home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Следующим утром, когда Арчер спустился к завтраку, Китти сидела за столом и читала газету. Спал он долго — похороны, долгая репетиция и сама передача вымотали его донельзя. А потом ему пришлось объясняться с Китти, которая прочитала колонку и дожидалась его дома, чтобы задать интересующие ее вопросы.

А сейчас Китти сидела за столом, запивала молоком гренок и читала утреннюю газету, прислонив ее к кофейнику. Выглядела она усталой, словно ночной сон не освежил ее. День выдался серым, облачным, и все цвета как-то поблекли. Арчер, в пижаме и халате, подошел к Китти сзади, наклонился, поцеловал в щеку. Она подняла руку, на мгновение задержала его голову рядом со своей. Через плечо Китти Арчер видел, что она читает статью о похоронах Покорны. Статья сопровождалась фотоснимком, запечатлевшим его, Барбанте и О'Нила у дверей похоронного бюро. Аналогичные фотоснимки поместили вечерние газеты, а один из таблоидов сопроводил фотоснимок аршинным заголовком, правда, не на первой, а на третьей странице: «ДРУЗЬЯ ЧТУТ КРАСНОГО САМОУБИЙЦУ». Китти читала «Нью-Йорк таймс», сдержанную и консервативную, так что едва ли не каждое предложение начиналось со слов «сообщается» и «предположительно». А вот слово «красный» не встретилось ни разу. Зато приводился жалкий, очень короткий список дирижеров и оркестров, исполнявших музыкальные произведения Покорны в Америке. Филармоническое общество Дулута, прочитал Арчер, Симфонический оркестр Санта-Моники. Фотография ему не понравилась. Он выглядел на ней одутловатым и испуганным, а шляпу слишком низко надвинул на лоб, словно не хотел, чтобы его узнали.

О заметке Арчер ничего не сказал. Вновь поцеловал Китти в щеку, и она убрала руку. Он обошел стол, сел, выпил стакан апельсинового сока.

— Дать тебе часть газеты, дорогой? — спросила Китти.

— Нет, благодарю, — ответил Арчер, подумав о том, что неплохо бы сейчас перенестись в такое место, куда газеты приходят с шестимесячным опозданием.

Ел он без аппетита, скорее по привычке, прислушиваясь к шуршанию бумаги: Китти просматривала рекламу платьев. Зазвонил телефон. Китти подняла голову, но Арчер уже встал.

— Сиди. Я все равно уже поел.

Звонил О'Нил. По голосу чувствовалось, что он в некоторой растерянности.

— Клем, ты должен немедленно подъехать в агентство.

— Что еще стряслось? — Арчер тяжело вздохнул. — Сегодня пятница, и у меня миллион дел.

— Мне очень жаль, Клем, но ты должен приехать. Барбанте… Он сейчас у меня и…

— Что он делает у тебя в такую рань? Он заболел?

— Когда я пришел, он уже сидел в приемной. Говорит, что уходит из программы. С этой пятницы. Ты должен с ним поговорить.

Арчер вновь вздохнул.

— Хорошо. Задержи его. Я подъеду через полчаса.

Он положил трубку, вернулся в столовую. Китти вопросительно посмотрела на него.

— Мне надо подъехать в город. — Арчер стоя допил уже остывший кофе.

— В чем дело?

— Ничего особенного. — Арчер двинулся к двери. — Барбанте дурит…

— Клемент, ты помнишь наш разговор, не так ли? — не повышая голоса, спросила Китти. — Насчет того, что отныне…

— Я помню. Отныне ты должна быть в курсе событий. — Он криво усмехнулся. — Как бы тебе об этом не пожалеть.

— Не пожалею, — заверила его Китти. — Ни на минуту.

— Хорошо, — кивнул Арчер, — вечером ты получишь полный отчет. Тебя это устраивает?

Китти кивнула:

— Вполне.

Наверху Арчер быстро переоделся и, на ходу накидывая пальто, сбежал по лестнице. Дошел до угла, оглядываясь в поисках такси. На лотке продавец уже выложил свежие номера газет. После короткого колебания режиссер купил то самое издание, что вчера набросилось на него. Почему бы не посмотреть, что этот мерзавец написал на этот раз, подумал он. Глядя на газеты, придавленные железными гирьками, Арчер видел, что ему нашлось место в каждой из них. Он осознавал, что сегодня пять миллионов человек, вдыхая запах свежей типографской краски, прочтут его имя и фамилию. Клемент Арчер, наконец-то ставший знаменитостью, внезапно прославившийся в возрасте аж сорока пяти лет, и все благодаря самоубийству девятисортного венского музыканта.

На другой стороне улицы стояло такси, и Арчер уже собрался махнуть водителю рукой, чтобы тот подъехал к нему, но тут к тротуару резко свернуло проезжавшее мимо такси, и шофер открыл дверцу. Арчер залез в кабину и уже собрался назвать адрес, когда из припаркованного автомобиля пулей выскочил водитель и заорал во весь голос:

— Ты что это вытворяешь? Зачем, по-твоему я паркуюсь на этом углу? Или у тебя плохо со зрением?

— Заткнись, приятель! — прокричал в ответ таксист Арчера. — Улицу ты не покупал. — И рванул машину с места. Арчер оглянулся. Второй таксист, лишившийся потенциального клиента, в бессильной злобе махал вслед кулаками и сотрясал воздух ругательствами, теряющимися в шуме транспортного потока. Какой же малости хватает для того, чтобы привести человека в ярость, подумал Арчер. Даже ранним утром.

Он откинулся на спинку сиденья и раскрыл газету на странице с колонкой обозревателя. Увидев свою фамилию в первом же абзаце, Арчер глубоко вдохнул и бросил короткий взгляд на движущиеся рядом автомобили, благо их хватало.

— Эти парни, что стоят на углах, — заговорил таксист, — ведут себя так, словно улицы принадлежат им. А все потому, что они слишком ленивы. Не хотят искать пассажиров. Я вот, если беру такси, никогда не сажусь в стоящее на углу. — Голос водителя, тщедушного мужичка, переполняла злость, а машину он вел так, словно она его крепко достала. Из-под фуражки торчали седеющие волосы.

Необходимо принять закон, думал Арчер, вновь уставившись на газету, запрещающий таксистам болтать на работе. Они же хуже парикмахеров. Газету при движении трясло.

На этот раз обозревателя потянуло на философский анализ. Объектом анализа он, естественно, выбрал Арчера. «Каким же должен быть человек, — прочитал режиссер во втором абзаце, — чтобы сатрапы реакции поручили ему выполнение своих грязных делишек»? Сатрапы реакции! Арчер даже покачал головой. Где они только берут такие слова?

«История этого ничтожного наемника поучительна, — говорилось в статье. — Мы заглянули в прошлое этого испуганного маленького человечка, который пытался скрыть от общественности гибель великого музыканта, и узнали много интересного».

Великого музыканта, повторил про себя Арчер, тупо уставившись в газетную страницу. После смерти величие Покорны стало расти как на дрожжах.

«Ничем не проявляя себя, Арчер менял одну профессию на другую, — продолжал обозреватель, каким-то образом приравняв смену профессии к уголовному преступлению, — прикидываясь, во всяком случае в частных разговорах, либералом, когда это было модно и безопасно, но лишь для того, чтобы при первом щелчке кнута хозяина переметнуться на другую сторону. Неудовлетворенный тем, что его усилия свели в могилу жертву Гитлера, этот бесстрашный джентльмен встал в один ряд с героями-расистами, по первому слову уволив талантливого и любимого слушателями негритянского комика Стенли Атласа. Для тех, кто до сих пор верит, будто Арчер действовал не по своей воле, что его заставили, у нас есть неопровержимые доказательства обратного. У режиссера Клемента Арчера заключен с «Хатт энд Букстейвер эдженси» нерушимый контракт, в котором черным по белому записано, что именно он решает «все вопросы, связанные с приемом на работу и увольнением участников программы».

Арчер вздохнул. Правда, конечно, но не вся. Да, у него есть такой контракт, но его бы незамедлительно уволили, если бы он попытался реализовать на практике этот пункт. Естественно, обозреватель не мог этого знать, а если и догадывался о таком исходе, то не стал об этом писать. И Атлас действительно талантлив и, возможно, горячо любим, особенно теми, кому не приходилось с ним сталкиваться.

— Эти таксисты, торчащие на углах, — водитель повысил голос, перекрывая шум транспорта, — обошлись мне в тридцать шесть сотен долларов, я их всех ненавижу.

Арчер молчал, давая понять водителю, что не расположен к беседе. Но тот не унимался.

— Я попал в аварию. — Он, как коршун, навис над рулем. — Столкнулся с троллейбусом. В Бруклине. Прямо напротив стоянки. Там стояло пять машин. Шоферы толпились у первой, жевали жвачку. Троллейбус не стал останавливаться, когда перед ним вспыхнул красный свет, ихние водители думают, что солнце встает и садится только для них, что у других нет никаких прав. Я ехал на зеленый, и этот чертов троллейбус врезался в меня. Протащил мою машину пятьдесят ярдов. Меня вышвырнуло на мостовую. От такси осталась груда железа. Я был весь в крови, шрамов у меня на теле теперь больше, чем волос. Когда за мной приехала «скорая помощь», они очень удивились, увидев, что я жив. Врач мне так и сказал. Мой собственный автомобиль, за который я заплатил из своего кармана. Троллейбусная компания прислала агента из страховой компании, который предложил решить все полюбовно. За четыреста пятьдесят долларов. Во столько он оценил мой автомобиль и мои травмы. Я плюнул ему в лицо. Если б мог двигаться, задушил бы.

Таксист нажал на клаксон и резко бросил машину в сторону, проскользнув между двух грузовиков. Занятый маневрированием, он замолчал, и Арчер вернулся к колонке.

«Трусость — визитная карточка этого джентльмена, — читал Арчер, — и он плывет по жизни с выброшенным белым флагом. Он сдался, бросив учительствовать, он сдался, бросив писательство, он сдал артистов, либералов, дружбу. Не подумайте, что я чрезмерно жесток к нему. В 1942 году, как мне удалось выяснить, армия признала его не годным к службе. С тех пор он увлекся йогой, дабы утопить неудачу в глубоком дыхании, вегетарианстве и мистицизме. Еще один поклонник индийской культуры, который вместе с Арчером участвовал в этих странных восточных ритуалах, на текущий момент собирает миллион подписей в поддержку петиции в ООН, требующей официального запрещения убийства животных с целью их последующего употребления в пищу. Этот господин, фамилию я не привожу, чтобы у него не возникло проблем с деловыми партнерами, заверил меня, что мистер Арчер полностью разделяет его мнение и сам предложил поставить свою подпись под петицией».

Арчер бросил газету на пол, не в силах читать дальше. Ошеломленный, сраженный наповал. «Интересно, где автор статьи раскопал эти сведения?» — мрачно думал режиссер. Кто поделился с ним этими нелепыми секретами? Почему у него возникло желание все это опубликовать? Что я такого ему сделал? Почему он так люто меня ненавидит?

— Вот я и обратился в суд. — Водитель на мгновение оглянулся, чтобы привлечь внимание Арчера. — Адвокат сказал мне, что дело против компании абсолютно выигрышное. Повесткой он вызвал в суд всех пятерых таксистов, и мы попросили выплаты ста тысяч долларов. Знаете, что из этого вышло? Наверное, уже догадались. Компания договорилась со всеми пятерыми. Платила им по десять баксов в день, чтобы они свидетельствовали против меня. Я не получил ничего. Пролежал одиннадцать недель в больнице, в суд пришел с палочкой, а дело выиграла компания. В тридцать шестом году. В Бруклине. Вот тогда я понял, как жить дальше. — Водитель расправил плечи. — С того дня записываюсь в присяжные, как только выпадает такая возможность. Уже девять раз участвовал в судебных процессах. И всякий раз, когда передо мной появляется таксист, я даю ему между глаз. Независимо от того, прав он или нет, независимо от того, сбил ли он кого-то или ему переломало обе ноги в столкновении с грузовиком, который ехал против потока на улице с односторонним движением. Я всегда голосую за то, что виноват таксист. С чувством глубокого удовлетворения. Я ненавижу всех таксистов.

— Заткнитесь, — просипел Арчер.

— Что, что, братец? — Водитель вновь повернулся к нему.

— Заткнитесь и ведите машину молча. Ничего больше.

— Господи, — пробормотал водитель, — так вы один из них. — До конца поездки он что-то бурчал себе под нос и даже не поблагодарил режиссера, хотя тот дал ему четвертак чаевых.

И это люди, которые читают газеты, думал Арчер, входя в огромное серое здание, на одном из многочисленных этажей которого его ждали О'Нил и Барбанте. Это люди, которые добровольно идут в присяжные и без страха и пристрастий выносят решение. Господи, так что же ждет того, кто предстанет перед ними?


Когда Арчер вошел в кабинет О'Нила, Барбанте сидел у окна. Ему не мешало бы побриться, а костюм выглядел так, словно сценарист накануне улегся спать не снимая его. Пиджак местами был обсыпан пеплом. Одной рукой Барбанте играл с венецианскими жалюзи, которые позвякивали при каждом движении его пальцев. О'Нил расположился за столом, изо всех сил пытаясь вчитаться в сценарий. Они не разговаривали, судя по всему, оба уже высказали друг другу все, что могли.

— Добро пожаловать в наш тихий уголок, — мрачно поприветствовал Арчера О'Нил, который тут же поднялся и прошел к двери, чтобы самолично убедиться, что она плотно закрыта.

— Доброе утро, Дом, — ровным голосом поздоровался со сценаристом Арчер. В лифте он предпринял титаническое усилие, чтобы взять себя в руки. «Я должен вести себя так, — решил Арчер, — будто эта колонка не появлялась в газете и никто ее не читал».

— Прежде всего, Клемент, — Барбанте медленно отвернулся от окна, посмотрел на режиссера, — я хочу внести полную ясность. Я не просил тебя приезжать. У меня и в мыслях не было отрывать тебя от дел.

— Конечно, конечно, — заверил его О'Нил. — Это моя идея.

— Я принял решение. — Даже голос Барбанте изменился — он вдруг стал дребезжать, как у старика. — Вчера вечером, ровно в десять часов сорок три минуты, в мужском туалете ресторана «Двадцать один»[64] я принял окончательное и бесповоротное решение уйти из программы.

— Простите меня, парни. — Арчер снял пальто и бросил его на стул. — Я опоздал и не знаю сценария.

— Там я встретился с Ллойдом Хаттом, который как раз мыл руки, — все тем же ровным, бесцветным голосом продолжал Барбанте. — Он мыл руки, на нем был входящий в моду серый костюм с синим отливом, и я принял решение.

— О чем ты говоришь, Дом? — Арчер старался сохранить выдержку, гадая о том, прочитал Барбанте утреннюю газету или нет.

— Он наклонился над раковиной, чтобы не забрызгать костюм и соблюсти нормы личной гигиены, увидел меня в зеркале и сказал: «Что взбрело вам в голову, Барбанте? Вроде бы я говорил вам, что от этих похорон надо держаться подальше».

— Что? — недоуменно переспросил Арчер. — Он так сказал?

— Это моя вина, — подал голос О'Нил. Он сидел за столом, на лице читались упрямство и испуг. — Хатт попросил меня довести до вашего сведения, что он не хочет, чтобы кто-нибудь из участников программы появлялся на похоронах.

Арчер отвел глаза от Барбанте, уставился на О'Нила.

— Но ведь ты сам пошел на похороны. — Режиссер чувствовал, что за всем этим кроется какая-то тайна, узнать которую ему не суждено.

— Пошел.

— И я не слышал, чтобы ты говорил кому-либо о том, что не надо идти на похороны.

— Не слышал, значит? — О'Нил говорил таким же бесцветным тоном, что и Барбанте. — Это странно. Потому что я никому ничего не говорил.

— Нарушение субординации, — изрек Барбанте. — Утром верного лейтенанта отдадут под трибунал по обвинению в любви к мертвым.

Арчер начал кое-что понимать и пожалел О'Нила. Теперь О'Нил нравился ему гораздо больше, чем раньше.

— Какого черта? — обратился Арчер к Барбанте. — Не уйдешь же ты из программы только потому, что Хатт сболтнул лишнее? Ты сходил, похороны прошли, Покорны лежит в земле, и ни Хатт, ни кто-либо еще ничего не сможет с этим поделать.

— Да, да, именно поэтому я ухожу. — Барбанте как-то странно тянул слова, и только тут до Арчера дошло, что сценарист пьян. — Моя золотая пишущая машинка отслужила свое.

— Это нарушение контракта, Дом, — угрожающе напомнил О'Нил. — И не думай, что Хатт это тебе спустит. Он позаботится о том, чтобы на радио ты новой работы не нашел. А может, и в любом другом месте.

— Мне открылась истина. — Барбанте его не слушал. — Я вдруг понял, что не могу жить, если меня лишают возможности самому выбирать, на какие похороны идти, а на какие — нет. Если другого не дано, мне проще продавать средства от пота или присыпку для ног. Радио меня больше не интересует.

— Хатт, между прочим, проявил редкую проницательность, и винить его особо не за что. — В голосе О'Нила звучала мольба. — Он изо всех сил старался спасти программу, а сегодня утром ее склоняют в газетах, которые пестрят нашими фотографиями. Покорны называют не иначе, как красным композитором «Университетского городка», и приводят самые сочные отрывки из выступления этого мерзавца. Гиенам брошена жирная кость. Если б я знал, что мы станем участниками такого представления, то, конечно же, не пошел бы на похороны.

— Эммет, — мягко заметил Барбанте, — не лги. Пожалуйста… ты сделал доброе дело… не отказывайся от него.

— Я не лгу! — взорвался О'Нил. — И отвечаю за свои слова. Я шел прощаться с бедолагой, которому в очередной раз крупно не повезло. У меня и в мыслях не было, что я окажусь на праздновании Первого мая в Кремле.

— Припаси эти аргументы для беседы с Хаттом, — усмехнулся Барбанте. — Вот где тебе понадобится железное алиби.

— Да заткнись ты, — фыркнул О'Нил. — Ты меня утомил.

— Хватит, — вмешался Арчер. — Мы ни к чему не придем, если будем кричать друг на друга. Дом, я не хочу, чтобы ты уходил. Мы и так в подвешенном состоянии. В данный момент браться за сценарий программы некому, а пока мы найдем подходящего человека, если допустить, что мы сможем его найти, программа может слететь с эфира. И на тебя ляжет ответственность за то, что пятьдесят человек останутся без работы.

— Извини, Клем. — Барбанте повел плечами. — Отныне у нас новые правила: каждый за себя. Возможно, на следующей неделе будут новые похороны и Хатт не одобрит моего желания пойти на них. Возможно, умрешь ты, или мой отец, или Сталин, и мне захочется поприсутствовать на этих похоронах, даже если Хатт сочтет, что тем самым я создам лекарствам антирекламу.

— Прекратишь ты когда-нибудь говорить о похоронах?! — прокричал О'Нил.

— Свобода речи, прессы, религии и оплакивания покойных, — гнул свое сценарист. — Билль о правах Барбанте. Нет похоронам без плакальщиков. Это для новой Атлантической хартии.[65]

— И что ты собираешься делать? — спросил Арчер, надеясь вернуть Барбанте к реалиям жизни.

— Я рад, что вы задали этот вопрос, мистер Арчер. — Барбанте картинно улыбнулся, словно лектор. — Я возвращаюсь в Калифорнию, чтобы заняться делами, которые давно уже занимают мои мысли. Я поселюсь на ферме отца, женюсь и напишу книгу под названием «Диалектика атеизма». — Он покивал с безумной улыбкой на лице.

— Теперь ты видишь, — тяжело дыша, обратился О'Нил к Арчеру, — чем я тут занимаюсь с девяти утра.

— Вчера вечером я отправил письмо в «Таймc», в котором изложил основные тезисы. Пробный шар. Вас, возможно, заинтересует первое предложение. О'Нил его уже слышал… «Настало время, когда нам следует рассмотреть запрещение религии, прежде чем религия запретит нас».

О'Нил обхватил голову руками и застонал.

— Это великолепно. Именно этого нам и не хватало. Нас всех линчуют.

— Не волнуйся. — Арчер думал о том, как выпроводить Барбанте из кабинета. — Он ничего не написал. Он шутит.

— О нет. Я не шучу. — Барбанте улыбался, как ребенок-идиот. — Я написал. Четыре страницы. С четкой аргументацией, как принято говорить у юристов.

— Когда твое письмо опубликуют, — О'Нил поднял голову, — все разговоры об уходе с работы станут лишними. Тебе придется бежать со всех ног.

— Ты несешь чушь, Эммет, — резко бросил Арчер. — Даже если он отправил такое письмо, никто его не напечатает.

— Может, я напечатаю письмо на свои средства, — мечтательно протянул Барбанте, — и сброшу над Радио-Сити с самолета. Новое поле деятельности для самолетов. Атака на логику. Не волнуйся, О'Нил. Это не коммунистическая пропаганда. Коммунисты хуже всех, потому что в этот день и в этот век они религиознее всех. Вера… вера — самый разрушительный фактор, ведь она не допускает несогласия или отклонения. Поэтому коммунисты убивают некоммунистов, или почти коммунистов, или сомневающихся коммунистов, точно так же, как евреи убивали христиан, а христиане убивали евреев, католики убивали протестантов, а протестанты убивали католиков, крестоносцы убивали мусульман, а мусульмане убивали индусов. И даже в этой стране пуритане отрезали уши квакерам и прибивали их к церковным дверям. Вера в Бога или вера в государство либо государственное устройство пугает меня и, будь у вас хоть капля здравомыслия, пугала бы и вас, потому что так или иначе вас попросят умереть за государство, то ли борясь с ним, то ли защищая его. Единственный выход, единственная возможность выжить — ни во что не верить. Ни в нашего Бога, ни в наши идеи, ни в наших людей, ни во что. Очень важно не иметь твердых убеждений, не создавать себе кумира, который могут оскорбить, которому могут угрожать, который придется защищать…

— Боже мой, — простонал О'Нил, — почему я должен все это выслушивать?

— Извини. — Барбанте потупился. — Вроде бы Клемент спросил меня, чем я собираюсь теперь заняться.

— Дом, — мягко спросил Арчер, — когда ты в последний раз спал?

Барбанте кисло улыбнулся. Провел рукой по глазам.

— Три, четыре дня тому назад, — прошептал он. — Не знаю. Ты думаешь, я свихнулся, не так ли, Клем?

— Есть немного, — кивнул Арчер.

— Ты прав. — Барбанте захихикал. — Ты абсолютно прав. И если я останусь в этом городе, в этой вонючей дыре, на меня точно наденут смирительную рубашку и будут лечить электрошоком утром, днем и вечером. — В голосе сценариста зазвучала мольба. — Я должен уехать. Ты это понимаешь, не так ли, Клем? Еще три таких дня я просто не переживу. Человек должен знать, что для жизни ему нужны не только золотые портсигары и чек на круглую сумму, который он получает каждую пятницу. Как насчет тебя, Клем? — Барбанте отлепился от окна и нетвердой походкой направился к Арчеру. Остановился перед ним, низенький, с затуманенными глазами, ненадушенный, с запахом перегара. — Что осталось у тебя, Клем? Прикупи акции. Отличное вложение капитала. Что осталось у тебя на полках, Клем, помимо присыпки для ног и пенициллина?

— Ты вроде бы собирался жениться. — В это утро Арчеру не хотелось говорить о себе. — Кто избранница?

Барбанте чуть оживился. Почесал нос.

— Еще не решил. Изучаю обстановку. Приглядываюсь к кандидаткам, завтракающим сейчас в своих постельках, раздвинув длинные стройные ножки. Должен остановить свой выбор на той, кому не повредит переезд. В засушливой Калифорнии выживают далеко не все. Ошибка тут недопустима. Господь требует моногамии. Мы вот разводим браминских быков. Из Индии. Могут жить на росе и полыни и за год набирать сто фунтов мяса. Циркулирую, циркулирую… — Барбанте опустил руку, его кисть совершила несколько кругов. — Циркулирую по уютным, маленьким спаленкам.

— К черту! — воскликнул О'Нил. — Я скажу Хатту, что нам больше не нужен Барбанте. Он получил свое.

— Барбанте получил свое, — нараспев повторил сценарист, возвращаясь к окну. — Великолепная фраза. Такая емкая. Прямо-таки сленг времен мировой войны. В которой мы сражались. Кроме меня. Кроме Клема. Кроме старого доброго йога Клема. — Он заговорщически подмигнул Арчеру. — Секрет, Клем. Мой, твой и любого, у кого есть десять центов на газету.

— Мне очень жаль, Клем. — О'Нил вздохнул. — Этот сукин сын Роберте…

— Забудь об этом, — отмахнулся Арчер и подумал, что ему придется к такому привыкать. Надо учиться не выдавать истинных чувств.

— Не волнуйся, Клем, ученые не стоят на месте. — Барбанте повернулся к нему. — Машины будут выполнять работу тысяч людей. Тысяч сценаристов. Наверное, одна из них сейчас как раз проходит экспертизу в патентном ведомстве. Позвони в «Интернэшнл бизнес машинс», и тебе привезут ее во второй половине дня. Вставишь штепсель в розетку, понаблюдаешь, как перемигиваются лампочки, а двумя минутами позже получишь сценарии десяти следующих передач «Университетского городка». Идеальных сценариев. К которым не прикасалась рука человека. А если в машине возникнут какие-то неполадки, их легко устранит человек с отверткой. И я гарантирую, что машина будет верить в Бога и не станет шляться до зари, выражать политические пристрастия, попадать в черные списки, ходить на чьи-либо похороны.

— О Господи, — выдохнул О'Нил, — он опять за свое.

Дверь открылась, не постучав, вошел Хатт. Свеженький, чисто выбритый, в идеально отглаженном костюме. Арчер вдруг понял, что всякий раз, когда Хатт входил в комнату, у него возникала мысль: вот человек, который выглядит на десять лет моложе своего возраста.

— Доброе утро, господа, — поздоровался Хатт. О'Нил встал, но Хатт замахал рукой: сиди, мол. — Как хорошо, что вы так рано заглянули к нам. — Он дружелюбно улыбнулся Барбанте и Арчеру, присел на краешек стола О'Нила.

Арчер заметил, что уши у Хатта уже не шелушатся.

— Хорошо отглаженный магнат, — нарушил паузу Барбанте. — Скажите мне, мистер Хатт, кто ваш портной?

Хатт бросил на Барбанте короткий взгляд, повернулся к О'Нилу. Тот покачал головой.

— Ни единого шанса.

— Вы говорили с ним, Арчер? — спросил Хатт.

Режиссер кивнул.

— Боюсь, О'Нил прав.

— Барбанте получил свое, — изрек сценарист. — Мы проголосовали.

— Может, вы подумаете еще денек? — предложил Хатт. — Чтобы принять окончательное решение в более спокойной обстановке.

— Никогда еще не ощущал себя в более спокойной обстановке, — ответил Барбанте. — Я циркулирую. — И хохотнул.

На лице Хатта отразилось недоумение, потом он пожал плечами и повернулся к О'Нилу и Арчеру.

— Сколько у нас сценариев? — спросил Хатт.

— Два, — ответил О'Нил.

— Корпорация «Посмертная продукция», — с важным видом покивал Барбанте. — Диалоги убывшего сценариста.

— Может, вам хочется поехать домой и отдохнуть, Дом? — по-прежнему дружелюбно спросил Хатт. — Вы выглядите уставшим.

Барбанте упрямо покачал головой:

— Мне тут нравится. Люблю слушать разговоры взрослых.

Хатт холодно оглядел Барбанте. Его светло-синие глаза не упустили ни всклоченных волос, ни мятого костюма, испачканного сигаретным пеплом, ни сизой щетины на щеках и подбородке. А потом он повернулся к сценаристу спиной.

— Арчер, как я понял, с моими инструкциями относительно похорон вышла некоторая путаница.

— Путаницы не было, Ллойд, — тихим голосом ответил О'Нил. — Я ему ничего не передал.

Хатт согласно кивнул:

— Значит, вы ничего не перепутали, Арчер. В отличие от О'Нила. Полагаю, сегодняшние газеты вы видели.

— Да, — ответил Арчер.

— Мы уже получили тридцать семь звонков, — продолжал Хатт привычным ему шепотком. — От церковных общин, организаций ветеранов, патриотически настроенных личностей. Все с требованием немедленно убрать из программы О'Нила, вас, Барбанте, Леви и Бревера.

— Начните с меня, — предложил Барбанте. — Ради улучшения отношений с широкой общественностью. Объявите, что Барбанте, будучи патриотом и личностью, убрался из программы.

Хатт его проигнорировал.

— Более того, звонили в приемную спонсора и даже к нему домой, хотя его номера нет в телефонных справочниках. И я хочу сообщить вам, господа, что мистер Сандлер нервничает, хотя, возможно, это еще мягко сказано. — И Хатт ослепительно улыбнулся.

— Церковные общины, — пробормотал Барбанте, — отрезали квакерам уши и прибивали к бронзовым дверям.

Хатт покосился на Барбанте.

— О чем это он?

О'Нил пожал плечами:

— О своем. Объяснить он не сможет, а уж я и подавно. Мы могли бы упростить себе жизнь, если бы два года назад отправили Барбанте к психоаналитику, оплатив его услуги по статье «производственные расходы».

— Я крещен Римской католической церковью, господа, и ею же воспитан, — заявил Барбанте. — Играл в бейсбол за Церковь Доброго Пастыря, пока они не нашли на мое место парня, который мог отбить крученый бросок питчера.

— Полагаю, вас не удивит, господа, — Хатт вновь обратился к О'Нилу и Арчеру, — известие о том, что спонсор очень серьезно рассматривает возможность закрытия программы. И я, откровенно говоря, не стал бы его за это винить.

В кабинете О'Нила повисла тишина. Спонсора никто не винил.

— Я не собираюсь скрывать от вас и тот факт, что мы подвешены на очень тонкой ниточке.

«До чего же он любит клише», — почему-то подумал Арчер. Хатт не стал затягивать паузу.

— Если мы не возьмем инициативу в свои руки, не сумеем круто изменить ситуацию, существует большая вероятность того, что в следующем месяце наша программа не получит разрешения на выход в эфир. Не буду отрицать, меня это тревожит, но я не думаю, — уверенно добавил он, — что мы уже потерпели поражение. — Хатт улыбнулся, обведя взглядом кабинет О'Нила, тем самым показывая, что числит всех в одной команде. — Если мы объединим усилия, то сможем спасти программу и, возможно, даже упрочить наше положение. Во-первых, на три часа дня я назначил пресс-конференцию, и я хочу, чтобы на ней присутствовали все участники программы: под всеми я понимаю и актеров, и музыкантов, и техников, и звукоинженеров. Мы должны собраться здесь и честно ответить на любой вопрос, заданный любым репортером. Я уже разослал телеграммы людям, которые раньше работали в программе, даже исполнителям маленьких ролей, появлявшимся в программе от силы три-четыре раза. Я пригласил Коннорса, редактора «Блупринт», он придет, сделав одолжение лично мне, и он уже предупредил, что намерен прямо спросить некоторых из участников программы, коммунисты они или нет. В том числе и вас, Арчер. — Хатт мило улыбнулся, показывая, что он воспринимает такой вопрос как шутку. — Судя по всему, за пределами этого агентства стало известно о том, что вы выступили против нашего решения очистить программу от коммунистов и сочувствующих, поэтому вами занялись вплотную. — Хатт покачал головой. — Коннорс оказал мне любезность и познакомил с результатами проведенного расследования. Должен сказать, Арчер, ваша подпись стоит под очень странными документами.

— Например? — с каменным лицом спросил Арчер.

Хатт в изумлении воззрился на него:

— Я должен вам их перечислить?

— К сожалению, да. Меня подводит память.

— Список восходит к тому времени, когда вы преподавали в колледже. Но, помилуйте, — Хатт рассмеялся, — не должен же я вам все это рассказывать.

— Так что я подписывал, работая в колледже? — спросил Арчер. — Я действительно хочу знать.

— Ну, к примеру… — Хатт пожал плечами, словно соглашаясь пойти навстречу причуде режиссера. — Вы были в колледже одним из основателей отделения профсоюза учителей. А потом председательствовали на митинге, который в тридцать пятом году Американский студенческий союз проводил в поддержку кандидата-коммуниста.

«Тридцать пятый год, — в отчаянии подумал Арчер, лихорадочно роясь в памяти. — Что я делал в тридцать пятом году?» Ничего не вспоминалось.

— Американский студенческий союз, как вы, разумеется, знаете, входит в список подрывных организаций, представленный Генеральным прокурором.

— Я, разумеется, этого не знаю, — возразил Арчер. — Но я чертовски уверен, что в тридцать пятом году Американский студенческий союз не входил ни в какие списки. А тот список, о котором вы говорите, появился в сорок седьмом году.

— Да перестаньте, Арчер. — В голосе Хатта слышался легкий упрек. — Кто сейчас будет обращать на это внимание. — Он вновь улыбнулся. — В период с тридцать шестого по сороковой год вы расписывались на каждом листке бумаги, увидев на нем слово «Испания». Господи, создается впечатление, будто своими подписями вы надеялись выиграть Испанскую войну не покидая Огайо. — Хатт добродушно рассмеялся, показывая Арчеру, что понимает энтузиазм молодых, не знающих жизни преподавателей истории. — Далее, в сорок втором году вы вносили деньги в Фонд помощи русским.

— Об этом я и говорить не хочу. В том же списке вы найдете как минимум пятьдесят сенаторов.

— Согласен, — кивнул Хатт, — но в наши дни все вместе это выглядит крайне неприятно, не так ли? И Фонд помощи русским тоже признан подрывной организацией.

— Я гарантирую, что в будущих войнах не буду жертвовать деньги русским. Коннорс будет прыгать от счастья?

— Фактически, Арчер, — не меняя дружелюбного тона, продолжал Хатт, — вы оказались в очень удачной позиции. Ваших заслуг в этом нет, и сейчас, я в этом уверен, вы не можете полностью этого оценить, но… — он добродушно хохотнул, — обозреватель той красной газетенки, которая последние два дня разносит вас в пух и прах, оказал вам огромную услугу.

— Что? — На лице Арчера отразилось недоумение. — О чем вы?

— Атака с левого фланга в сложившейся ситуации чрезвычайно полезна, потому что успокаивает людей, которые уже начали сомневаться в вашей благонадежности. А некоторые из фраз, которые этот обозреватель употребил, разумеется, лишь в полемическом запале, так сказать, для красного словца, например, «авангард фашизма» или там «заплечных дел мастер империалистических поджигателей войны», практически полностью обеляют вас. Я говорю: практически полностью, — Хатт назидательно поднял палец. — Но не совсем. Разумеется, в этих статьях упомянуто и многое другое. Эта галиматья о занятиях йогой, сведения о том, что вас не взяли в армию.

— Псих, — сообщил Барбанте окну. — Наш старина Клем — ку-ку. Голова у него треснутая, как старый кувшин. В ясный день можно увидеть, как его мозги разъезжаются в разные стороны.

Хатт резко повернулся к Барбанте, потом решил, что не стоит обращать на него внимание.

— Но от человека с подобными взглядами и не ждешь ничего, кроме грубости.

Взглядами, подумал Арчер. Что сие должно означать?

— И все-таки я убежден: если сегодня вы откровенно ответите на все вопросы, которые зададут вам репортеры, у меня нет ни малейшего сомнения, что к следующей передаче вы полностью восстановите доверие общественности. А мои слова, обращенные к вам и обусловленные раздражением… — Хатт развел руками, — насчет того, что вы не приносите пользы нашему агентству и нам, возможно, придется расстаться, я уверен, что мы оба сможем их забыть.

Он улыбнулся, дружелюбный, с безукоризненными манерами, полностью контролирующий ситуацию, хладнокровный, прекрасно знающий, как строить отношения с подчиненными.

— Барбанте, — Хатт встал, шагнул к сценаристу, — несмотря на то что в данный момент вы с нами не сотрудничаете, я думаю, вы сделаете жест доброй воли и придете на сегодняшнюю пресс-конференцию, хотя против вас, разумеется, не высказано никаких обвинений. — Он отечески хохотнул. — Вы нигде и никогда ничего не подписывали.

— Я был слишком занят, — трезвым голосом ответил Барбанте. — Гонялся за юбками по Мэдисон-авеню.

Хатт улыбнулся, словно медбрат, довольный настроением пациента.

— Вы, конечно, были вчера на похоронах, и по этому поводу вам могут задать пару вопросов, но я уверен, что никаких серьезных проблем не возникнет.

Занятый анализом своей реакции на речь Хатта, Арчер тем не менее поморщился, когда Хатт произнес слово «похороны». Не следовало ему этого делать. Режиссер коротко глянул на О'Нила, и по выражению его лица понял, что О'Нил полностью с ним согласен. Арчер увидел, как Барбанте напрягся и начал раскачиваться из стороны в сторону, подергивая венецианские жалюзи, которые жалобно зазвякали. Но ничего не ответил. Хатт с любопытством посмотрел на него, нахмурился, потом повернулся к Арчеру.

— И вот еще что, — заговорил он таким тоном, словно только что вспомнил об этом, — до меня дошли слухи, что сегодня вечером в гостинице «Сент-Реджис» будет собрание, созванное и оплаченное коммунистами, работающими на радио, телевидении и в театре, митинг протеста против черных списков. Мне также сообщили, что на это собрание приглашены несколько человек из нашей программы. Естественно, — небрежно продолжил он, — я ожидаю, что присутствующие в этой комнате туда не пойдут.

— Нельзя ходить на похороны, — забормотал Барбанте, нетвердой походкой направившись к столу О'Нила. — Нельзя идти в «Сент-Реджис». Нельзя идти в сортир, потому что так сказал Ллойд Хатт.

— Барбанте, — резко бросил Хатт, — раз уж вы заявили, что у вас нет желания работать с нами, я думаю, ваше участие в этой конференции не обязательно.

Барбанте уставился на него пьяным взглядом.

— Мужчина в галстуке от Бронзини. — Он повернулся к Арчеру. — Клем, женщина, с которой я никогда не встречался, придумала одно выражение. Звать ее Пассионария. Испанская дама. Я не удивлюсь, если она красная, как русский флаг. Во время маленькой войны, которую ты, Клем, пытался выиграть росписями в Огайо, красноречивая дамочка любила и умела произносить речи. Знаешь, что она сказала? — Он тупо всмотрелся в Арчера, который уже стоял у двери. — Я процитирую тебе ее слова. «Можно умереть стоя, — изрекла дама, — а можно жить на коленях». Выбор военного времени. Риторика. Пока шла война, ее повторяли по всему свету. Теперь эта фраза устарела. В ней слишком много романтики. Другие времена, другие нравы. Нынче нужны новые идеи. Так что фраза эта нуждается в модернизации. Я решил, что мне это по силам. При всем уважении к владелице авторского права на эту фразу, я подправил ее с учетом вкусов мистера Хатта и реалий 1950 года. Сохранил форму, краткость, емкость, но ввел важный элемент выбора. Послушайте последний вариант. — Он торжествующе огляделся. — «Можно умереть стоя… — театральная пауза, — а можно умереть на коленях». Слышишь меня, Клем? — Барбанте коснулся плеча Арчера. — Хорошо, хорошо, я ухожу.

И он ушел, стараясь не шататься.

На какие-то мгновения в кабинете О'Нила повисла тишина. Нарушил ее Хатт.

— Что ж, я рад, что мы от него избавились. — Он повернулся к Арчеру: — Я думаю, мы уже обо всем переговорили, Арчер. Я вас больше не задерживаю. Увидимся здесь в три часа дня. Пресс-конференцию проведем в зале заседаний совета директоров. Народу будет много.

— Нет, — ответил Арчер, внимательно прислушиваясь к словам, слетающим с его губ, словно они удивляли его. — В три часа дня вы меня здесь не увидите.

— Это еще почему?

Арчер заметил, как О'Нил медленно опустил голову и уставился в стол.

— Я не приду сюда днем. Я не пойду на вашу пресс-конференцию. У меня дела. Я должен написать речь, с которой собираюсь выступить в «Сент-Реджисе». — Он взял шляпу, перекинул пальто через руку. Спокойный и уверенный в собственной правоте.

— Арчер… — начал Хатт и замолчал. Плечи его опустились, рот дернулся, он разом стал старше и как-то человечнее, и режиссеру показалось, что на этом холеном лице промелькнули недоумение, мольба и даже испуг.

А потом Арчер вышел в приемную.

— О'Нил, — донесся до него голос Хатта, — если тебя не затруднит, закрой дверь. Нам надо кое-что обсудить.

Арчер спустился в вестибюль, зашел в телефонную будку, набрал номер, который дал ему Бурк, и сказал, что приедет в «Сент-Реджис».


* * * | Растревоженный эфир | Глава 22