home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


Глава девятнадцатая

ОТРАЖЕНИЯ ЖИЗНИ

Когда-то в Рионе существовало Великое зеркало. По слухам, его создал Марид, один из учеников Скованного. Многие годы оно показывало герцогам правду, но потом стало лгать. Исподволь. В мелочах. Но таких, которые приводили к бедам. Оно убило всю династию Тарви, искажая правду. Герцог новой династии в первый же день разбил зеркало своим мечом. Он не был суеверен. И как оказалось — поступил правильно. Разбитое зеркало принесло ему куда меньше неприятностей, чем если бы оно осталось целым.

Легенды Рионы

Лавиани прислонилась лбом к холодной гладкой поверхности, чувствуя ледяную ярость и бессилие. То, что она ненавидела как ничто иное. Для нее не было ничего паршивее, чем ощущать собственную беспомощность. За свою жизнь она сталкивалась с этим ощущением не единожды, в последний раз — когда потеряла сына.

Выдохнув, сойка сделала шаг назад от паутины трещин, державших ее ничуть не хуже тюремной решетки. Она пробовала разбить зеркало изнутри, но ничего не вышло. Оно оказалось куда крепче некоторых каменных стен.

Когда ее затянуло сюда, она рухнула на холодный черный пол, оказавшись в комнате со сводчатым потолком и странными серыми стенами. Стоило лишь коснуться их, как из-под пальцев начинал сочиться черный дым, преграда подавалась, точно мягкая подушка, но проломить ее не получалось — чем сильнее сойка по ней стучала кулаками, тем тверже становилась поверхность.

Женщина села, вытянув ноги и глядя на залитую светом галерею, находящуюся на противоположной стороне зеркала — ту, откуда ее забросили сюда.

Шерон и Тэо она увидела через несколько минут. Звук не проникал в ее зазеркальную темницу, но их разговор был понятен — они искали ее. Разумеется, обратили внимание на трещины, но задерживаться не стали. Прошли мимо, и сойка дала им это сделать. Понимала, что нет никакого смысла разбивать кулаки о прозрачную стену или надсаживать глотку — не услышат.

— Допрыгалась, рыба полосатая, — сказала она себе. — Придется тебе самой выбираться из этой передряги.

Сойка помнила, что где-то поблизости может быть шаутт, затащивший ее в это место. И неизвестно, что еще он придумал для нее. Волосы женщины растрепались, и она неспешно заплела их в короткую косу, затем встала, проверила нож, взяв его в левую руку, и отправилась прочь. Вниз по коридору, который уводил в кромешный мрак и идти по которому Лавиани совершенно не хотелось.

Темнота не смущала ее — сойка шагала в графитовом мире расплавленного свинца, различая малейшие нюансы оттенков серого. Узкий коридор закручивался вправо, спускаясь все ниже и ниже, и она поняла, что он построен в виде спирали.

Зал, куда она вышла, был похож на пенал для хранения отравленных дротиков, который у нее когда-то был, — такой же прямоугольный.

Тут не было окон, лишь голые стены, зеркальный пол, из-за мрака ничего не отражавший, и… мертвецы.

Три тела лежали в разных концах помещения. Все трое были облачены в тяжелые доспехи, покрытые эмалью, цвет которой во мраке казался ей серебристым, а при свете дня скорее всего был белым. Рядом валялось оружие.

Она склонилась над первым из покойников, не без труда подняла громко заскрежетавшее забрало, хмыкнула без всяких эмоций, глядя на череп, который кое-где все еще обтягивали клочки почерневшей кожи.

— А чего ты ожидала? — спросила она у самой себя. — Что увидишь прекрасного герцога?

В нагруднике доспеха было проделано продолговатое отверстие — единственный удар, ставший смертельным.

— Знаешь, кто это? — внезапно раздался знакомый голос шаутта, и она резко развернулась, но так и не увидела его.

— Твое будущее! — ответила она. — То же будет с тобой, когда я тебя найду.

Он рассмеялся:

— Меня всегда веселит, когда такие, как ты, грозят, таувин. Я пережил вас всех. Перед тобой дураки из личной гвардии Тиона. Они были на острие прорыва, но сдохли. Застряли в зазеркалье, увидев себя настоящих. Без брони, без совести, с кровью на руках. Люди иногда сходят с ума от того, что видят в своей прежней жизни. Думаю, и тебе стоит посмотреть на нее.

— Покажись! — предложила ему Лавиани, но шаутт молчал.

Она выругалась, прошла мимо второго мертвеца, остановилась возле третьего, шлем которого был расколот ударом топора. Оружие в руке гвардейца привлекло ее внимание. Она никогда не видела такого — что-то из прошлой эпохи.

Ухватистое белесое древко длиною в руку, выполненное из незнакомого ей шероховатого материала. Узкое лезвие, обоюдоострое, с отточенным кончиком, больше похожим на жало. Таким очень непросто сражаться с воином в тяжелой броне, но зато против остальных двуногих это короткое не то копье, не то меч, пожалуй, подходило наилучшим образом.

Она с сомнением присела возле мертвеца. У нее был нож и кулачный щит, но сейчас ей требовалось что-то посерьезнее. В конце концов, против шаутта много железа не бывает. Наконец, заставив себя забыть об осторожности, сойка взяла оружие в руки. Древко оказалось неожиданно удобным и как влитое легло ей в ладони. Лавиани попробовала нанести укол, ударила с разворотом, точно мечом, разрубила воздух и осталась довольна тем, как это получилось.

Ее пальцы нащупали на рукояти едва ощутимую трещину, и сойка нахмурилась. Быстро изучила, напрягла запястья, и внезапно две части рукояти повернулись относительно друг друга, тихо щелкнули. Единый узкий клинок с лязгающим звуком раскрылся на три еще более узких лезвия, превращаясь в странное подобие трезубца.

— Рыба полосатая! — с удивлением пробормотала она, даже не заметив, что едва не лишилась уха. — Ты мне по нраву, малыш.

Еще один щелчок, и в ее руках вновь было копье.

Сойка пошла прочь, но, озаренная мыслью, вернулась и, напрягая мышцы, перевернула тяжеленные доспехи с высохшим мертвецом внутри. Победно ухмыльнулась, увидев то, что искала, — деревянный футляр со сгнившим кожаным ремнем — защита для лезвия. Сунула находку в сумку и уже больше не оборачивалась.


На своем пути она встретила еще несколько зеркал, идентичных тому, что оказалось ловушкой для нее. Лавиани подходила к каждому из них, разбивая. На тот случай, если за ними окажется дверь куда-то еще или же — чтобы из них за ее спиной не появился шаутт.

По представлениям сойки, прошло больше суток, как она бродит по темным коридорам и бесконечным залам, окончательно заблудившись. Но отчаянию Лавиани не поддавалась, все еще надеясь выбраться из лабиринта дымящихся стен. Несколько раз она отдыхала, сидя с закрытыми глазами, положив копье поперек колей. А затем снова вставала на ноги и продолжала идти. Упрямства ей было не занимать, и она верила, что рано или поздно найдет выход из этой ловушки.

Свет сойка увидела неожиданно — белая искра среди свинцовой тяжести мира, где не было ни запахов, ни звуков, ни вкуса. Круглый, точно выточенный червем, коридор привел ее в помещение в виде сердца. Она сделала шаг, и плитка под ее ногой провалилась, а в следующее мгновение Лавиани ухнула в воду, уходя глубоко в ее толщу, словно выпущенный в упор арбалетный болт, пробивающий человеческое тело.

Ее окутал мягкий голубоватый полумрак, пронизанный рассеивающимися солнечными лучами. Наверху мерцали блики, внизу, в сгущающейся дымке, кружились тени с распущенными волосами. Они подплывали все ближе — стремительные, с чешуей, блестящей на хвостах, жаждущие ее плоть, ее кровь, ее череп для выращивания золотого жемчуга.

Лавиани запаниковала, выпустила череду пузырей, и едкая, соленая вода попала ей в нос и горло, обдирая наждаком. Сразу же она потеряла все силы и волю, чтобы сопротивляться. Плохо плавающая, желающая лишь одного — вернуться домой, она была напугана и поняла, что тонет. Но стальные пальцы тисками впились ей в плечо, рванули вверх, к небу, к низким облакам и угасающему осеннему солнцу.

Ее первый вдох был точно крик умирающей чайки. Сильная рука приподняла Лавиани над водой и швырнула через высокий борт рыбацкой лодки. Она упала на дно, больно ударившись коленом, и закашляла, дрожа от студеного ветра.

Ее спаситель выбрался следом, с одежды, бороды и волос стекала вода. Бросил на нее хмурый взгляд, откинул тряпку, взял маленький металлический арбалет и прицелился в море.

Когда среди бушующих волн появилась голова уины, арбалет тренькнул, и болт пробил череп водного создания навылет.

— Паскуды, забери вас шаутт, — сказал он со странным, непривычным ее уху южным акцентом, перезарядил, но больше ни одна морская жительница не осмелилась показаться ему на глаза. — Ты едва не утонула, девочка. Больше так не делай.

— Я хочу домой! — проскулила она, стуча зубами от холода. — Пожалуйста!

На его круглом лице появилось раздражение, но ответил он спокойно:

— Теперь я твой дом, и я твоя семья.

В носу защипало, и она заплакала, закрыв лицо ладонями, ощущая глубочайшее отчаяние от того, что она так мала и беспомощна. А еще чувствуя ненависть к этому незнакомцу, который забрал ее…

Когда она вновь смотрела на мир, в комнате горело несколько оплывших свечей. Заменивший ей отца сидел на кровати, глядя куда-то мимо нее. Ввалившиеся щеки, бледная кожа, слюна, стекающая с уголка губ.

— Как забавно, — прошептал шаутт откуда-то из мрака. — Ты любила его? Как прикормленный звереныш может любить своего хозяина? Или же это нечто большее, юный таувин? Ведь он был не первым, кого ты убила. Но у тебя снова трясутся руки. Как и тогда.

— Заткнись! — прорычала она и почувствовала всю тяжесть металлического арбалета.

Демон лишь хохотнул:

— Вот он, шанс все исправить. Облегчить совесть за то, что ты сделала. Паучий яд превратил его мозг в кашу. Дай этому растению жить дальше. Пусть мучается. Пусть существует. Ибо он уже никто. Зачем тебе стрелять, таувин?!

— Потому что я ему обещала!

Это было правдой. В тот день, когда это случилось, удача была не на их стороне. Хитрая ловушка, игла с ядом алой тихони, которая предназначалась ей… Он понял, что его ждет, и попросил об услуге, если все возможности соек в исцелении не помогут.

Не помогли. И ее слово камнем легло между ними.

Лавиани понимала, что перед ней морок. Порождение извращенного мира шаутта, но все равно это было мучительно для нее. Поднять арбалет. Прицелиться. Нажать на спуск.

Щелчок, шелест, и болт, входящий глубоко в лоб. Чтобы быстро. Чтобы наверняка.

Она часто вспоминала тот день. И думала: случись это во второй раз, поступила бы так же?

Теперь ей был известен ответ.

Свечи погасли, комната исчезла, сойка вновь была… где-то. Среди серого мрака. Два широких шага, и она, ахнув, по бедра провалилась в снег.

Вокруг были сугробы, лютый ветер гонял по пустой улице выпавшую за ночь порошу. Дом навис над ней серой громадой, и бледные лучи рассвета раскрасили розовым его занесенную крышу. В черных омутах окон не было ни единого огонька. Из печной трубы не шел дым, а дверь оказалась наполовину занесена.

Лавиани узнала этот дом. Свой дом. Еще целый и не разрушенный. Такой, каким она его оставила.

— В тот год зима затянулась до середины лета. — Змеиный шепот шаутта смешивался с ветром, холодил ее кости. — Тракты заметены, нет улова, нет еды, зимняя стужа — худшая из хворей для вашего племени — шла от поселка к поселку. Ты ведь не думала об этом, таувин? Или не знала? Как считаешь, пережил ли выводок твоей матери то время? Или они сдохли гораздо позже?

— Заткнись! — повторила она.

— Забравший тебя отсыпал им много марок. Золото ослепляет. Отдать одного ребенка, чтобы прокормить других. Так… по-человечески. Только деньги ничего не стоят, когда нет еды. — Он хихикнул. — А быть может, она знала? Твоя мать знала, что ждет город, таувин? Что будет. Быть может, она хотела спасти хоть одного? Отдать для лучшей жизни? Это ведь тоже так по-человечески. Ну и как? Твоя жизнь лучше, чем их смерть?

— Иди сюда, и я расскажу тебе!

И снова смех.

— Как ты думаешь, как они умирали? Кто первый? Сделала ли она что-нибудь для твоих братьев и сестры? Убила самого младшего и скормила остальным? Или поила их собственной кровью, прежде чем умереть? Не хочешь узнать?

Дверь дома резко распахнулась, швырнув подпиравший ее снег в Лавиани. Она задохнулась, колючие льдинки ударили по щекам, оставляя на них мелкие розовые царапины. Машинально сделала шаг назад, но сугроб мягко держал ноги, и сойка, потеряв равновесие, упала на спину, погрузилась в ледяной саркофаг, забарахталась, пытаясь выбраться, но ее засосало точно в болото, накрыло темными ладонями, и женщина вскочила, хватая ртом воздух.

Зима исчезла, на открытой веранде светило мягкое солнце, и летний воздух, наполненный ароматами мяты, руты и шалфея, пьянил ее легкие. Шпили Рионы, амарантовые, лазурные и бледно-васильковые, сверкали прямо перед ней, пытаясь дотянуться до редких облаков.

Лавиани увидела свои руки: морщин на них совсем не было, как и двух приметных, пусть и тонких шрамов. Надо полагать, волосы у нее тоже сейчас не такие белые, как обычно. Ей хватило нескольких секунд, чтобы понять, где она оказалась. И со смесью ужаса и неверия она уставилась на мольберт, за которым скрывался человек, рисовавший портрет.

Ее портрет.

Она начала отступать, молясь сама не зная кому, чтобы на нее не посмотрели, и только сейчас ощутила, что ее ноги босые.

Как в тот вечер.

Он все же выглянул из-за картины, и между его бровей появилась складка.

— Эй? Ты чего?

Лавиани заставила себя поверить, что нельзя вернуться в прошлое. Что это еще одно наваждение. Мерзкая шутка демона, копающегося в ее голове. Она знала, что мужчины не существует, но не могла отвести взгляда от его глаз.

Ярко-синих. Как у сына.

Он, приподняв кисть, посмотрел на ее руку:

— Зачем тебе это копье?

— Я… — Ее голос дрогнул. — Я сейчас вернусь.

Сколько себя ни убеждай, сойка знала, если он попросит остаться, она не сможет отказать. Хотя уверена, что это — сон. Хуже сна. Но даже несмотря на всю свою волю, она захочет остаться здесь.

А это означало лишь одно — ее проигрыш и победу шаутта.

Поэтому Лавиани бежала по пустым, утонувшим в оранжевом свете залам, не оглядываясь, и смех демона многоголосым эхом подталкивал ее в спину.

— Подумать только, таувин! Ты и художник?! Умопомрачительно смешно! Младший отпрыск благороднейшей семьи Треттини и тухлая треска! Вы были бы прекрасной парой! Ах да! Ничего не вышло. Что же произошло? Этот яд… ай-ай. Как не вовремя. Говорят, он высморкал легкие через свой нос и умирал в агонии несколько недель. Почему же ты не была рядом в те дни?

Она влетела в комнату, скользя по отполированному полу. Солнце погасло мгновенно, и в углах зажглись жаровни, плюющиеся искрами, коптящие потолок. По инерции сойка едва не врезалась в большой, массивный стол, на котором лежало тело молодого парня.

Он был во многом похож на того художника из мира золотистого, душистого лета. Только младше.

Чуть рыжеватые волосы, белая-белая кожа. Сойка не сдержалась. Ее горло перехватила жестокая, стальная длань. И звук, который она издала, ни одно ухо не назвало бы всхлипом.

— И снова смерть, таувин. Тогда ты думала, что на этом все закончится. Последняя из смертей в твоей жизни. Что все. Дальше лишь ничто. Ты устала, перегорела. Именно здесь, перед телом своего ублюдка, захотела сдаться.

Она не слушала. Лишь смотрела на сына, которого старалась не вспоминать долгие годы.

— Но ты не сдалась. О нет. Не в твоей натуре отказываться от смерти. Ты ничем не лучше меня. Также смакуешь ее. Порой маленькими глотками, но чаще захлебываешься от жадности. Сколько после него еще было тех, кого сожрали черви? Это мертвое мясо превратило других в такую же гниющую плоть.

Сойка глубоко втянула носом воздух, чувствуя в глазах странное покалывание. Возможно, она слишком давно не плакала и забыла, что это такое.

— Я убью тебя! — сказала она шаутту. — Вот за это я тебя убью. Слышишь?! Отправлю так далеко на ту сторону, что даже асторэ не найдут!

Стоявшие по углам жаровни взорвались, упругие волны горячего воздуха окутали ее коконом огня и выплюнули на узкой, воняющей рыбой портовой улочке, скрытой где-то в лабиринте самых злачных кварталов Пубира.

— Пожалуйста! Пожалуйста!

Мужчина плакал и не стеснялся слез.

— Умоляю!

Прошло столько лет, но она помнила это лицо. Помнила, как выслеживала его, помнила, как люди, которым он платил, сражались за него, и, когда тот остался один, понимая, что сейчас произойдет, ползал на коленях, пытаясь поцеловать руку. Вымолить прощение Золотых.

Ей всего лишь тринадцать, и он у нее первый. И нет никого рядом. Она должна была все сделать сама. Пройти испытание. Через железо и кровь. Доказать Ночному Клану, что достойна первого следа, который учитель нанес на ее спину.

— Ты встала на путь мертвецов, таувин. Уже нет девчонки, прыгнувшей в море. Ты шагнула дальше. И упала глубже. Он первый. Но будет много других. Тех, кого ты отправишь на ту сторону. Сегодня они все пришли, чтобы поприветствовать убийцу, который никогда не слушал мольбы и не знал милосердия. И я оставляю тебя наедине с ними.

Больше не было улицы. Все тот же зал во мраке, с дымчатыми стенами и щербатым полом, с которого все началось. Только теперь в его дальнем конце висело злополучное зеркало, и из него выползали тени с синими огоньками вместо глаз. Очертаниями похожие на людей, они двигались неспешно и плавно. Их было много, десятки, и сойка сделала шаг назад, разглядывая странные лица. Большинство из них она не помнила, но были и те, кого не могла забыть. Все кто встретился с ней и отправился на ту сторону.

— Не самая плохая смерть для такой полосатой рыбы, как я, — усмехнулась она, поплевала на ладони, покрепче взявшись за оружие.

Лавиани не стала ждать, когда они подойдут к ней. Сама набросилась на них. Клинок, к ее радости, рассекал призрачные силуэты морока шаутта, и противники не могли ничего ему противопоставить. Но радоваться оказалось рано. Они вновь воскресали, появляясь из зеркала, и присоединялись к остальным, тянущим к ней руки, желающим выпить ее жизнь, забрать вместе с собой на ту сторону.

Сойка поняла, что следует делать. Вращая короткое древко, рубила тьму, наносила уколы и продвигалась через толпу. Зеркало лопнуло, обрывая вал противников, и Лавиани победно рассмеялась, но тут же выругалась, когда на противоположной стене появилось еще одно и вновь потекли тени…

Она не знала, сколько прошло времени. Час или сутки. Не помнила, сколько разбила зеркал — сотню или тысячу. Руки стали неподъемными, дыхание тяжелым, но женщина не сдавалась. Прижавшись к стене, понимая, что минуты ее сочтены, продолжала наносить уколы, экономя силы, уничтожая каждого, кто подходил к ней на длину древка.

Белый свет, вспыхнувший в непроглядном мраке помещения, ослепил ее. Она лишь успела понять, что это все проклятое зеркало. Выругавшись, Лавиани зажмурилась и замахала копьем перед собой, надеясь зацепить хотя бы еще нескольких.

— Успокойся, пожалуйста, — раздался знакомый голос указывающей. — Все уже кончилось.

Сойка, опешив, подняла веки, но перед ней все еще плавали белые пятна, не позволяющие что-нибудь разглядеть.

— Скованный тебя задери, девочка. — Она сползла по стенке. — Ты явно не спешила.

— Мне потребовалось полтора дня, чтобы тебя отыскать. Но, конечно, пожалуйста. Я была рада помочь.

Лавиани усмехнулась, сплюнула горькую слюну:

— Эти твари исчезли?

— Твари? Здесь никого, кроме тебя, не было. А ты размахивала этой штукой точно безумная.

— Вот как? Ну-ну. — Сойка уже начала различать детали и теперь увидела, что сидит в коридоре, заваленном битой каменной крошкой.

Через окна проникал тусклый утренний свет. Все так же рокотало море.

— У тебя есть вода?

Указывающая сунула ей в руки полупустую флягу, и на минуту Лавиани забыла обо всем, жадно глотая влагу. За то время, что она бродила по миру шаутта, сойка и думать забыла, как хочет пить.

Ей пришлось приложить усилие, чтобы не выпить все. С некоторым сожалением она отдала флягу Шерон, покосившись на зеркало, точнее, раму с дымящейся сердцевиной:

— Твоя работа?

Девушка кивнула.

— Шаутт поймал меня в ловушку. Теперь небось он в бешенстве.

— Я убила его.

Лавиани хмыкнула, потерла подбородок, глядя на указывающую снизу вверх. Она не верила в это. Точнее, верила, что девчонка именно так и считает, но не обязательно это является правдой. Демоны коварны. Они могут показать все что угодно. Как совсем недавно показывали ей.

— Тем лучше, — только и произнесла сойка. — А где циркач? Вроде я оставляла вас вместе.

— Он следующий, кого я собираюсь найти.

— Ясно, — сухо произнесла женщина, поднимаясь на ноги и думая о том, что если он попал в такую же передрягу, как и она, то, вполне возможно, парня уже нет в живых. — Ты видела шаутта. Значит, по крайней мере знаешь, зачем он звал тебя.

— Расскажу по дороге. Но сперва давай найдем Тэо. Без него я уходить не собираюсь.


Канат, сияющий золотом, казался бесконечным. Сколько бы ни шел по нему Пружина, тот и не думал кончаться. Слабо натянутый и ненадежный путь заставлял прилагать множество усилий, чтобы удержаться на нем.

Стопу опорной ноги приходилось ставить осторожно, каждый раз располагая пятку так, чтобы она ложилась на путь срединной частью. Спина ровная, но не напряженная, чтобы чувствовать центр тяжести, нога, находящаяся в воздухе, ловит баланс, так же как и руки, поднятые выше плеч. В правой он держал широкий, распахнутый веер, секции которого были сделаны из полупрозрачной, ярко-розовой слюды. По нему то и дело пробегали всполохи, с тихим шипением разбрызгивая вокруг морозные искры.

Под Тэо жадно и грозно ревел Брюллендефоссен, ежесекундно сбрасывая вниз огромную массу ледяной воды. До него было рукой подать, и влажная взвесь давно пропитала одежду, волосы и холодила кожу.

Впереди возвышалась одна из двух башен крепости Калав-им-тарк. Она была совсем иной, чем когда он шел здесь в прошлый раз. Ее уже нельзя сравнить с обломанным волчьим клыком.

Огромная, массивная и зловещая — на ее вершине горело единственное окно, манящее его. Пружина знал, что именно оно цель путешествия, а также знал то, что не может повернуть назад, канат заканчивался в пяти ярдах за ним и с каждым шагом становился все короче, поэтому приходилось спешить.

Дважды сильная боль в спине заставляла терять баланс, и лишь веер спасал от падения. Порой Тэо слышал, как где-то за ревом слышится издевательский смех.

Это было долгое путешествие. Такое же бесконечное, как если бы из Летоса он отправился в Пустынь. Но акробат не собирался сдаваться. Он знал, что живет, лишь пока продолжает двигаться вперед.

Когда прошло несколько часов и до окна оставалась всего пара сотен шагов, пробудился ветер. Молодой, злой, горный, и канат заплясал, заходил ходуном, стал извиваться, точно змея, умирающая в агонии. Тэо приходилось отбиваться от него веером, откидывать назад, перенаправлять, успевая отразить удар лишь в самый последний момент.

Он прыгнул в окно, когда опора под ногами загорелась, нырнул головой вперед, как в тот день, когда погиб господин Эрбет. Упал на пол, перекатился и понял, что стоит на широкой улице.

— Этого не может быть, — потрясенно прошептал Пружина.

Был яркий солнечный день, убивавший тени, пытающиеся прятаться среди белоснежных вилл, увитых виноградными лозами. В небе кричали птицы, кружась над городом огромным облаком.

Он застонал, когда боль пронзила позвоночник, отдалась в лопатке, накопилась и, разогнавшись, ударила прямо в затылок. Циркач упал на камни, сильно приложившись челюстью, отмечая какой-то частью сознания, что мостовая воняет лошадиным навозом.

Из глаз текли слезы, акробат чувствовал себя так, словно его избивали раскаленным прутом. Пружине показалось, что у него раздроблены все кости. Брусчатка дрогнула под его щекой. Раз. Другой. Третий. Она мерно отзывалась на удары сердца, и Тэо слезящимися глазами посмотрел на опрокинутый мир.

Стальная черепаха, огромное неспешное создание людей, надвигалась на него десятками прямоугольных щитов, отражавших яркое солнце. Опустились копья, в смотровых щелях закрытых шлемов сверкнули глаза. Отчего-то он видел только глаза, и в каждой паре, глядящей на него, плескался страх.

— Вот кого они в тебе видят, парень, — с сочувствием сказал шаутт, расположившийся над ним, на козырьке второго этажа ближайшей виллы, свесив ноги вниз и беспечно ими болтая. — Пустой. Чудовище. Ты ничем не лучше меня. Впрочем, таких, как ты, всегда не любили.

Черепаха приближалась. Тысячами ног, сотнями голов, распространяя по улице волны ненависти и ужаса.

— Я бы на твоем месте попытался что-нибудь сделать, — усмехнулся «Хенрин», и его зеркальные глаза были тусклыми. — Прямо сейчас.

Акробат лишь всхлипнул, оглушенный болью, которой до этого никогда не чувствовал.

— Я помогу, — вызвался демон и одним движением оказался рядом. — Это делается… вот так.

Тэо взвыл громко и нечеловечески, когда все пять пальцев руки шаутта, разрывая кожу и мышцы, вошли ему под лопатку, отдирая ее вверх. Боль превзошла все мыслимые ожидания. Она затопила сознание, свела его с ума, но не могла прорваться и копилась, копилась, копилась. Множилась, ширилась, натыкаясь на невидимую стену.

И наконец та не выдержала.

Кровь в левой руке закипела, сосуды вздулись, натягивая кожу, а затем та лопнула, брызнув алым во все стороны, обнажая черные мышцы и серебряные нервы. Молния пронзила локоть, ударила в запястье, разрушила пястные кости, сплавив их между собой. Пальцы свело судорогой. Их выломало из суставов, разрывая связки, скрутило узлом, и боль сменилась облегчением.

Что-то невидимое, освежающее, точно лесной родник, прошло через его левую руку и ударило в стальную черепаху. Акробат вновь упал лицом на камни, ощутил, как густая, горячая кровь касается его щеки.

— Видишь, как это просто — убивать. — Шаутт поцеловал его в лоб, и запах разложения из его рта был так невыносим, что Тэо вывернуло наизнанку.

Он бы захлебнулся, если бы демон не рванул его за волосы, приподнимая голову.

— Впрочем, тебе не впервой убивать, ведь правда?

Пружина застонал от ужаса, глядя на обгоревшие щиты и обугленные трупы в доспехах, разбросанные по всей улице, вплавленные в стены домов, разорванные и заброшенные на крыши. Немногочисленные уцелевшие, побросав оружие, бежали прочь.

Носок кованого сапога врезался ему в живот, и он понял, что находится в каком-то каменном подвале, освещенном факелами. Двое подхватили его под руки, поволокли, и цепь, сковывавшая ноги, звенела на каменных плитах.

Скрипнула стальная дверь, и он оказался в маленьком тюремном дворе, утопающем в лужах, расползшихся от жидкой грязи, появившейся здесь после дождя. Грубо сколоченная, сделанная наспех виселица заполнила весь мир.

Шаутт с улыбкой подтянул петлю, проверил, хорошо ли скользит узел, и подмигнул ему.

— Кто не хочет стать пустым, тот болтается немым.

Тэо хотел сказать хоть что-то в ответ, но лишь замычал.

Он не мог понять, что с ним такое, пока ему не накинули веревку на шею. Только после этого Пружина осознал, что ему вырвали язык.

Резкий удар под ногами, секунда падения, рывок. Шейные позвонки лопнули, точно яичная скорлупа под ладонью Лавиани. Акробат дернулся, и только благодаря этому движению металлическая стрела, пробившая огромный булыжник навылет, не попала ему в голову.

Тэо ошарашенно повертел головой, отмечая, что теперь он находится на равнине, где вдали виднеются низкие алые утесы. Рядом, прижавшись к нему, сидела Шерон. Чуть дальше — Лавиани, ругаясь, точно сапожник, пыталась выглянуть из-за укрытия.

— Думаю, у тебя минута. Может быть, две, — доверительным шепотом сообщил шаутт. — Есть шанс вырваться из круга, в который ты попал. Поройся в себе, найди пустого. Используй то, что является твоей кровью. Тогда спасешь их.

— Должен быть другой выход! — сказал ему Тэо.

— Конечно. Сдохнуть и отправиться на ту сторону. Эта девчонка слишком много для тебя сделала, чтобы ты дал ей умереть. Хватит ломаться, циркач. Стань тем, кто ты есть.

Пружина посмотрел в серые глаза девушки. Она не выглядела испуганной, хотя в них читалось понимание того, что они стоят на краю. И умрут.

— Должен быть другой выход, — прошептал Тэо, чувствуя, как под лопаткой просыпается знакомая боль и начинает выкручивать пальцы.

— Все хорошо, я понимаю, — прошептала указывающая, и акробат внезапно осознал то, что до сих пор не мог разглядеть.

Как она похожа на Арилу. Те же губы, подбородок, скулы и… взгляд. Лишь волосы другие — короткие и смешные, а не густая непокорная грива.

Лавиани бросилась на него со спины, опрокинула с лошади, прямо в маковое поле.

— Держите его, шаутт вас всех задери!

Кто-то навалился ему на ноги. Кто-то растянул руки.

— Давай, сиора! — крикнул светловолосый парень, в котором акробат узнал Мильвио.

Оказавшийся рядом шаутт с поклоном протянул сойке страшный двуручный топор.

— Не надо! — извиваясь, крикнул Тэо. — Не надо!

— Ты же обещал больше так не делать! — Глаза у сойки были влажными, и он удивился этому настолько, что перестал вырываться. — Обещал и нарушил свое слово. Мы не можем так рисковать, мальчик, находясь рядом с тобой. Это единственный вариант.

Топор взлетел и рухнул, даже не заметив встречи с плотью и плечевой костью, которую он перерубил рядом с суставом.

Боли не было, лишь облегчение. Он рассмеялся, когда шаутт взял его левую руку, обнюхал, точно голодный волк, и стал рвать зубами…


Удары по щекам не отличались вежливостью. Что-то коснулось его губ, рот наполнился сладким отваром, и Тэо сделал машинально сделал глоток.

— Думаешь, это поможет? — Голос Лавиани долетал до него словно через подушку.

— Скованный сказал, что отвар цветов то, что нужно.

— Скованный… — проворчала та. — Я вообще не уверена, что ты кого-то видела и это не плод твоего воображения.

— Не хочу снова спорить об этом. Во всяком случае, не сейчас. Мы с трудом его нашли и…

— За стеной ходят мэлги. Они не суются во дворец, но здесь по крайней мере два отряда. Будет тяжело уйти, неся парня на закорках.

— Поэтому так важно, чтобы он пришел в себя.

— Я вас слышу, — с трудом произнес Тэо. — Просто веки словно из железа. Никак не могу поднять.

— Слава Шестерым. — Он почувствовал дыхание Шерон, склонившейся над ним. — Я уж думала, что мы потеряли тебя.

— Мальчик куда более живуч, чем кошка. Вот только его метка…

— Не сейчас, Лавиани, — резко оборвала ее Шерон.

— Не сейчас, — покладисто согласилась та.

— Мне снился кошмар. Почти ничего не помню после того, как на нас с тобой напал шаутт. Можно еще той воды? — попросил Тэо. — Ничего вкуснее я не пробовал.

В руки ему сунули флягу, и он стал пить, чувствуя, как они улыбаются.

— Приходи в себя, попрыгун. Да поскорее. Пора убираться отсюда.

Он не имел ничего против.


Глава восемнадцатая ГОЛОС ПРОШЛОГО | Летос | Глава двадцатая НАЧАЛО ПУТИ







Loading...