home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эрик Леруа,

стилист моды

Его прозвали NYPD. NY — из-за того, что он страстно любил Нью-Йорк, PD — потому что он на сто процентов был геем. На самом деле его звали Эрик. Внешне он выглядел ошеломляюще. Хотя прическа его казалась небрежной, на самом деле она являлась результатом длительной стрижки. Его волосы цвета вороньего крыла были собраны в густой гребень, стоявший со смещением относительно центра черепа, словно ветер поднял пряди, которые затем и не думали улечься на место. Одевался он столь же эксцентрично. Любил носить рубашки нараспашку поверх модных футболок и разноцветные пиджаки, а также брюки с заниженной талией разных фасонов, чаще всего с многочисленными карманами. Он явно перебарщивал со свободой в одежде, как подростки, болтающиеся на выходе из школы.

В редакции «Стар Сити» это все ему охотно прощали, потому что он был модным стилистом. Эрик входил в число экстравагантных личностей, которых пресса с гордостью собирала в своих редакциях. В новостных журналах в каждой команде непременно выделялась квота для длинных волос и небритых подбородков, для застиранных джинсов и поношенных кроссовок, заменявших боевое снаряжение. Это называлось «стилем». Каким именно? «Я — забияка, работающий на месте происшествия, король информации, дружок…» А в журналах для женщин эту роль выполняли девицы, на визитных карточках которых была указана их антропометрия, которые, казалось, только что вышли из парикмахерской или из-под гладильной доски химчистки. Шикарные, шокирующие, очаровательные, они всегда убеждены в том, что женская половина населения горит желанием походить на них. На периферии ареала этой сверхженской фауны умудрялись закрепиться некоторые веселые геи. Их чаще всего можно встретить в отделах моды. Они, естественно, проявляли большую склонность к кожам, тканям, как натуральным, так и искусственным.

Эрику очень повезло, что он смог проникнуть с этот легкомысленный мирок, состоявший из тканей и худющих тел, на которых одежда 34-го размера болталась как на вешалке. Ему нравилось сновать между этими еще зелеными стебельками, переходя от одного к другому, словно бабочка на маковом поле. Эрик был существом шаловливым, и девушки поглядывали на него веселыми глазами. Они по большей части были на две головы выше него, но у него было право одевать их, как ему заблагорассудится. Они были куклами в натуральную величину для парня, который в детстве любил играть на кухне с куклами Барби. Когда журнал получал вешалки с новыми коллекциями, никто и ничто не могло заставить его пойти пообедать. Он тогда сразу же становился похожим на футбольного болельщика: нервно готовился к предстоящему событию. Он заказывал себе пиццу и если не пиво — слишком по-мужски, недостаточно изысканно — то кока-колу лайт, которую высасывал через соломинку. Перед одним из окон газеты он установил круглый столик, на котором и поглощал эту пищу. Оттуда он мог видеть прибытие грузовика с одеждой. Когда он оказывался в поле его зрения, Эрик выплевывал изо рта кусок пиццы и мчался к входной двери. Экспедитор про себя смеялся при виде этого бесноватого человека, который поторапливал его при выгрузке вешалок, совал в руку бумажку со словами: «Вот, это вам, до свидания, до свидания!..», подталкивая его к выходу.

Разбор изделий из шелка и других материалов был для Эрика одним из самых больших наслаждений в жизни. Помимо радости, которую он испытывал при осмотре этих модных тряпок, эти исключительные минуты вызывали у него странное ощущение, граничащее с оргазмом. Тогда он старался остаться в одиночестве, вынуждая других членов команды удалиться на встречи вне здания. Он ни за что на свете не согласился бы рассказать кому-то об этой стороне своей интимной жизни.

Ритуал заключался в тщательном осмотре каждого предмета одежды. Он начинал осторожно снимать с вешалки платье, юбку или брюки, внимательно разглядывая рисунки на них, цвета, украшения и даже швы, замки и молнии. Затем он просматривал ярлыки, на которых был указан размер и необходимая информация относительно комплектности костюмов. За этим занятием он проводил добрых три часа, и случалось, что какой-нибудь посетитель натыкался на небольшое скопище сотрудников, собравшихся перед дверью служебного помещения, в ожидании разрешения проникнуть в святилище.

Эрик был человеком разноплановым: отшельник при проведении свиданий с глазу на глаз с этими шикарными нарядами, гулякой, когда выбирался из своей норы и отправлялся в турне по всем самым модным ночным клубам Парижа. В свои двадцать семь лет он стал известен, как белый волк. Этой звезде стилистов парижской прессы довольно часто звонили находившиеся проездом в Париже топ-модели, приглашая его на легкий обед в каком-нибудь шикарном отеле. Приняв стойку «смирно», он всегда соглашался, чувствуя гордость от того, что был необходим этим ледяным красавицам. А тем нравились его ужимки и его очаровательные выражения, то, что у него на все было свое мнение, то, что он был приятелем геем, что позволяло им не заниматься соблазнением, что они делали в любой обстановке. Эрик был плечом, несколько тщедушным, конечно, но всегда готовым к тому, чтобы к нему прислонились их красивые головки.

Со своей стороны, стилист был счастлив иметь такую привилегию: сколько мужчин дорого заплатили бы за то, чтобы оказаться на его месте? Он к тому же знал, что дорогу к сердцу своих подруг он находит потому, что не трогает их. Эти слишком ладно сложенные манекенщицы не вызывали у него никакого сексуального желания. Его возбуждала не их нагота, а то, чем она была скрыта. Давно уже он был одержим своей мечтой: одевать их. Осуществление этой мечты отнюдь не успокоило его, просто мечта превратилась в манию. Случалось, что он посреди ночи просыпался весь в поту, чтобы прекратить один и тот же кошмар: во время фотосессии обнаженные манекенщицы ждут, когда же он принесет им одежды, а он никак не может их найти. Он открывает комнаты одну за другой, но они пусты.

Он роется во всех шкафах, пригибается, чтобы посмотреть под столами, бегает туда-сюда, охваченный тревогой, которая сжимает ему торс. Наконец, в приступе помешательства он набрасывается на одну из топ-моделей, царапает ее, а потом отрывает руками куски кожи с тела. И когда он начинает выть, словно голодный волк, он просыпается. Глаза его блуждают, он задыхается, нервно ищет выключатель, чтобы рассеять мрак и прогнать порожденное темнотой охватившее его безумное видение.

Когда он был совсем еще юным, мать часто повторяла ему, до какой степени секс был мерзким занятием, как она сожалела о том, что родила мальчика. А разве не перекликались понятия «мужской пол» и «мерзость»? Эрик был прекрасно физически развитым ребенком, но морально страдал. У него развилось отвращение к обнаженному телу, женское начало, приведшее его к увлечению мужчинами, теми самыми, которых так ненавидела его мать. После ее смерти ему не надо было уже скрывать свои наклонности. Закаленный годами самых грубых упреков и оскорблений, он мог улыбаться даже тому, кто плевал ему в лицо. И вовсе не потому, что он позволял так с собой обращаться — иногда он давал сдачи, — но оскорбления и злословие слетали с него, словно капли воды с лакированной кожи.

Эрику нужно было чувствовать себя нужным, чтобы противостоять ощущению ненужности, которое было привито ему достойным сожаления воспитанием, жертвой которого он стал. В обществе своих подруг манекенщиц изо всех уголков земли он находил покой и душевное равновесие и иногда ловил себя на том, что насмехался над самим собой, говорил о сексе грязно, переступал границы морали.

Когда такое случалось, он поднимал взор к небу, уверенный в том, что в этот момент молния ударит гадкого утенка, коим он являлся. То же самое он сделал, когда отдался одному товарищу по игре, стоя на четырех конечностях на разобранной кровати. К стойкам балдахина из белого дерева он прикрепил занавески от комаров и, когда занимался любовью, глядел на противоположную стену, на которой висела одна, но гигантская картина в ярких красках, где был изображен воцарившийся на земле хаос после взрыва огненного шара. Картину эту подарил ему знаменитый кутюрье из Дома Шалек во время поездки в Токио.

Эрик сразу же влюбился и в картину, и в японскую столицу. Это напомнило открытие, которым стал для него город-космополит Нью-Йорк за восемь лет до этого, когда он поднялся по ступеням из подземного автовокзала и увидел Большое Яблоко. Он выворачивал шею, снял кепку, чтобы лучше увидеть стрелы небоскребов, и провел за этим занятием целую вечность. Когда он снова вернулся в суету окружавшего его мира, было уже почти темно. Словно после попойки, он добрел, шатаясь, до первой кофейни на Бродвее и осушил содержимое двух кофейников на глазах официантки, смотревшей на него удивленно и насмешливо.

Нью-Йорк жил своей жизнью, дышал, принимал наркотики. Токио был совсем иным. Вначале он показался ему пузырем. Первое посещение имело место в августе, и у Эрика сложилось об этом городе смешанное чувство привлекательности и отвращения. Днем было очень влажно и жарко, его майка прилипла к телу и явно не желала отклеиваться от него. Всякий раз, когда он об этом вспоминал, по лбу его начинали стекать капли пота. Но эти до отказа забитые народом улицы, где в определенные часы наблюдалась массовая миграция темных костюмов и белых носков, его впечатлили, даже чрезвычайно взволновали. После первой своей деловой поездки — на открытие бутика Шалека — он понял, что больше не сможет жить без этой страны. Он был словно железная стружка, притягиваемая мощным магнитом. За два года он побывал там пять раз. Он не понимал, зачем именно он туда ездил, но когда автобус с аэровокзала въезжал в пригороды этого мегаполиса, на глаза его наворачивались слезы. Нечеловеческий облик этого города, его необъяснимая тайна вызывали у него странное чувство того, что его больше нет. Он, полумужчина-полуженщина, становился одним из номерков и растворялся в этом пейзаже, терялся в огромном нечеловеческом сообществе. Он неоднократно подавлял в себе непреодолимое желание завопить от переизбытка радости на улицах японской столицы, где он бродил словно робот, хотя никогда не чувствовал себя более живым, не смотрел никогда и никому в глаза, скрывая улыбку ладонями. Случалось, его толкали, но он поступал как все: продолжал идти своей дорогой. Он гулял так часами, ни о чем не думая, инстинктивно ориентируясь в лабиринтах улиц и ни разу не заблудившись там.

К концу дня он, что бы ни случилось, возвращался в прохладный «Гранд-отель» в деловом районе города. В номере, надев на себя бело-голубое кимоно, вязаные хлопчатобумажные носки, он готовил себе чай. Чашки, чайник, порошок стояли на круглом подносе с рисунком акварелью: синицы и ярко-зеленые кусты. Это напоминало ему детские столовые приборы на его кухне, ту миниатюрную посуду, которая подавалась его куклам-голышам из целлулоида, сидевшим за крошечными чашечками с водой и пеплом сигары, заменявшим кофе. Эрик понял, что его поездки в Японию помогали ему оживить те счастливые воспоминания детства, словно в него вливалось вдохновение. В этом загрязненном шаре он большими глотками вдыхал в себя кислород, и всегда случалось чудо: он начинал чувствовать себя легким, словно листик, летающий над парками и домами в самые прекрасные дни осени, а затем мягко ложащийся на свежепостриженный газон. В Париж он возвращался, находясь в состоянии эйфории, с расширенными легкими.


* * * | Крутая тусовка | * * *