home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

Железнодорожную гостиницу «Ройял-Нортвестерн» спроектировал ученик сэра Гильберта Скотта[55] в минуту рассеянности, и, вступив под ее своды, Ройзин О’Халлоран почувствовала себя в неуютно привычном окружении. «Как в церкви», — шепнула она спутнику. От мраморных полов веяло холодом. За огромной регистрационной стойкой красного дерева, украшенной резьбой наподобие алтаря, стоял тощий субъект с вытянутым постным лицом и бескровными губами ватиканского интригана; он протянул им фолиант размером с Библию и бледным плоским пальцем указал Фладду, где расписаться. Когда это было сделано, субъект глянул на свежую подпись, свел брови и улыбнулся скорбной улыбкой, словно мученик в ответ на шутку палача.

— У нас хороший тихий номер, доктор, — сказал он.

«Доктор, — подумала Ройзин О’Халлоран. — Значит, вы снова взялись за старое». Фладд поймал ее взгляд и еле заметно улыбнулся — впрочем, повеселее тощего субъекта. Тот выдвинул ящик стола, словно открыл сундук в ризнице, порылся в ключах, выбрал один и протянул Фладду. Так же, с таким же тщанием, святой Петр ищет ключ от какой-нибудь невзрачной райской двери и вручает его счастливцу, удостоенному вечного спасения.

— Не очень-то здесь дружелюбны, — прошептала она по пути к лифту и тут же подумала: дело не в нас, в гостиницах все такие. Ей вспомнилась миссис Моноган, и как та ворчала, пуская коммивояжера в самый плохонький номер. Тетя Димфна стирала в отеле Моноганов, а по вечерам, как рассказывали, ошивалась в баре среди мужчин.

При воспоминании о Димфне щеки у Ройзин О’Халлоран вспыхнули, и в то же мгновение ее настигла другая, более очевидная мысль.

— Это из-за меня? — одними губами спросила она у Фладда. — Из-за того, как я выгляжу?

Железная решетка лифта с лязгом захлопнулась за ними. Фладд отыскал рукой холодные девичьи пальцы. Кабина дернулась и пошла вверх, засасывая их в утробу здания. Когда они вползали в междуэтажную темноту, перед Ройзин на миг мелькнуло перекошенное злобой лицо матери Перпетуи. Пыхтя от злобы и ревности, видение выпустило сквозь прутья клетки длинные когтистые пальцы.


Ройзин О’Халлоран с интересом разглядывала платяной шкаф. Дома у них был только комод, да еще старая посудная полка в стене. А в монастыре ничего такого не нужно.

— Ты не хочешь разобрать сумку? — спросил Фладд. — Повесить одежду?

— Я могу повесить костюм, если его сниму. — Она с детской радостью огляделась по сторонам. — И еще я могу повесить платье. Я привезла с собой платье сестры Поликарпы. У него матросский воротник. Вы таких никогда не видели.

Фладд отвернулся. Она была горьким, угловатым, мучительным искушением; сейчас, в теплой комнате, среди мебели, в ней пробудились надежда и мягкость. Девушка не входила в его планы, он вообще не думал связывать себя узами плоти. Некоторые говорили о soror mystica[56], помощнице в трудах, но он всегда считал, что женщины иссушают мудрость, высасывают знания, словно пиявки. Что ж, другие времена, другие обычаи.

Другие времена, другие обычаи. Филомена сняла жакет и аккуратно сложила его на кровати, застланной белым крахмальным бельем и накрытой малиновым пуховым одеялом — такие, наверное, бывают у папских легатов. В комнате было жарко, душно: какой-то исполинский механизм, спрятанный под полом, нагнетал сюда тепло. На обоях цвели махровые голубые розы, белое пространство между ними пожелтело от табачного дыма. В углу, за ширмой, стояла раковина, на ней лежал холодный брусок зеленого мыла, рядом висело полотенце с вышитой на углу красной монограммой гостиницы.

— Мне остальную одежду тоже снимать? — спросила девушка.


Когда Ройзин О’Халлоран забралась наконец в постель, чувствуя голым телом цепенящее объятие белых крахмальных простынь, ее мысли были заняты собственной неприспособленностью к жизни и тем, как легко все могло пойти наперекосяк. Она не заметила Фладда среди пассажиров, сошедших с федерхотонского поезда, поскольку искала глазами черный клерикальный костюм, а тот приехал в обычном твидовом. Только когда он подошел, поцеловал ее в щеку и забрал из рук саквояж, у нее отлегло от сердца. Ройзин не рассказала ему о своей панике, однако нелепый эпизод лишний раз подчеркнул безумие всей затеи: кем надо быть, чтобы бежать с мужчиной, которого не можешь узнать в лицо?

Фладд раздевался, скромно повернувшись к ней спиной. Он вытащил из кармана носовой платок, положил его на ночной столик, словно чистое белое гнездышко, и ссыпал туда мелочь. Ройзин думала: «Я вижу то, что другие женщины наблюдают каждый день». Затем Фладд повернулся к ней — торс был призрачно-бел, словно одеяния святого, — и жестом показал, чтобы она отогнула край одеяла и погасила свет. Теперь, едва различимый в полутьме, он сбросил остальную одежду на пол и, беззвучно ступая по аксминстерскому ковру, подошел к постели.

Когда Ройзин подняла руки его обнять, ей показалось, что они обхватили пустой воздух. Сжав губы в ожидании боли, она упала щекой на подушку и широко открытыми глазами уставилась на стену, где по нарисованным розам ходили тени от занавески. «Всякое приобретение — утрата», — сказал как-то Фладд. Но и каждая утрата — приобретение.

Позже, когда она уже спала, зарывшись стриженой головой в пуховую подушку, Фладд вылез из-под одеяла на пол. Некоторое время он стоял, глядя на спящую и вслушиваясь в ночные шумы. До него долетали скорбные трамвайные гудки, шаги ночных портье на лестнице, пьяное пение на Сент-Питерс-сквер, прерывистое дыхание множества людей в множестве комнат, морзяночные разговоры кораблей в море, скрип оси, на которой ангелы вращают Землю. Потом он улегся обратно в постель, и его веки смежились под тяжестью навалившихся снов.


На следующий день Ройзин О’Халлоран не захотела выходить из номера. Она стеснялась своей одежды и стриженой головы без клетчатого платка. Фладд предложил пойти в магазин и купить что-нибудь модное, но Ройзин боялась, что продавщицы выманят деньги и вырядят ее всем на посмешище.

Много лет она не думала о своем теле; упрятанное под рясой, оно словно жило собственной жизнью. Ты переставляешь ноги и таким образом идешь. Ты шаркаешь — ряса прячет твою походку. Теперь надо было учиться ходить. Вчера вечером она мельком видела женщин в гостиничных коридорах, как они изящно семенили на птичьих ногах. В них чувствовалась живая сила, их глаза под нарисованными бровями улыбались; в гулком церковном нефе вестибюля они резким движением натягивали перчатки, раскрывали сумочки и рылись внутри, вытаскивали платочки и пудреницы.

— Мне надо будет завести это все, — сказала она, не веря собственным словам. — Губную помаду.

— И духи, — подхватил Фладд.

— Пудру.

— Меха, — добавил Фладд.

Он пытался вытащить ее из постели, из номера, но она сидела, натянув под самый подбородок белую простыню, вчера крахмально-хрустящую, сейчас мятую и чуть сырую на ощупь. У нее не было слов, чтобы объяснить: она чувствует себя одетой по-новому, как будто с утратой девственности обрела дополнительный слой кожи. Люди говорят «утрата невинности», но они не знают, что такое невинность: неперевязанная кровоточащая рана, которая открывается от каждого случайного толчка случайных прохожих. Опыт — это доспехи, и Ройзин О’Халлоран ощущала себя закованной в броню.

Она проснулась в пять, как в монастыре, и поняла, что зверски хочет есть. Пришлось перебарывать голод, лежа рядом со спящим Фладдом. Она не слышала его дыхания, поэтому временами приподнималась на локте и заглядывала ему в лицо — убедиться, что он не умер.

В семь Фладд проснулся и заказал завтрак в номер. Когда в дверь постучали, Ройзин накрылась с головой и пролежала так еще несколько минут на случай, если служащий гостиницы что-нибудь забыл и вернется. Фладд разлил чай из мельхиорового чайника; Ройзин слышала, как звякает фарфоровая чашечка на фарфоровом блюдце.

— Садись, — сказал он, — вот тебе яйцо.

Она никогда не завтракала в постели, но читала о таком в книгах. Страшновато было держать поднос на коленях, уперев его между ребрами и пупком, стараясь не вдохнуть слишком глубоко и не двинуть ногой. Фладд щипчиками положил ей сахар и размешал; у каждой чашки с блюдцем была своя ложечка.

— Ну, попробуй же, — убеждал Фладд. — Давай я намажу тебе поджаренный хлеб маслом. И еще можно положить на него мармелад. Съешь яйцо, тебе надо набираться сил.

Она с сомнением взяла ложечку.

— Как вы думаете, с какого конца надо разбивать яйца?

— Это вопрос личных предпочтений.

— А как считаете вы? — настаивала она.

— Не важно, что считаю я. Делай, как тебе нравится. Никаких правил нет.

— В монастыре мы не ели на завтрак яиц. Только овсянку.

— Наверняка у тебя дома были яйца. В Ирландии. Ты вроде говорила, что выросла на ферме.

— Да, яйца на ферме были, но не для еды. На продажу. Хотя, — добавила она, немного подумав, — иногда мы их все-таки ели, но не так часто, чтобы решить, с какой стороны их лучше разбивать.

Яйцо Фладда уже исчезло. Она не видела, как он его разбивает, а уж тем более ест, хотя могла бы поклясться, что последние пять минут, не отрываясь, смотрела ему в рот.

Потом им снова захотелось есть. В саквояже, в складках матросского платья сестры Поликарпы, обнаружились черствые булочки, упрятанные туда сестрой Антонией. Ройзин считала, что можно обойтись ими, но Фладд рассудил иначе.

Он вновь заказал еду в номер. На сей раз принесли овальное блюдо, накрытое салфеткой, на которой лежали крохотные бутербродики из хлеба с отрезанной коркой, и еще одно блюдо с булочками, украшенными листиками ангелики и мелкими засахаренными цветами поверх розовой и белой глазури.


Время шло. Ройзин чувствовала себя усталой, непомерно усталой. Фладд убрал подносы, и она вновь откинулась на подушку. Все утомление монастырских лет и детства, когда ее каждый день будили до света, вернулось разом, словно толпа внезапно нагрянувших родственников.

— Я могла бы пить сон, — сказала она. — Могла бы его есть, валяться в нем, как свинья в грязи.

Когда она просыпалась, они разговаривали: Ройзин рассказывала про свое детство, но Фладд не рассказывал ей про свое. Позже Фладд по телефону заказал в номер вино. Судя по всему, денег у него было не считано.

Вино — сладкое, желтое, первое вино в жизни — ударило ей в голову. Она на мгновение закрыла глаза и позволила себе задуматься о завтрашнем дне. Фладд сказал, что с ее волосами все будет хорошо, что он может сходить в «Полденс» на Маркет-стрит и купить шелковый платок, который они как-нибудь художественно намотают ей на голову, или, если она предпочитает, шляпку-ток. Однако Ройзин не знала, что это за шляпка такая, и оттого промолчала.

Когда она вновь открыла глаза, Фладд стоял и смотрел на улицу. Он сказал, люди спешат с работы на станцию. И еще он сказал, идет дождь, и пешеходы под раскрытыми зонтами похожи на колонны черных жуков.

Фладд смотрел на них, упершись в стену раскрытой ладонью. Он склонил голову и потерся о свою руку лбом и щекой, словно кот о диван.

— Комната на меня давит, — произнес он. — Завтра нам обязательно надо отсюда выйти.

Но прошли всего сутки, хотелось возразить ей. Тридцать семь часов назад она была в монастыре, одевалась под руководством сестры Антонии. Двадцать четыре часа назад — может быть, чуть меньше — они вошли в этот номер. В остальных местах все шло своим чередом: колокола звонили, монастырь жил по обычному распорядку. Интересно, что сказала Питура, когда вернулась из поселка и увидела, что Филомены нет? Обнаружила она это сразу, или в часовне за вечерней молитвой, или позже, когда все трапезничали супом? Придумывали ли другие сестры отговорки, чтобы как можно дольше скрыть ее побег? Лгали ли они ради нее, рискуя спасением души?

Она вновь и вновь крутила на пальце бумажное колечко мисс Демпси. Оно и впрямь было сделано замечательно. Лицо матери Питуры в воспоминаниях уже утратило былую четкость, поблекло, словно время и опыт уничтожили его, сожгли, как восковую куклу.

Фладд устал смотреть на конторских служащих и вернулся в постель.


Мисс Демпси все с той же блуждающей улыбкой внесла чай на подносе. Погода в Недерхотоне была, разумеется, еще хуже, чем в городе. Епископ сидел, загораживая спиной камин, продрогший и несчастный, тень самого себя.

В церковь он еще не заглядывал: его набожность пробуждалась только по необходимости. Когда он туда все же придет, то решит, что приказом убрать статуи пренебрегли. Они стояли на прежних местах, каждая в своем стальном кольце свеч, и выглядели как новенькие. «Дщери Марии» отмыли их и тщательно отполировали, а все мелкие дефекты замазали краской.

Отец Ангуин вертел в руках печеньку. Что ты скажешь, Айдан Рафаэль Краучер, когда придешь к выводу, что тебя не послушались? Если ты не хочешь, чтобы о твоих прежних взглядах узнала вся епархия, ты вежливо улыбнешься мне и промолчишь, а впредь будешь держаться со мной более уважительно.

— Сбежала, — глухо проговорил епископ. — Ох уж эти мне современные нравы.

— Возможно, сбежала, а возможно, убита.

— О Господи! Что вы говорите!

Он уже видел все возможные последствия.

— Завтра с утра полиция начнет раскопки. У нас только что побывал инспектор. Он ходил за гаражом и обнаружил там свежевскопанную землю.

— Неужто такое возможно? — Рука у епископа дрожала, чай из чашки плескал на блюдце. — Кто и зачем мог бы убить монахиню?

— Подозрение падет на недерхотонцев, — сказал отец Ангуин, — которым потребовалась девственница для их ритуалов.

Он вспомнил прихожанина, который после ранней мессы трясущимися руками вручил ему бумажный пакет. Там лежала стола отца Фладда — ее нашли привязанной к шесту на огородах. Приход уже бурно обсуждал исчезновение молодого священника. Когда над курятниками занялся рассвет и с Бэклейн заметили струящийся на ветру белый вымпел, возникла гипотеза, будто Фладд привязал там свою столу как знак бедствия. Другие, привыкшие во всем обвинять соседей, считали, что пьяные каннибалы из «Старого дуба» и «Ягненка» под покровом ночи выкрали молодого человека из неукрепленного дома при церкви, а деталь облачения вывесили как стяг победы.

Отец Ангуин был совершенно уверен, что ничего дурного с Фладдом не произошло, но сказать этого не мог, потому что в таком случае должен был предъявить его живым и здоровым. Утром он всячески успокаивал прихожан, поддерживая наиболее здравые гипотезы и стараясь свалить вину за возможные злодеяния в поселке на некоего чужака, который, по словам железнодорожных служащих, объявился на станции вчера в шесть вечера и купил один билет до города. Служащие запомнили его твидовый костюм, но не могли даже приблизительно описать внешность.

По счастью, епископ, занятый монастырскими делами, до сих пор не упомянул Фладда.

— Лишь бы она нашлась целой и невредимой, — сказал он. — Если она сыщется, мы вернем ее в монастырь и что-нибудь сочиним про потерю памяти. Тогда скандал удастся замять.

— Протестанты обязательно раззвонят на весь свет, — заметил отец Ангуин.

— Вы так легко об этом говорите! — взорвался епископ. Он грохнул блюдце с чашкой на стол, плеснув чаем на красную плюшевую скатерть Агнессы. — Вы преспокойно рассказываете мне, что из монастыря сбежала монахиня, а мать Перпетуя, обходя прихожан, вспыхнула пламенем. Что она говорила? Должна же она была что-нибудь объяснить? Не может же монахиня, да еще и настоятельница монастыря, просто так вспыхнуть сама по себе!

Отец Ангуин, не спеша отвечать, стряхнул с колен крошку от печенья. Ему вспомнилось, как сестра Антония вбежала с известием: «Мать Питура сгорела! Вместе с бородавкой!»

Епископ нервно потирал руки, сперва правую левой, потом наоборот.

— По словам людей, которые тащили ее на носилках, она что-то бормотала про синий огонь, ползущий к ней по траве. Они ничего не поняли.

— Надо побеседовать с нею в больнице.

— Агнесса звонила туда утром, и ей ответили, что ночь прошла спокойно. Агнесса утверждает, что в больницах так говорят, когда человек одной ногой в могиле. Я сам поговорил с дежурной медсестрой. По ее уверениям, там не столько ожоги, сколько шок. Врачи не думают, что она сумеет что-нибудь связно объяснить. Вы, Айдан, недооцениваете всю тяжесть происшедшего. Счастье, что мимо случайно проходил табачник — как вы знаете, он-то ее и потушил, иначе все бы закончилось еще хуже.

— Надо расспросить табачника. Вы говорите, он добрый католик?

— Ревностный прихожанин. Деятельный член Церковного братства.

— Охохонюшки, — снова вздохнул епископ. — Хорошо, что он там оказался. А вообще ужасная история, Ангуин, ужасная. Чем больше я о ней размышляю, тем меньше она мне нравится.

— Выдумаете, это происки дьявола? — спросил Ангуин.

— Чепуха! — с жаром ответил епископ.

Ангуин глянул на него предостерегающе.

— Монахини частенько страдают от происков лукавого. Святую Екатерину Сиенскую бесы много раз бросали в огонь. Они стащили ее с лошади и швырнули в ледяную реку вниз головой. Сестру Марию-Анжелику, монахиню из Эврё, два года преследовал нечистый в обличье зеленой шелудивой собаки. — Он ненадолго умолк, наслаждаясь произведенным впечатлением. — На мать Агнессу, доминиканку, напал дьявол, принявший вид стаи волков. Из-под блаженной Маргариты-Марии, когда та садилась у монастырского камина, бесы неоднократно выдергивали стул. Три другие монахини письменно засвидетельствовали, что святая у них на глазах в силу сверхъестественных причин трижды ударялась о пол копчиком.

— Наверняка есть какое-то другое объяснение, — жалобно проговорил епископ.

— Вы хотите сказать, более современное? Более актуальное? Какое-то экуменическое объяснение, как все это произошло?

— Не мучьте меня, Ангуин, — простонал епископ. — Мне очень тяжело. Думаю, все это было вызвано какой-то химической реакцией.

— Дьявол искушен в химии, — заметил отец Ангуин.

— И раньше бывало, что люди внезапно вспыхивали огнем, хотя я не слыхал, чтобы такое происходило с монахинями. Один такой случай описан в романе Диккенса[57]. А у этого, как же его фамилия, ну, с охотничьей кепкой и скрипкой, есть даже целое исследование.

— Вероятно, вы имеете в виду мистера Артура Конан Дойла, — сказал отец Ангуин. — Не знал, что вы читаете подобную литературу.

— Это называется самопроизвольное воспламенение, — проговорил епископ, ошалело глядя на собеседника.

— Воспламенение, безусловно, — согласился отец Ангуин. Насчет самопроизвольности он очень сильно сомневался с тех самых пор, как узнал, что на месте происшествия был Макэвой. Не всякий отличит пожарного от поджигателя.


В номере гостиницы «Ройял-Нортвестерн», когда женщины в платьях для коктейля спускались в мрачную крипту бара пропустить стаканчик джина, Фладд повернулся на другой бок, и Ройзин О’Халлоран пробудилась от полудремы. Она протянула руку, скользнув пальцами по его груди, и зажгла лампу на ночном столике. Было восемь вечера. Шторы они не задернули, и в номер светил фонарь, придавая всему подлунную бледность. Шелковая бахрома на абажуре отбрасывала длинные тени на стенку гардероба.

Ройзин О’Халлоран села. Бедра ныли, особенно с внутренней стороны. Фладд еще раньше объяснил: болят те мышцы, которые раньше не работали. Он сказал, ей надо пройти по коридору и принять горячую ванну с ароматическим маслом, понежиться средь пара, тепла и белоснежного кафеля.

Он перекатился на спину; его глаза были открыты и смотрели в темноту.

— Наверное, уже обеденное время, — сказал он. — Можно пойти в ресторан.

— Да.

Внезапно — возможно, это произошло за время сна — она перестала стесняться своей одежды, волос, неумения вести себя, как другие женщины, и сейчас легко отбросила простыню. Тонкая кожа на шее и возле ключиц была розовая и теплая. Груди немного болели. Он взяла их горстями — какие же тяжелые!

— Мне надо купить бюстгальтер, — сказала она. — Завтра.

— Сегодня тебе придется обойтись без него, — ответил Фладд. — Более пылкий любовник предложил бы остаться в постели, но я слышал, в здешнем ресторане французская кухня, и мне бы хотелось ее попробовать. Ты ведь пойдешь со мной?

— Да. — Она села на смятых простынях и прижала колени к подбородку. — Пока мы не ушли, погадайте мне снова по руке. Там ведь была звезда? Глянете на нее еще раз?

— Здесь слишком темно, — сказал Фладд.

— Тогда попозже?

— Может быть. В ресторане.


Епископа словно парализовало. Он сидел, молча глядя в камин, как будто размышлял о природе огня. Отец Ангуин не знал, надо ли просить Агнессу что-нибудь приготовить на ужин. Неизвестно, что она купила, когда ходила по магазинам, и вообще вспомнила ли о продуктах за бурным обсуждением новостей.

— Надо бы перекусить, — сказал он. — Я могу попросить экономку, чтобы она этим занялась. Не знаю, что она приготовила, но нам обоим точно хватит. Отец Фладд сегодня, к сожалению, обедает в другом месте.

Он заранее приготовил отговорки, чтобы скрыть отсутствие священника. Фладда пригласил к себе член Церковного братства, которому сестра привезла из деревни кролика на пирог. Или даже лучше: отец Фладд на поминках, утешает скорбящих родственников, там его накормят холодной телятиной.

Епископ вскинул голову.

— Фладд? Что за Фладд? Я такого не знаю.

Отец Ангуин слышал эти слова, но не ответил.

Наконец-то все намеки сошлись, и общая картина обрела ясность. Он внезапно понял, что нисколько не удивлен.

Что там ангел сказал Товиту? «Все дни я был видим вами; но я не ел и не пил, — только взорам вашим представлялось это»[58].


Официант положил ей на колени полотняную салфетку размером с небольшую скатерть. Ройзин была в белом муслиновом платьице с матросским воротником; Фладд помог ей застегнуться и сказал, что она прекрасно выглядит. И пусть оно было старомодное, но сейчас легкая юбка приятно щекотала ей ноги. И вырез вполне приличный, подумала Ройзин. Впрочем, какая теперь разница…

Второй официант поставил на стол свечу, остальные скользили в полутьме, катя столики на колесах. Все они были в белых пиджаках, узкогрудые, с худыми старческими лицами малолетних преступников.

— В прежней жизни, — сказал Фладд, — я не имел дела с женщинами и теперь вижу, как много потерял.

— В прежней жизни — это когда вы притворялись врачом?

Фладд замер с вилкой в руке, не донеся до рта кусок фрукта, про который объяснил Ройзин, что это называется «дыня».

— Кто тебе такое обо мне рассказал?

— Вы сами и рассказали.

— Так ты не поняла аналогии?

— Не поняла. — Она пристыженно опустила глаза. Вкус у дыни оказался совершенно никакой, будто сосешь свои пальцы, будто тело, растворенное в воде. — Я предпочитаю, чтобы все было таким, какое оно есть. Вот почему я так ненавидела свои стигматы. Откуда они взялись? Меня же не распяли. Я не понимала, отчего они появились.

— Не надо о них вспоминать, — сказал Фладд. — Теперь все это позади, у тебя начнется новая жизнь.

Подошел официант и забрал пустые тарелки.

— Моя ладонь, — напомнила девушка. — Вы обещали мне погадать, когда придем в ресторан.

Она протянула раскрытую руку к свече.

— Довольно и прошлого раза, — ответил Фладд.

— Нет, расскажите снова. Тогда я плохо слушала. Я хочу знать свою судьбу.

— Я не могу ее предсказать.

— Вы говорили, что она написана у меня на ладони и что вы в такое верите.

— Рисунок линий непостоянен, — сказал Фладд. — Душа постоянно меняется. Нет одной непреложной судьбы. Твоя воля свободна. — Он постучал пальцем по ее раскрытой ладони. — Ройзин О’Халлоран, слушай меня внимательно. Да, в некотором смысле я могу предсказывать будущее, но не так, как ты думаешь. Я могу нарисовать тебе карту, отметить развилки и повороты. Однако я не могу пройти за тебя твой путь.

Она опустила голову.

— Тебе страшно? — спросил Фладд.

— Да.

— Вот и хорошо. Так и должно быть. Без настоящего страха ничего не достигнешь.

У нее задрожали губы.

— Ты не понимаешь, — устало проговорил он.

— Так помогите мне. — Ее глаза смотрели с мольбой, глаза напуганного животного. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, откуда вы пришли и куда можете меня завести.

Из-за других столиков вставали сытые посетители, бросая мятые салфетки на красные плюшевые сиденья. Бизнесмены пили за успешно заключенную сделку. Хрусталь звенел о хрусталь, вино текло, темное, как кровь нашего Спасителя. Фладд открыл было рот, чтобы заговорить, и тут же осекся. Жалость перехватила горло.

— Я хотел бы тебе сказать, — произнес он наконец, — но по собственным причинам не могу.

— А что за причины?

— Можно сказать, профессиональные.

Искусство трансформации диктует свои условия. Оно требует всего человека: помимо колб и реторт, для него нужны вера и знания, ласковые речи и добрые дела. А когда все это есть, необходимо последнее, без чего все остальное не сработает: молчание.

Фладд отыскал взглядом официанта и дал понять, что пора нести следующее блюдо. Официант принес чистые тарелки, затем поставил на стол спиртовку и театрально протер ее белой салфеткой, которую затем перебросил через руку, искоса поглядывая по сторонам, словно проверяя, видят ли его коллеги.

Прибыло мясо в соусе. Официант поставил его на спиртовку, чтобы подогреть, чем-то полил. В следующий миг все занялось огнем. Щеки у Ройзин О’Халлоран вспыхнули от стыда за официанта: такого конфуза не случалось даже с сестрой Антонией. Сжечь еду на плите — да, бывало частенько, на столе — никогда.

Однако Фладд ничуть не рассердился. Он прямо и твердо смотрел на нее сквозь пламя. Она решила, что мясо вряд ли подгорело сильно; надо будет съесть свою порцию, чтобы никого не огорчать.

В тот миг, когда между ними взметнулось синее пламя, озарив белую скатерть и темное лицо Фладда, из глаз Ройзин О’Халлоран брызнули слезы. Все так чудесно, подумала она, пока длится, но оно не будет длиться всегда, потому что даже ад не вечен, и даже рай…

— Шампанское, — сказал Фладд официанту. — Давай, любезный, поживее, ты же слышал: шампанское.


* * * | Фладд | * * *