home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ПЕРВАЯ

АРХИМЕД И ВСЕЛЕННАЯ

Галилей

Нужда до смерти надоела Винченцо Галилею. Его не тешило ни знатное происхождение, ни слава отличного музыканта и глубокого теоретика музыки. Какая от этого радость, если он вынужден зарабатывать на жизнь торговлей сукном! А ведь его род принадлежал к славнейшим во Флоренции. Винченцо не надеялся, что поправит дела семьи. Все его надежды были на старшего сына: Галилео должен получить профессию, которая гарантирует обеспеченное будущее. Сын станет врачом!

Под наблюдением отца Галилео много занимался латинским и греческим языками, научился ценить поэзию и живопись, хорошо играл на лютне. Галилео любил наблюдать, как работают ремесленники, и сам постоянно что-нибудь мастерил. Когда пришла пора поступать в университет, Винченцо объявил сыну, что тот должен посвятить себя изучению медицины. 5 сентября 1581 года Галилео Галилей стал студентом Пизанского университета. Ему было семнадцать с половиной лет.

Семья оставалась во Флоренции, а Галилео жил в Пизе у своего родственника Муцио Тедальди. Медицина радости ему не доставляла. Он думал о другом. Денег, присылаемых отцом, едва хватало на самое необходимое. Галилео завидовал людям, которые могли купить себе краски. О, если бы выбирал профессию он сам, то, конечно, стал бы художником!

Рисунок не давался ему. Он начал самостоятельно заниматься учением о перспективе, но быстро понял свою беспомощность. О геометрии Галилео не имел представления.

С нетерпением ждал он каникул, чтобы уехать домой. Вероятно, отец, превосходно знающий математику, поможет ему. Не он ли любил повторять, что геометрия — начало начал? И искусство живописи, и учение о перспективе, и сама музыка многим обязаны математике. Но надежды Галилео не оправдались. Отец, не желая отвлекать его от изучения медицины, был непреклонен. Пусть-ка он окончит университет и станет преуспевающим врачом, а потом на досуге наслаждается математикой! Однако Галилео уперся и решил заниматься сам. Он раздобыл Евклида и часами просиживал над книгой. Многое оставалось ему непонятным. К счастью, нашелся человек, который был в состоянии оказать помощь.

Остилио Риччи, видный математик, обучавший при дворе пажей, был другом отца. Редкий день не бывал он в их доме. Галилео не замедлил этим воспользоваться. Он попросил объяснить ему некоторые положения Евклида, но не говорить отцу. Риччи не хотел делать что-либо за спиной Винченцо и рассказал ему о просьбе сына. Тот в конце концов внял увещаниям. Хорошо, пусть он даст Галилео несколько уроков, только не признается, что это происходит с его, Винченцо, ведома!

В упрямстве оба Галилея не уступали друг другу. Риччи стал давать уроки математики. Сын был убежден, что поступает вопреки запрету отца, а отец делал вид, что не знает о своеволии сына.

Галилео радовала стройность и красота геометрии. Одно с неизбежностью вытекало из другого. Это вам не произвольные толкования цитат из Аристотеля, коими донимали школяров! Раз здание геометрии покоится на таком фундаменте, то оно крепко и нерушимо!

Занятия свои он держал в секрете и, чтобы не огорчать отца, читая Евклида, обкладывался томами Галена и Гиппократа. Заслышав шаги, прятал учебник геометрии и вперял свой взор в какой-нибудь медицинский трактат. В конце концов отец встревожился: если не помешать увлечению математикой, то на карьере Галилео придется поставить крест! По его требованию Риччи стал пропускать занятия, а потом и вовсе от них отказался.

К началу учебного года Галилео вернулся в Пизу. После уроков, преподанных ему Риччи, лекции медиков стали еще ненавистней. Он хотел возобновить занятия геометрией, но вдруг обнаружил, что в связке книг, привезенных из дому, Евклида не оказалось. А ведь он помнил, как упаковывал эту книгу!

С наступлением холодов тосканский двор перебрался, по обыкновению, в Пизу. Приехал и Остилио Риччи, Галилео хотелось встретиться с ним, но когда он приходил во дворец, Риччи был занят с пажами. Как он читал! Правда, из-за закрытых дверей слышно было не все, и Галилео напрягал слух, чтобы не пропустить главного. К сожалению, присутствовать на лекциях дозволялось только придворным.

Галилео все чаще являлся во дворец. Он стоял в коридоре, будто кого-то ждал, и слушал Риччи. Как только тот прекращал лекцию, поспешно уходил, чтобы не попасться ему на глаза. Так продолжалось около двух месяцев. Далеко не все удавалось расслышать. Одно непонятное положение заставляло долго ломать голову над последующим. Справиться было негде. К счастью, ему опять удалось раздобыть Евклида. Но некоторые вещи были недостаточно ясны. Он снова обратился к Риччи.

Тот внимательно слушал, и вскоре на его лице появилось выражение крайнего изумления. Галилео неплохо разбирался в весьма сложных проблемах, а главное, проявил удивительную тонкость в математических рассуждениях! Кто был его наставником? Риччи повторил вопрос. Юноша ответил не сразу.

«Мой единственный учитель, — сказал он, — это вы, синьор Остилио».

Как так? Во Флоренции они едва приступили к геометрии, а тут, в Пизе, он не видел его на лекциях. Галилео пришлось рассказать, как украдкой, стоя за дверью, внимал он разъяснениям учителя. Риччи был в восторге. Ведь пажам он излагает лишь основы, а Галилео изучил уже несколько книг из сочинения Евклида. Пусть Галилео приходит на лекции во дворец!

Отцу сообщили, что Галилео редко появляется в университете. Не затянули ли его в дурную компанию? Роскошествовать ему не на что, но ведь есть богатые дружки, привыкшие сорить деньгами. Синьор Винченцо поехал в Пизу. Он считает каждый грош, чтобы дать сыну образование, а тот бездельничает! Муцио и его жена не рассказали ничего плохого. Нет, Галилео не шатается по харчевням. Даже, пожалуй, слишком много сидит над книжками.

Галилео дома не было. Синьор Винченцо прошел в комнату сына, стал разглядывать книги. Так и есть! Медицинские трактаты покрылись пылью. На столе лежали труды по математике. Среди них еще один экземпляр Евклида. Вот упрямец!

Сын не скрывал, что изучает математику, однако, когда Винченцо следующий раз зашел к нему, все математические сочинения были убраны. Галилео старался смягчить недовольство отца. Ведь математикой тоже можно зарабатывать на жизнь!

Зарабатывать на жизнь! Преподаватель математики получает в университете в десять раз меньше, чем стоящий профессор медицины! Галилео должен думать не только о своих склонностях, но и о тяжелом положении семьи.

Из Пизы синьор Винченцо уезжал в дурном настроении. Слава богу, конечно, что сын не пустился в разгул. Но неужели он так и не увидит его преуспевающим врачом?


Представления о мире в ту пору покоились не на сказке о трех китах, а на хорошо разработанной и целостной системе взглядов. Эта система опиралась на учение о вселенной Аристотеля, очищенного от языческой скверны, на авторитет Птолемея, выдающегося астронома древности, и на суждения богословов, умело толкующих библейские тексты и творения отцов церкви.

Мир был устроен разумно и понятно. В центре находилась недвижимая Земля. Каждое утро всходило Солнце и начинало свой путь по небу. Звезды, как было давно замечено, отличались не только величиной. Ночью было видно течение звезд, они двигались с востока на запад, оставаясь неподвижными по отношению друг к другу, словно все были прикреплены к вращающемуся вокруг Земли небесному куполу — восьмому небу. И лишь семь светил — Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн постоянно меняли свое положение, блуждая по небу. В отличие от звезд «неподвижных», или «фиксированных», двигавшихся только вместе с восьмой сферой, эти звезды так и назвали «блуждающими», то есть «планетами».

Достаточно было положиться на собственный опыт, чтобы признать, что ты ходишь по твердой и неподвижной Земле. Здравый смысл и показания чувств были единодушны. По небу движется Солнце! Истина эта была очевидной, и, чтобы убедиться в ней, не надо было корпеть над трактатами. Правда, кое-кто знал о существовании книги некоего Коперника. Тот доказывал, будто Солнце стоит на месте, а Земля и все планеты движутся вокруг него. Астрономы иногда уверяли, что это учение облегчает расчеты и позволяет лучше понять небесные явления. Вот уж чудаки, витающие в мире отвлеченных умозрений, — их не смущает даже то, что мысль о движении Земли противоречит человеческому опыту!

В высших школах, ссылаясь на авторитет Аристотеля и его комментаторов, учили, что Земля, покоящаяся в центре вселенной, окружена хрустальными сферами — прозрачными, полыми шарами, движущимися один в другом. Планеты не птицы, они не летают по небу, они укреплены на этих сферах и вращаются вместе с ними. Движет небесными сферами в конечном итоге сам бог. Творец, создавший для человека вселенную, действовал, как полагали, по хорошо продуманному плану. Замысел всевышнего был, разумеется, образцом целесообразности. Раз мир был сотворен ради людей, то все созданное служит той же цели. Злаки существуют для пропитания человека, певчие птицы — чтобы услаждать его слух, цветы — радовать взор, Солнце — чтобы светить ему днем, звезды — ночью.

Учение о вселенной, излагаемое с университетских кафедр, было самым тесным образом связано с учением Аристотеля о движении.

Каждое тело в зависимости от своей природы устремляется к своему «естественному месту». Весь «подлунный мир», учил Аристотель, состоит из четырех стихий или элементов: из земли, воды, воздуха и огня. Земля и вода, как «тяжелые стихии», движутся «по природе своей» к центру мира, то есть к центру Земли; воздух же и огонь, как стихии «легкие», устремляются от центра мира к периферии. Когда тело находится в своем «естественном месте», то пребывает в покое. Если же оно в нем не находится, то стремится к нему. Это движение тела к «естественному месту» есть движение естественное, движение «по природе». Если же тело не перемещается к своему «естественному месту» — например, тяжелое тело, будучи брошено вверх, удаляется от своего «естественного места», центра Земли, — то такое движение называется насильственным.

Повторяемость небесных явлений заставляла думать, что это вызвано особыми свойствами небесной материи. Следовательно, «эфиру», «пятой стихии» или «пятой сущности», присуще в отличие от четырех земных стихий одно и то же неизменное движение. Если в «подлунном мире» все состоит из земных стихий и подвержено постоянным изменениям, то небо, напротив, нетленно и неизменно. Молодой Галилей внимательно изучал «Физику» Аристотеля и его книги «О небе».


Галилей счастлив: в сочинениях Архимеда он нашел тот метод постижения мира, который ему всего ближе. Физика должна говорить на языке математики! Галилей полагает, что никто не превзошел Архимеда и вряд ли какой-либо ученый вправе надеяться совершить открытия, сравнимые с Архимедовыми. В основу изучения мира должно быть положено не толкование текстов, а наблюдения, измерения, опыты.

Однажды в Пизанском соборе он наблюдал, как качается люстра. Он обратил внимание на одинаковую длительность этих движений: размахи постепенно становились слабее, но время, уходившее на каждое колебание, оставалось неизменным. Галилей проверил это, сравнивая с биением собственного пульса. Раз колебания маятника обладают изохронностью, то их можно применить для измерения времени!

Чем больше Галилей занимался математикой, тем ненавистней становилась медицина. Он убеждал отца, что математика даст ему возможность зарабатывать на жизнь. Тот, вероятно, остался бы глух к словам сына, если бы не одно обстоятельство. При Пизанском университете существовала коллегия, где сорок студентов жили на полном обеспечении великого герцога. Винченцо надеялся, что сына примут в их число. Но ему отказали. Тогда он скрепя сердце согласился, чтобы Галилео прекратил изучение медицины и, не кончив университет, вернулся во Флоренцию. Там он начал давать частные уроки математики.

Остальное время Галилео сидел над математическими сочинениями и книгами по философии. Его очень интересовали вопросы, связанные со строением вселенной.

Мысль о движении Земли была сама по себе не новой. Это подчеркивали и на лекциях. В древности подобному пониманию мира учили пифагорейцы. Несостоятельность их доказал Аристотель. Однако это не остановило Коперника, Он написал свою книгу, чтобы обосновать движение Земли.

Обосновать? Люди, читавшие Коперниково сочинение, выливают на Галилея ушат холодной воды: польский астроном, мол, и не думал ни о чем подобном — мысль о движении Земли лишь удобная для расчетов математическая фикция. И об этом в предисловии к своей книге писал сам Коперник.


Николай Коперник, мыслитель, которому суждено было дать толчок одному из величайших переворотов в мировоззрении людей, умер так же незаметно, как и жил. Скромный каноник вармийской епархии скончался в городке Фромборке, на берегу Балтики, в отдаленнейшем, как он говорил, уголке земли. Даже ученые, пользовавшиеся плодами его редкостного гения, долгое время не знали о его кончине.

Во Фромборке вскоре после смерти Коперника говорили, что он умер в тот самый день, когда увидел первый экземпляр своей только что вышедшей книги. Простая случайность? Совпадение? Но ведь это легко понять: труд Коперника был делом всей его жизни. Не удивительно, что старик ученый, прикованный к постели недугом, не вынес столь огромной радости.

Радости? Говорили и о другом. Не радостью были озарены последние минуты Коперника: он умер от гнева и возмущения. Его обманули люди, которым он доверял. При издании книги был совершен подлог. Обнаружив это, Коперник пришел в такое волнение, что тут же и умер.

Напечатанное в 1543 году сочинение Николая Коперника «О вращениях небесных сфер» открывалось предисловием «К читателю. О предположениях, лежащих в основе этой книги». Каждый астроном, говорилось там, вправе придумывать любые гипотезы для объяснения небесных движений. Поскольку человеческий разум не в состоянии распознать их действительные причины, то достаточно, чтобы вымышленные гипотезы облегчали астрономические расчеты.

Предисловие не имело подписи, но это казалось естественным. Подпись была бы необходима, если бы сочинил его не сам автор, а кто-то другой. Большинству читателей не приходило и в голову, что предисловие написано, возможно не автором книги.

Вслед за предисловием было напечатано обращение Коперника к папе Павлу III. Тон его отличался твердостью., Он, конечно, хорошо понимает, писал Коперник, что излагаемое им учение сделает его предметом хулы. Но философ, ищущий истину, не обязан приноравливаться к суждениям толпы. Людям, привыкшим верить, что Земля покоится в центре вселенной, учение его покажется абсурдным. Поэтому, не желая подвергнуться глумлению, он долго сомневался, издавать ли книгу, написанную для доказательства движения Земли, и не последовать ли завету пифагорейцев. Те не хотели, чтобы плоды труда великих ученых, попадая в руки людей, которым лень заниматься наукой, если это не сулит прибыли, становились бы объектом пренебрежения. Но друзья настояли, чтобы книга, которая скрывалась не девять, а четырежды девять лет, увидела свет.

Его, Коперника, учение, противное общепринятым взглядам и, пожалуй, даже здравому смыслу, родилось не из стремления к оригинальности. Он обнаружил, что движения небесных тел не согласуются с существующими теориями. Древние философы натолкнули его на мысль о движении Земли. После долгих исследований он убедился, что эта мысль дает возможность куда лучше, чем когда-либо прежде, понять весь ход мировой машины.

Он уверен, что математики согласятся с ним, если только пожелают продумать приводимые им доказательства. А если найдутся пустозвоны, которые, будучи невеждами в математических науках, все-таки захотят разбирать его аргументы и на основании какого-нибудь места священного писания, неверно понятого и извращенного, станут их порицать, то он вправе пренебречь их суждением!

Согласиться с тем, чтобы цитаты служили решающим аргументом в естественнонаучных спорах, он не может. Коперник вспоминает о назидательной истории, приключившейся с одним прославленным христианским автором: «Ведь не тайна, что Лактанций, вообще говоря, знаменитый писатель, но плохой математик, почти по-детски рассуждал о форме Земли, осмеивая тех, кто утверждал, что Земля шарообразна. Поэтому ученые не должны удивляться, если и нас будет кто-нибудь из таких людей осмеивать».

Коперника читали с интересом и изумлением. Убедительность его доводов только подтверждала лейтмотив предисловия. Если с помощью математики можно обосновывать умопомрачительную мысль о движении Земли, то чего вообще стоят все попытки разрешить загадки мироздания! Математики восхищались красотой Коперниковых построений, философы, воспитанные на выхолощенном Аристотеле, негодовали: ученый должен не изощряться в остроумии, а развивать взгляды, подкрепленные высочайшим авторитетом. Мысль о движении Земли многие воспринимали как опасное заблуждение. Ведь в Библии прямо сказано, что движется Солнце! Еще более вредным представлялось мнение, будто Земля не центр мира. Разве трагедия искупления разыгралась не на Земле? Разве не для человека, венца творения, господь создал вселенную? Земля — лишь одна из планет? Кощунственное и абсурдное утверждение!

Однако церковь не запрещала труд Коперника: его теория настолько противоречила всему складу религиозного мышления, что казалась лишенной реального смысла. Даже многие вольнодумцы, не искавшие в Библии ответа на научные вопросы, воспринимали учение Коперника лишь как остроумное допущение, ибо оно в корне расходилось с основными физическими представлениями того времени.

Изучение книги Коперника было делом далеко не легким, а предисловие многих сбивало с толку: не одних лишь скептиков, которые не верили в познаваемость мира, но и людей, стремившихся понять истинное строение вселенной. И те и другие соглашались, что теория Коперника всего лишь удобная математическая фикция. Мысль о движении Земли отвергали не только из философских или религиозных соображений. Движение Земли Коперником доказано не было, и сделать это в то время было невозможно[1]. Коперник сделал другое: он доказал, что гелиоцентрическая теория куда лучше, чем система Птолемея, согласуется с видимыми движениями небесных тел.

Давно было замечено, что планеты, перемещаются не по идеальному кругу. Коперник вынужден был сохранить эпициклы. Эпицикл же — описываемая небесным телом воображаемая окружность, центр которой, в свою очередь, равномерно движется по другой окружности, по деференту, — воспринимался как абстракция. А это в глазах читателей, не видящих за деревьями леса, бросало тень нереальности на все построение Коперника.

Его расчеты движений небесных тел были значительно более правильными, чем прежние, но и они далеко не всегда оправдывались с необходимой точностью. Отдельные частности не подтверждались — тем легче было не верить в истинность основного принципа.

Если бы Земля двигалась, твердили противники, то люди, наблюдая небо в разное время года, должны были бы заметить смещение фиксированных звезд. Но этого никто не обнаружил. В существовании звездного параллакса Коперник не сомневался и то, что его нельзя было заметить, объяснил огромностью расстояния между Землей и звездами. Мир вырастал до размеров, не укладывающихся в сознании!

Чтобы понять всю глубину учения Коперника, требовались не только обширные познания в математике и астрономии, требовалось нечто куда более редкостное — мужество мысли, способность отрешиться от самих основ мировоззрения, покоящегося на привычных догмах. Лишь немногие видели, насколько анонимное предисловие противно не только обращению Коперника к папе, но и духу всей его книги. Здесь явный подлог! Подобного бы сам Коперник никогда не написал.

Первым, кто заявил в печати, что предисловие написано не самим Коперником, был Джордано Бруно. Всю жизнь он настаивал на объективном характере учения о движении Земли. В книге «Пир на пепле», изданной в 1584 году, рассказывая о недавнем диспуте с оксфордскими учеными, Бруно зло высмеял всех, кто, не разобравшись в теории Коперника, прикрывался анонимным предисловием. Коперник, подчеркивал Бруно, «выполнял должность не только математика, который предполагает, но и физика, который доказывает движение Земли».

Язвительные слова Бруно о составителе анонимного предисловия, разумеется, не прошли бесследно, они заставляли внимательно изучать саму книгу. Но подлог оставался недоказанным, по-прежнему было неизвестно, кто и как его совершил.


Глубокое изучение труда Коперника убеждает Галилея, что анонимное предисловие написано кем-то другим. Коперник, конечно же, был уверен, что Земля движется! Движение может быть естественным и насильственным. Коперник полагал, что движение Земли естественное. Эту свою мысль он высказал, но не развил. Она противоречила основным тогдашним физическим представлениям, особенно учению о движении. Перипатетики — воинственные последователи плохо понятого Аристотеля, — задававшие тон в науке, называли ее абсурдной.

Поэтому камнем преткновения Коперниковой системы было именно учение перипатетиков о движении. Только преодолев его, можно было надеяться, что новые взгляды на строение вселенной восторжествуют. Так в занятиях вопросами движения совпал интерес Галилея к механике с его стремлением познать истинное строение мира.

Наряду с изучением проблем движения Галилей продолжал заниматься и вопросами, непосредственно связанными с его увлечением Архимедом. Размышляя над задачей, которую в свое время решил Архимед — как выяснить, из чистого ли золота сделана корона тирана Гиерона, — Галилей нашел новый, более точный способ, позволяющий обнаружить мошенничество ювелира. Размышления и опыты по определению удельного веса различных веществ, особенно сложных смесей и сплавов, привели Галилея к созданию своей конструкции гидростатических весов — прибора, позволяющего находить плотность тел. Он даже написал об этом специальную работу, с которой в рукописи знакомил друзей.

Кроме того, он отдавал много времени определению центра тяжести твердых тел и доказал несколько новых теорем. О нем стали говорить как о необыкновенно способном математике.

Галилей вступил в переписку с рядом крупных ученых, в том числе с Гвидобальдо дель Монте. Последний относился к Галилею особенно внимательно.

Не удовлетворенный частным преподаванием, Галилей искал места в университете. Рекомендации Гвидобальдо дель Монте значили много. Высокую оценку работам Галилея дал и знаменитый математик Молетти. Однако все хлопоты оказывались безрезультатными. Галилей пытался получить кафедру математики в Болонье, но потерпел поражение. В поисках работы он ездил в Рим, где познакомился с Христофором Клавием, крупнейшим авторитетом в математических науках. Галилея повсюду ждали неудачи. В Пизе тоже была вакантная должность, но и ее он не мог получить. Положение изменилось, лишь когда помочь ему взялся Джованни Медичи, незаконный сын Козимо I, сводный брат великого герцога Тосканы.

Все было напрасно: и хорошее знание предмета, и представленные работы, и отзывы знаменитых математиков. Он мог бы годами обивать пороги — места ему не находилось. Будь ты хоть семи пядей во лбу и явись новым Архимедом, путь в университет заказан, коль нет у тебя влиятельного покровителя! Но стоило только Джованни Медичи пошевельнуть пальцем, как Галилея тут же избрали на кафедру математики. С тех пор Галилео Галилей на всю жизнь познал ни с чем не сравнимую власть протекции, весомость рекомендательных писем, силу замолвленного вовремя словечка. Опыт был горек, но поучителен.


Ливни продолжались несколько дней. Во многих районах Тосканы началось наводнение. Сообщение между Флоренцией и Пизой было прервано. А ему, как назло, давно пора выезжать. К началу учебного года он явно опаздывал!

Карьера Галилея в Пизанском университете началась с нареканий. Статуты были строги: за каждую пропущенную лекцию преподаватель подвергался штрафу. Никакие извинительные обстоятельства в расчет не принимались. Раз Галилей опоздал и пропустил семь лекций, то из его жалованья будет вычтена соответствующая сумма.

Веселая перспектива для человека, который вынужден на всем экономить! Галилей стремился хоть как-то помогать отцу. Тому было около семидесяти, а он по-прежнему нес основное бремя семейных забот. Микеланджело, брат Галилео, несмотря на хорошее музыкальное образование, не мог найти подходящей работы. Помимо преподавания в университете, Галилей стал давать частные уроки. На все это уходило много времени. Его злило скудное жалованье: если бы ему больше платили, он не брал бы столько учеников.


Когда круговое движение является насильственным, а когда естественным? Галилей много об этом думает. Что, к примеру, происходило бы с вращающимся мраморным шаром, чей центр совпадал бы с центром мира? Естественным считается каждое движение «обладающего тяжестью» тела, при котором его центр тяжести приближается к центру мира, а насильственным — такое, когда центр тяжести тела удаляется от центра мира. Но в рассматриваемом случае центр тяжести мраморного шара не приближался и не удалялся бы от центра мира. Значит, его вращение не может быть названо ни естественным, ни насильственным. Тогда возникает вопрос: если бы внешний двигатель придал бы этому шару вращательное движение, то было ли бы оно постоянным и неизменным? Однозначного ответа Галилей еще не находит. Он пытается разрешить вопрос в отвлеченной форме — говорит о мраморном шаре, а думает о вращающейся Земле.

В ходе работы над трактатом «О движении» он постепенно преодолевает возражения противников Коперника и утверждается в мысли, что ничто, кроме старых догм, не мешает признать движение Земли, как суточное, так и годовое, движением естественным. Но об этом он еще прямо не пишет. Важность темы требует осторожности. Любое выступление в защиту Коперниковой системы окажется недостаточно действенным, если прежде не будет сокрушено господствующее учение о движении и взамен ему не создано новое.

Трактат «О движении» дается ему нелегко. Первый вариант его не удовлетворяет, вторая редакция — тоже. Он постоянно дополняет и заменяет написанное. Не придать ли работе форму диалога? Галилей принимается писать заново.


В университете положение его незавидное: он один из наиболее низко оплачиваемых преподавателей. Галилей слишком независим, чтобы пользоваться у начальства любовью и пробуждать симпатии коллег. Профессора, гордость университета, не вызывают у него должного почтения. Галилей молод, молод и насмешлив. Он сочиняет стихи о ношении тоги — высмеивает приказ, повелевающий преподавателям и по улицам ходить в дорогой мантии.

Конечно, такая дерзость не проходит бесследно. Коллеги по университету невзлюбили Галилея и давали ему это почувствовать.

Семейные дела тоже складывались не особенно благополучно. Вирджиния, старшая сестра, задумала выходить замуж. Жених ее, Бенедетто Ландуччи, хотел получить приличное приданое. Его не интересовало, где будущий тесть достанет деньги. А тот, полагая, что оба сына начнут вскоре хорошо зарабатывать, подписал вексель.

Галилео готовил сестре свадебные подарки. Свадьбу сыграли, не считаясь с расходами. Но Винченцо Галилею не суждено было долго радоваться замужеству дочери: летом 1591 года он скончался.

Смерть отца взвалила на плечи Галилео новые заботы. Старший сын остался единственной опорой семьи: надо было не только изыскивать средства для подобающего содержания дома, но и погашать неоплаченные векселя. Одному Ландуччи следовало выложить огромную сумму: пятнадцать годовых окладов Галилео!


ропорциональном отношении, в каком указанные величины относятся друг к другу». Иными словами, в одной и той же среде тела одинаковой конфигурации падают тем быстрее, чем больше их вес.

Хотя на протяжении столетий эту мысль Аристотеля и вдалбливали школярам во всех университетах, находились ученые, усомнившиеся в ее истинности. Александриец Филопон, один из средневековых комментаторов Аристотеля, считал это положение неверным. Лучше любых доводов логики, учил Филопон, докажет сама очевидность, что Аристотель не прав: скорость падающих тел не находится в пропорциональной зависимости от их веса. Если взять два тела, вес которых очень различен, и бросить их одновременно с высоты, то обнаруживаешь, что разница во времени падения весьма мала. Если же одно тело ненамного тяжелее другого, например вдвое, то они достигают земли за один и тот же промежуток времени. Коль и есть разница, то она незаметна для наблюдателя.

Бенедетти, современник Галилея, полагал, что скорость падения твердого тела зависит от его удельного веса. Бенедетти пытался установить определенные количественные зависимости. По его расчетам, например, выходило, что скорость падения свинцового шара должна быть раз в одиннадцать больше, чем шара деревянного такого же размера».

В принципе правильность расчета Бенедетти не вызывала у Галилея сомнения. Однако опыты, поставленные им, этого не подтверждали. Но чем объяснить обнаруженное несоответствие? Галилей еще не мог отказаться от мысли, что скорость падения тела зависит от удельного веса, и настойчиво, хотя пока безрезультатно, искал решения. В одном он не колебался: несостоятельность учения Аристотеля о движении была ему очевидна.

Он предлагал пизанским перипатетикам, продолжавшим твердить, что Аристотель прав, поставить совместный опыт. Благо Пизанская башня рядом! Надо лишь из одного и того же материала изготовить два шара различного веса и, поднявшись, например, на башню, одновременно бросить их вниз. Станет ясно, что, несмотря на огромное различие в весе, они падают с одинаковой или почти одинаковой скоростью.

Но его опыты особого шума не произвели. Переворота в науке не последовало. Горожане, привыкшие к различным проделкам студентов, на этот раз остались равнодушны. Кабатчик, правда, уверил десяток зевак, что синьор Галилей, лектор математики, намерен спрыгнуть с башни. Но это, к сожалению, оказалось шуткой. На площади ничего интересного не происходило. Толпа студентов, несколько преподавателей. Задранные вверх головы. Какие-то шары разного размера неизвестно зачем бросают с башни, а потом спорят, пересыпая речь латинскими и греческими фразами.

Уважающие себя профессора в подобных сборищах, естественно, не участвовали. Эксцентрические выходки Галилея позорили, по их мнению, университет. Собирать на площади ротозеев пристало жонглерам и канатоходцам, но не ученым. Да и что, собственно, доказывают его «опыты»? Если у него возникли какие-то вопросы из-за непонимания Аристотеля, то ему бы следовало разузнать у специалистов, как надлежит толковать тот или иной текст, а не собирать толпу и не лезть на колокольню. Как вообще математик осмеливается судить относительно коренных проблем учения о движении, области, которой испокон веков занимаются по праву лишь философы?

Затея Галилея вызывала пренебрежительные реплики и недоумение. Неужели он всерьез думает, что, бросая с башни какие-то шары, можно опровергнуть Аристотеля, правоту суждений которого подтверждает опыт двух тысячелетий?

Вражда бывает разной. Его не преследуют печатными, пасквилями, на него не мечут гром и молнии с кафедр, не поносят на диспутах. Галилео Галилею, поклоннику сомнительной новизны, платят пренебрежением. Дерзкий и неспокойный ум, он сеет сомнения, покушается на авторитет великих. Он не дорожит традициями и издевается над обычаем носить тогу. Лектор, не имеющий ученой степени, — выскочка, затесавшийся в их ряды благодаря высокой и незаслуженной протекции.

Галилея окружает молчаливая враждебность: тихие козни, мелкие подлости, пересуды за спиной.

И тут вдруг представляется случай свести с ним счеты. Да и какой случай! Работы по реконструкции порта в Ливорно требовали применения машин. Джованни Медичи, мнивший себя знатоком механики, уверил великого герцога Фердинандо, что ему удалось создать очень удачный тип землечерпалки. Тот велел ученым рассмотреть представленную модель. Эксперты одобрили проект. Лишь Галилей не разделял общего восторга. Он, подбирая слова, вежливо заявил, что такая землечерпалка работать не сможет.

Дон Джованни принялся спорить. Ведь модель-то действует, а при постройке в натуральную величину будут соблюдены те же пропорции! Галилей заметил, что этого недостаточно, и стал пояснять почему. Но Фердинандо не внял его словам.

Осуществление проекта закончилось неудачей. Злость дона Джованни была тем большей, что сломалась землечерпалка именно в том месте, где указывал Галилей. Прежняя симпатия к молодому математику сменилась жгучей враждой.

Люди, расположенные к Галилею, выражали недоумение. Зачем было высказываться против проекта, когда он мог, как и остальные, его похвалить? Тогда в неудаче виноватыми бы оказались бесчестные поставщики и неумелые рабочие, а не вельможный изобретатель. Любовь к истине? Совесть ученого? Прямодушие? Благодаря такому прямодушию проще простого погубить карьеру. Фердинандо вовсе не проявлял радости, что в числе преподавателей его университета состоит этот дерзостный математик с наклонностями прорицателя. Пусть бы он каркал себе над изобретениями других инженеров. Как-никак Джованни — отпрыск великого герцога Козимо! Да и вообще, какая неблагодарность! Дон Джованни помог Галилею получить место в университете, а тот дал отрицательный отзыв о его работе!

Те, кому Галилей портил кровь независимостью своих суждений, тут же воспользовались этой историей. Их высочество, надо полагать, не будет против, если кафедру математики займет кто-либо иной? Осенью срок контракта с Галилеем истекает, и его просто не возобновят.

Из этой возни за его спиной не делали особой тайны, и Галилей понимал, что рассчитывать на что-то хорошее не приходится. В Падуе кафедра математики оставалась вакантной. Попечители Падуанского университета находились в Венеции. Не съездить ли туда?

Письмо к Гвидобальдо дель Монте выдавало невеселые мысли Галилея. Знаменитый математик откликнулся с обычным своим дружелюбием. Его огорчает, что в Пизе не умеют ценить Галилея, но еще большее огорчение испытывает он от того, что тот не надеется на лучшее. Если Галилей отправится летом в Венецию, то пусть заезжает к нему. Силы его невелики, но он готов истратить их без остатка, дабы ему помочь.

Едва начались каникулы, Галилей, не оставив попечителю никаких бумаг, куда-то уехал. К матери во Флоренцию? Или в поместье к приятелю, чтобы там, на лоне природы, заниматься странными своими опытами: бросать с колокольни тяжелые предметы либо спускать по наклонной плоскости полированные шары?

Многие в Пизе, предвкушая удовольствие, представляли себе, как у него вытянется физиономия, когда он вернется и узнает, что контракт с ним не возобновлен.


Рекомендательные письма Гвидобальдо дель Монте обеспечили Галилею радушный прием в Падуе. Там в ученых кругах большим влиянием пользовался Джанвинченцо Пинелли, человек энциклопедических познаний, состоявший в переписке со многими выдающимися умами Европы. Пинелли принял горячее участие в судьбе Галилея. Он был коротко знаком с попечителями университета. Его хлопоты и отзывы специалистов о работах Галилея принесли свои плоды: 26 сентября 1592 года Галилей получил место, которого добивался.

Математик Маджини, притязавший на ту же кафедру, был уязвлен. По городу разнесся слух, что Галилей-де добился назначения, ублажая попечителей чудесной игрой на лютне.

Оказанное предпочтение не вскружило Галилею голову. Нет, его не сочли достойнее Маджини. Просто конкурент требовал слишком многого, и попечители выбрали того, кто был более покладист! Ему положили сто восемьдесят флоринов в год. Прибавка по сравнению с жалованьем в Пизе была меньше, чем он ждал. Но привередничать не приходилось.

Галилей отправился во Флоренцию, чтобы испросить у государя разрешение поступить на службу Венецианской республики. Фердинандо соблаговолил согласиться с его переездом в Падую.

Особых хлопот, если не считать разбухшего долга, переселение ему не доставило. Нанимать грузчиков не пришлось. Да и возница не перетрудился с багажом. Вес его единственного баула, со всеми его пожитками, книгами и рукописями, не превышал и двухсот фунтов.

Дорога шла среди милых его сердцу коричнево-зеленых холмов Тосканы. Грустно было покидать любимые с детства места. Но в одном Галилей явно находил утешение — в мысли, что он натянул нос своим противникам и расстался с ними прежде, чем они смогли насладиться его крушением.

В его жизни начиналась новая глава. Найдет ли он в венецианских владениях тот духовный климат, который позволит ему написать задуманные сочинения и сказать собственное слово в учении о вселенной?

Тяжкая весть, которую он услышал еще в Венеции, ничего хорошего не предвещала: там, за три месяца до его приезда, был арестован инквизицией и заключен в темницу Джордано Бруно. Среди предъявленных ему обвинений было не только учение о множественности миров, но и мысль о движении Земли.


Альфред Штекли ГАЛИЛЕЙ | Галилей | ГЛАВА ВТОРАЯ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ