы пленных представлял майор Григорий Фустов, но основная нагрузка легла на Военную коллегию в Санкт-Петербурге, которая организовывала все стадии отъезда и контролировала соблюдение всех оговоренных условий. При необходимости для решения спорных и сложных вопросов прибегали к помощи Сената и самого Петра.

Порядок отъезда был достаточно четко организован и довольно однотипен для России и Швеции. На местах пребывания пленных местные власти или сами пленные формировали группы, списки которых передавались в соответствующие инстанции. На основании этих списков выделялось необходимое количество транспортных средств и денег на дорогу, а также начиналась процедура оформления необходимых документов. Сформированные группы после соответствующего приказа отправлялись в столицы Санкт-Петербург и Стокгольм, но не только. Каролины, особенно в первые месяцы после заключения мира, когда поток возвращающихся домой был большим, получали отпускные документы еще и в Москве. В Швеции полномочиями выдачи отпускных документов русским были наделены также губернаторы прибалтийских областей. Обязательной процедурой для всех пленных была проверка на соответствие условиям отпуска на свободу. Если никаких поводов для задержания не обнаруживалось, пленник получал выездной паспорт и мог следовать на родину.

Весь этот процесс занимал довольно длительное время, так как на каждом этапе возникали трудности, вызванные как объективными, так и субъективными причинами. Остановимся на некоторых из них более подробно. Первая, объективная трудность была связана с удаленностью некоторых мест ссылки военнопленных. Например, каролины в Сибири узнали о заключении мирного договора только через несколько месяцев: в Солевычегодске плакат с условиями мирного договора обнародовали 5 октября 1721 года, в Соликамске — 27 октября, а в Тобольске — только 5 ноября. Но получение этого долгожданного известия еще не означало, что пленные могут немедленно покинуть место ссылки; необходимо было дождаться дополнительных решений центральных и местных властей. Только 20 декабря 1721 года новый сибирский губернатор князь М.А. Черкасский подписал указ о том, каким путем отправлять каролинов, сколько денег и лошадей выдавать на дорогу.

Первыми на родину отправились офицеры и их семьи. Хотя официального деления групп на офицерские и рядовые не было, но, вероятно, в этом случае определенную роль сыграло более свободное положение офицеров в ссылке. Возвращение основной части рядового состава растянулось на долгие годы и сопровождалось большими трудностями. Там, где ольдерманы заранее озаботились составлением списков рядового и унтер-офицерского состава каролинов, проблем удалось избежать. Например, капрал Б. Роламб еще в 1720 году составил список пленных, которые работали на металлургических заводах, расположенных южнее Верхотурья. Эта предусмотрительность помогла им без задержки отправиться домой. Столь же удачно прошло возвращение на родину рядовых, которые работали на строительстве новой русской столицы Санкт-Петербурга. И все же большая часть рядовых и гражданских пленных, как шведских, так и русских, вернулась на родину значительно позже своих командиров. Этот факт хорошо заметен по тому, когда рассматривались в правительственных инстанциях их прошения о материальных выплатах за годы, проведенные в плену. В частности, документы некоторых русских пленных попадали в соответствующие инстанции уже после смерти Петра I, во время правления Екатерины I, Петра II и даже Анны Иоанновны.

Очевидно, что каролины из центральной части России вернулись домой раньше, чем их товарищи, возвращающиеся из Сибири. Русские пленные «выходили из плена» быстрее своих визави, что объясняется не какой-то особой расторопностью шведских властей, а всего лишь меньшим их количеством и малой удаленностью мест ссылки. Основной поток пленных с обеих сторон пришелся на конец 1721 — первую половину 1722 года.

Шведские и русские власти много времени потратили на согласование организационных вопросов. Особенно ожесточенными были споры о финансовом обеспечении. В соответствии с исторической практикой предполагалось, что все расходы, связанные с отъездом, должно нести отправляющее правительство. Но русские власти, понимая, какой неподъемный груз может лечь на государеву казну, заявили протест. Представители Фельдт-комиссариата, лучше представляя реальную обстановку, чем стокгольмские власти, предложили сохранить это требование только для рядового состава военнопленных. Потребовался целый ряд специальных консультаций, чтобы взять за основу следующий порядок: прогонные деньги до Москвы и Санкт-Петербурга выделяет русская казна, а все прочие расходы несет шведское правительство.

Довольно скоро обнаружилось, что каролинам катастрофически не хватает денег: чем дальше они продвигались на запад, тем острее ощущался их дефицит. Часть офицеров имела собственные средства или занимали их по дороге, но для большинства пленных дорога домой оказалась серьезным испытанием. Кроме естественных трудностей, связанных с преодолением многокилометрового пути, в дороге возникали и сложности субъективного характера. Они были связаны с отношением к шведам местных властей и населения. Очень остро стояла проблема снабжения транспортом. Пленные в один голос жаловались, что, отказывая в выдаче им лошадей, население просто вымогало взятки. Но нельзя не принимать во внимание то, что пленных было очень много, а возможности жителей ограниченны, и, следовательно, возникающие затруднения вполне могли носить реальный характер. Жаловались каролины и на то, что жители скрывали от них продукты или искусственно завышали их стоимость. Фельдт-комиссариат не раз выражал обеспокоенность произволом охраны, которая устраивала бесконечные обыски жалкого имущества каролинов, что грозило обернуться для них потерей последнего. Не случайно, что в этот период выросла смертность среди пленных. Барону Цедеркрейцу пришлось неоднократно обращаться к русским властям для того, чтобы исправить ситуацию.

Но, как оказалось в дальнейшем, не меньшие проблемы ожидали пленных во время ожидания выездных документов. Не только русские власти, но и шведское правительство не смогли справиться с огромным потоком возвращающихся каролинов. Денег, поступавших из Стокгольма, было мало, а ожидание документов могло затянуться на несколько недель.

Проживание в столичных городах обходилось очень недешево. Сами пленники записали в дневниках, что в это время квартира в столице стоила от 60 копеек до 1 рубля в месяц, на питание уходило 3—4 копейки ежедневно, а ведь нужно было еще покупать одежду, лекарства и прочие необходимые вещи. Плачевное состояние находившихся долгие месяцы в Москве и Санкт-Петербурге каролинов могли наблюдать многие иностранцы. Камер-юнкер Ф. Берхгольц записал в дневнике: «Все они… в таком бедственном состоянии, что и сказать нельзя… Бедные старые офицеры, которые оказали столько услуг отечеству и расстроили свое здоровье, с трудом пришедшие сюда из отдаленных губерний, как-то: Астрахани, Сибири и т. д., и истратив по пути все, что еще имели, должны ждать еще несколько недель, даже, может быть, несколько месяцев, для получения нужных им паспортов, — и все только от того, что некому об них заботиться… их скорее можно принять за нищих, чем за офицеров».

Пытаясь каким-нибудь образом улучшить ситуацию, Королевский совет даже хотел изъять необходимую сумму из компенсации, которую Россия должна была выплатить Швеции по условиям Ништадского мира[65], но решение так и не было принято. В результате Цедеркрейц и Книперкрона значительно превысили сумму ассигнованных средств, занимая деньги у московских купцов и банкиров. На помощь приходили иностранцы, тот же герцог Голштинский не только раздавал деньги, но и довольно часто приглашал пленных на обеды в свой дом. Даже царь Петр несколько раз выдавал бывшим противникам одежду и небольшие суммы денег.

Русские власти, особенно в первые месяцы после начала выезда пленных, тщательно разбирали «дело» каждого каролина. Особенно их интересовало, менял ли он вероисповедание и поступал ли на русскую службу. Несколько недель чиновники собирали сведения с мест. В конечном итоге после изучения всех выписок принималось решение: отпустить домой или задержать. При благополучном исходе дела бывший пленник получал в полиции паспорт и мог ехать на родину.

Одной из частых причин задержки с отъездом на родину были долги. Но со временем русские власти, столкнувшись с большим количеством должников, которые не могли сию минуту «очиститься», значительно смягчили первоначальную установку. С середины 1722 года на документах все чаще стала появляться резолюция: «Денег не возвращать, отпустить в отечество». Столь же гуманно поступали и шведские власти. И все же появились спорные дела о возврате пленными долгов. Например, ротмистр Курк в 1722 году подал жалобу на имя русского императора, что в 1710 году перед отъездом из Стокгольма в Москву ротмистр Олимпий Толбузин занял у его матери 9 рублей 20 алтын, пообещав, что отдаст деньги ему в Москве, но до сих пор этого не сделал.

Дополнительное внимание властей потребовалось, когда встал вопрос о возвращении пленных, отбывавших наказание за какое-нибудь преступление. Например, ротмистру Г. Стернгофу пришлось оплатить штрафы тех, кто занимался незаконным корчемством. А Томас Книперкрона принял активное участие в судьбе капитана Г.Ф. Гюнтерфельта и фенрика М. Синклера, находившихся в тюрьме за убийство шведского дезертира, поступившего на русскую службу. Дополнительные усилия потребовались и для освобождения русских пленных из шведских тюрем.

Непростым было возвращение каролинов, которые поступили на русскую службу и принесли присягу. Принятый 21 октября 1721 года именной указ обязывал тех, кто поступил на гражданскую или иную службу, «дорабатывать урочные годы». Русские власти были заинтересованы в том, чтобы они оставались в России, что подтверждает царский манифест, появившийся на свет уже в самом конце войны и обещавший им ряд привилегий. Когда же стало понятно, что желающих не так много, как хотелось бы, власти стали искусственно затягивать освобождение этой категории каролинов. В особенно тяжелом положении, как свидетельствуют многочисленные источники, оказались солдаты и офицеры трех немецких драгунских полков, которые сразу после пленения под Переволочной перешли на русскую службу. К описываемому периоду они служили в Астраханском гарнизоне. Пытаясь заручиться поддержкой шведского правительства, их представители 15 июня 1722 года подали через Книперкрону заявление, что «вступили они в русскую службу из-за тяжелой участи и вреда Швеции не нанесли, а в основном воевали с калмыками». После этого последовали многочисленные ходатайства представителей Фельдт-комиссариата и Королевского совета в Сенат и Военную коллегию, но они долгое время не приносили положительных результатов. В конце концов их все же стали отпускать на родину, хотя и очень медленно; к концу 1725 года около 500 драгун ожидали освобождения.

Но особенно много усилий со стороны шведских властей потребовало возвращение военных и гражданских пленных, которые были в частном владении, а таких было довольно много. Несмотря на то что в дополнениях к Ништадтскому миру было приказано под угрозой штрафа отпускать военнопленных, их владельцы явно не торопились этого делать. Потребовались новые распоряжения. Одним из первых был сенатский указ от 11 февраля 1723 года «Об отправке в Швецию пленников, живших у помещиков». Появлению этого документа предшествовали неоднократные жалобы барона Г. Цедеркрейца на то, что некоторые помещики, пытаясь оставить пленных у себя, подвергали их насильственному крещению «уже после заключения мира». Шведские пленные, к слову, были практически в каждой дворянской семье, в том числе у высшей аристократии. Примеры говорят сами за себя. Князь Меншиков отобрал паспорта у семерых музыкантов, находившихся у него «в партикулярной службе», дворянин Синявин отпустил две семьи, «а денег и писем в дорогу не дал». Граф Апраксин «приказал 40 человек гнать 700 (!) верст и стегать кнутом». Нарушения были настолько очевидными, что грозили вызвать неудовольствие в Швеции.

Пытаясь разрядить обстановку, русские власти 6 марта 1723 года ужесточили ответственность частных лиц за утаивание каролинов — «некрещеных отпускать под угрозой потери движимого и недвижимого имущества». Но и эта мера не оказала заметного влияния, о чем сообщалось в мемориале шведских представителей от 25 апреля этого же года. Рассмотрев это заявление, Сенат принял решение о проведении тщательного расследования, которое, впрочем, принесло мало результатов: большинству помещиков удалось доказать, что пленные давно приняли православие и живут у них добровольно.

Посол в Стокгольме М.П. Бестужев-Рюмин 18 ноября написал в Санкт-Петербург, что шведские министры проявляют недовольство по поводу неудовлетворительной деятельности русских властей по освобождению военнопленных. Сенат и сам Петр отнеслись к этому известию очень серьезно, и 20 января 1724 года вышел указ Его Императорского Величества об освобождении всех категорий пленных, кроме тех, кто находился на службе. Данное распоряжение не касалось перешедших в православную веру пленных, если не было доказано, что они были принуждены к этому силой и уже после подписания мирного договора.

Не исчезали проблемы у пленных и после возвращения на родину. Первое и главное, что их интересовало, — это скорейшее получение жалованья, которое им не доплатили во время их пребывания на чужбине. Просили они и о выдаче определенной компенсации «за полонное терпение». А купцы просили хотя бы частично возместить понесенные убытки, которые, как правило, были результатом конфискации их имущества. Потери их могли быть довольно большими, о чем, например, свидетельствует прошение от новгородского посадского человека Елисея Федорова, у которого были изъяты в шведскую казну личные иконы и товары. Среди них были иконы и меха, железо в прутьях и слитках, холсты и шубы, хрустальная и медная посуда и даже лимоны. Всего на сумму 4157 рублей 4 алтын 2 деньги».

А когда он, разоренный, как писал, «без остатку», вернулся домой, то выяснилось, что в его отсутствие дому был нанесен ущерб стоявшими на постое солдатами Преображенского полка. Мало того, после них там жил некий водочный мастер, который регулярно избивал его жену. Обратившись с челобитной к царю, Федоров попросил дать ему в качестве возмещения таможню и кабак «на крутецком яму» на пять лет и позволить «вино курить». Петр за «его великое разорение и полонное терпение» удовлетворил просьбу.

Иногда в качестве вознаграждения за годы, проведенные в неволе, власти могли пожаловать бывшего пленника повышением по службе. В 1711 году в Канцелярию Правительствующего Сената явился прапорщик Никита Меньшиков и рассказал, что в 1705 году в одном из боев был взят в плен в Колывани, откуда его отправили в Стокгольм. Находился он там шесть лет и «принимал великую нужду».

В июле 1711 года ему посчастливилось бежать вместе с князем Я.Ф. Долгоруким. Члены Сената «приговорили его, Никиту, за его полонное терпение написать в капитаны» и дать ему соответствующее жалованье.

Вот как выглядел столь долгожданный документ, который давал право пленному на возвращение домой к родным и близким: «По указу Всепресветлейшего и державнейшего Петра Великого императора и самодержца всероссийского и прочая, и прочая, и прочая. Объявитель сего его королевского величества шведского адъютант Барсфельт родом из Тюренгена, который в прошедшую войну был взят в плен. Ныне по учиненному с короной шведской вечного мира отпускается в свое отечество. Оного везде пропускать без задержания. А ежели он пожелает жить в российском государстве где-нибудь в какой службе или у кого в услужении, ему по этому указу дается в том воля. Но явиться ему и записаться надлежит, а не записавшись в российском государстве не жить. Дан в Москве 26 апреля 1722 года. Иван Лихарев, секретарь Семен Попов № 1860. 1724. 27 июня. Сей указ в московской полицмейстерской канцелярии об отъезде явлен и записан №89». Шведский паспорт русских пленных был практически идентичен по содержанию.



Обмен и отпуск «на поруки» | Заложники Петра I и Карла XII. Повседневный быт пленных во время Северной войны | V. Мозаика