home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

Эстер принадлежала к религиозной общине Плимутских Братьев во Христе. В часовне этой общины, — если дом, где община собиралась для молитвы, можно было назвать часовней, — не было ни органа, ни изображений святых, ни священника в облачении — не было ничего, что могло бы подстегнуть воображение; не было даже молитвенников. Все познания Эстер были ограничены ее личным жизненным опытом. Область страстей была ей неведома; она знала о ней не больше того, что могло поведать Евангелие. В этой истории, которую Сара прочитала вслух из журнала «Семейное чтение», жизнь раскрылась Эстер с совершенно новой стороны, и новая для нее область человеческих чувств наполнила ее таким волнением, словно перед ней предстало некое божество, ждущее поклонения. Актриса сказала Норрису, что любит его. Они стояли ночью на балконе, над головой у них было звездное небо, ярко сияла луна, из сада доносился аромат резеды. Норрис был во фраке, в манжетах у него сверкали бриллиантовые запонки, у актрисы были округлые белоснежные руки. Они любили друг друга уже много лет. Самые удивительные события должны были свершиться, чтобы объединить их, и Эстер против воли слушала чтение, как зачарованная. По когда одна глава была прочитана, порицание инстинктивно сорвалось у нее с языка:

— Это очень дурно читать такие книги, — вот что я нам скажу.

Сара молча, с удивлением уставилась на нее.

Гровер сказала:

— А тебе вообще здесь не место. Неужто у миссис Лэтч не нашлось для тебя дела на кухне?

А тут уже и Сара, оправившись от потрясения, сказала:

— Верно, там, откуда ты явилась, тебе ничего не позволяли читать… Святоша несчастная!

На том бы все и кончилось, если бы Маргарет неожиданно не сообщила, что в сундучке у Эстер куча книг.

— Хотела бы я поглядеть на эти книжки, — сказала Сара. — Ручаюсь, что там одни молитвенники.

— Можете говорить про меня что угодно, но не смейте трогать мою религию.

— При чем тут твоя религия! Я сказала только, что ты в жизни не прочла ни одной книжки, кроме молитвенника.

— А мы не пользуемся молитвенниками.

— Так какие же книжки ты читаешь?

Эстер смутилась, и это выдало ее. Сара, заподозрив истину, сказала:

— А я так думаю, что ты просто не умеешь читать. Ну-ка, держу пари на два пенса, что ты не сумеешь прочесть и пяти строк из этого журнала.

Эстер отстранила журнал и вышла из комнаты, чувствуя себя глубоко несчастной и униженной. Вудвью со всеми его обитателями стал невыносим для нее, и, не заботясь больше о том, что может сказать про нее повариха, она взбежала вверх по лестнице и заперлась у себя в каморке. Почему им так нравится мучить ее, спрашивала она себя. Разве это ее вина, что она не умеет читать? Она смотрела на книги, которые были дороги ей как память о матери, книги, навлекшие на нее такой позор. Даже названий этих книг она не могла прочесть, и сознание своего невежества камнем лежало у нее на сердце. «Ежегодник Питера Парли», «Солнечные воспоминания о чужеземных странах», «Дети Аббатства», «Хижина дяди Тома», сочинения Шекспира в пересказе Лэмба, «Поваренная книга», «Подвиг любви», Библия и карманный молитвенник.

Она перелистывала их одну за другой, терзаясь загадкой, сокрытой в этих печатных знаках. Они казались ей не менее таинственными, чем звезды.

Эстер Уотерс родилась в Барнстейпле и была воспитана в пуританской строгости религиозной общины Плимутских Братьев. Воспоминания раннего детства сохранили для нее молитвы, тихую, размеренную жизнь в узком семейном кругу. Эта жизнь оборвалась, когда ей было десять лет. Тогда скончался ее отец. По профессии он был маляр, в юности попал в дурную компанию, сбился с пути и пристрастился к вину. В периоды запоя он часто не в состоянии был выйти на работу, и однажды в жаркий солнечный день пиво ударило ему в голову, когда он висел на лесах. В больнице он молил бога положить конец его страданиям, и тогда Братья сказали ему: «Прежде ты никогда не вспоминал господа. Наберись терпенья. Господь возвратит тебе здоровье, но готов ли ты возблагодарить его из глубины души и принять в свое сердце?»

Их слова перевернули Джону Уотерсу душу. Он вступил в общину Плимутских Братьев и порвал со своими товарищами, которые не захотели последовать за ним по пути, указанному господом. Его обращение на путь благочестия привлекло к нему сердце Мэри Торнбай. Однако отец Мэри не давал согласия на их брак, требуя, чтобы Джон бросил свою опасную профессию маляра. Джон Уотерс принял это условие, и старик Джемс Торнбай, сколотивший небольшое состояние на продаже разных диковинок и древностей, предложил на определенных условиях передать свою лавку новобрачным. Условия эти были приняты, и Джон под руководством своего тестя вполне успешно попел дело, торгуя старинной мебелью, старинным стеклом и ювелирными изделиями.

Это занятие Джона было не по душе Братьям, и они частенько наведывались к Джону и говорили ему:

— Конечно, это дело твоей совести, но только эти безделушки (они указывали на старинное стекло и драгоценности) — часто не что иное, как капканы для слабых наших братьев и сестер и вводят их в соблазн. Но, конечно, это дело твоей совести.

Джон Уотерс терзался сомнениями, опасаясь, что он занимается неправедным делом, но мягкий голос и ласковый взгляд его жены и сознание ограниченности своих возможностей, — ибо после несчастного случая он остался калекой, — побеждали угрызения совести, и он до конца жизни продолжал заниматься антиквариатом и только убрал из лавки те предметы, которые вызывали у Братьев особенно резкое осуждение.

После его смерти вдова пыталась вести дело сама, но теперь уже совсем одряхлевший отец ее не в состоянии был оказывать ей помощь. А через год после смерти мужа она схоронила и обоих своих родителей. И Барнстейпле тем временем происходили большие перемены: строились дома, в богатом районе города был открыт новый, куда более роскошный антикварный магазин, и миссис Уотерс вынуждена была продать свою лавку за бесценок и вскоре вышла замуж вторично. От второго брака быстро, один за другим, пошли дети; колыбелька почти никогда не пустовала, а маленькая Эстер превратилась в няньку. Эстер жалела свою бедную мать, здоровье которой было подорвано, от бесконечных беременностей у нее развилось малокровие. Нередко можно было видеть, как мать и дочь прогуливаются вместе по вечерам — мать с младенцем у груди, дочь с полуторагодовалым ребенком на руках. У Эстер не хватало духу оставить мать без помощи, и она бросила школу, так и не научившись читать.

Между миссис Сондерс и ее мужем частенько возникали ссоры, и одной из причин этих ссор было посещение ею молитвенных собраний; муж считал, что вместо этого ей следовало сидеть дома и заниматься детьми. Он постоянно упрекал ее за то, что она «возится со своими святошами», и в отместку ей говорил:

— На этой неделе я оставлю в пивной на пять шиллингов больше, — может, это научит тебя уму-разуму, если даже колотушки не помогают. Я ведь говорил тебе, что не потерплю этих ханжей у себя в доме.

И вот еды в доме Сондерсов становилось все меньше и меньше, и Эстер все чаще и чаще приходилось задумываться над тем, что подаст она на обед своей больной матери и голодным братишкам и сестричкам. Однажды они почти тридцать часов просидели совсем без пищи. Эстер собрала вокруг себя малышей и вместе с ними преклонила колени; они молились богу, испрашивая у него помощи, и их мольбы не остались без ответа: в полдень в доме появилась дама-благотворительница с букетом цветов в руках. Она осведомилась у миссис Сондерс, хороший ли у нее аппетит. Миссис Сондерс отвечала, что аппетит у нее лучше, чем она может себе позволить, так как в доме нет даже крошки хлеба. Тогда дама-благотворительница дала им восемнадцать пенсов, и они все снова преклонили колени и возблагодарили господа.

Однако, хотя Сондерс оставлял немалую часть своего заработка в пивных, он редко напивался до бесчувствия и никогда не терял работы. Он красил паровозы, считался первоклассным маляром и неплохо зарабатывал — от двадцати пяти до тридцати шиллингов в неделю. О себе он был весьма высокого мнения и так скуп, что ради денег мог решиться на все. Он горячо интересовался политикой, однако в любую минуту продал бы свой голос на выборах тому, кто больше заплатит, и когда Эстер сравнялось семнадцать лет, он заставил ее наняться в прислуги, не считаясь с тем, в какой дом и к каким людям она попадет. Семейство Сондерсов только что перебралось из Барнстейпла в Лондон; теперь они жили на маленькой улочке возле Воксхолл-Бридж-роуд, рядом с заводом, на котором работал сам Сондерс, и после переезда Эстер пошла в услужение.

Чего ради должен он ее содержать? Она не его дочь, у него и своих ребятишек хватает. Иногда по вечерам, когда Эстер удавалось урвать свободный часок, к ней забегала мать, и тогда, обнявшись, закутавшись в одну шаль, мать и дочь прохаживались взад и вперед возле дома, поверяя друг другу, как в прежние времена, свои горести и заботы. Но такие минуты выпадали на их долю не часто. В грязных и мрачных меблированных комнатах, где приходилось работать Эстер, она трудилась не покладая рук от зари до глубокой ночи — чистила камины, готовила яичницу с беконом или отбивные котлеты, стелила постели. Она стала одной из тех лондонских служанок, которым отдых неведом, не говоря уже о развлечениях, ибо стоит им присесть на минутку, как до них доносится голос хозяйки: «Что это, Элиза, разве тебе делать нечего, почему ты сидишь сложа руки?» Две хозяйки меблированных комнат, у которых работала Эстер, разорились одна за другой, имущество их пошло с молотка, дома стояли заколоченные, в служанках никто не нуждался, и Эстер пришлось возвратиться к своим. При последнем ее возвращении отчим, схватив ее за плечо, сказал:

— Никому в меблированных комнатах не требуются служанки? Я займусь этим сам. Скажи-ка мне, заходила ли ты в дом номер семьдесят восемь?

— Заходила, но другая девушка побывала там раньше меня, и когда я пришла, место было уже занято.

— Чем же, скажи на милость, ты занималась, что тебя успели опередить? Небось разводила тары-бары со своей маменькой! Ну, а в двадцать седьмом на Крессент была?

— Туда не пойду… Эта миссис Денбар дурная женщина.

— Дурная женщина? Да кто ты такая, чтобы судить об этой даме? Кто это тебе наплел, что она дурная женщина? Верно, какая-нибудь из ваших ханжей. Ну, так убирайся вон из моего дома.

— Куда же я пойду?

— А хоть к черту на рога, мне-то что за дело? Слышишь, проваливай.

Эстер не двинулась с места… Брань, затем удары. Каким-то чудом Эстер удалось спастись от разъяренного отчима; он утихомирился лишь после того, как миссис Сондерс пообещала, что Эстер примет предложенное ей место.

— Только на первое время, голубка. Может быть, миссис Денбар и не такая уж скверная женщина.

Ну ради меня! Если ты не согласишься, он может убить тебя, да и меня тоже.

Эстер молча поглядела на мать, потом сказала:

— Хорошо, мама. Завтра я пойду туда.

Миссис Денбар приняла ее с охотой. Эстер больше не голодала, да и работать до седьмого пота ей теперь не приходилось, и мысль о завтрашнем дне уже не приводила ее в ужас и отчаяние. А миссис Денбар, видя, какая Эстер хорошая, порядочная девушка, уважала ее стыдливость. Миссис Денбар, в сущности, была очень добра, и Эстер скоро привязалась к ней. Это помогало ей закрывать глаза на образ жизни хозяйки. Опасный это был момент в жизни молоденькой девушки. Эстер была неопытна, недурна собой и так замучена, что здоровье ее пошатнулось. В эту критическую минуту ее жизни леди Илвин, добросердечная благотворительница, посещавшая бедняков в этом районе, услышала от кого-то про Эстер и пообещала миссис Сондерс подыскать для ее дочери другое место. А для того, чтобы иметь возможность рекомендовать ее, леди Илвин предложила взять Эстер к себе в услужение на такой срок, чтобы можно было дать ей рекомендацию. Так случилось, что Эстер поступила в Вудвью судомойкой.

И вот сейчас Эстер перелистывала свои книги — книги, которые она не умела читать, — а в ее чистой, но смятенной душе рождались воспоминания прожитых лет. Ей припомнились ее бедные маленькие братишки и сестренки, и горячо любимая несчастная мать, и тиран отчим, вымещавший на них свою злобу за те жалкие крохи, какие перепадали Эстер с его стола. Нет, она заставит себя перенести все насмешки, все оскорбления и не станет обращать внимания, как бы над ней ни измывались. Что все эти обиды по сравнению с теми муками, какие ей придется вынести, если она возвратится домой! Правду сказать — это все пустое. И все же девушке страстно хотелось убежать из Вудвью. Она впервые забралась так далеко от дома. А там, где буйствовал ее отчим, была еще и мать, и молитвенные собрания. Здесь же, в Вудвью, она была совершенно одинока; одна Маргарет поднялась к ней в каморку, чтобы сказать ей слово утешения и уговорить ее вернуться на кухню. Принятое решение отняло у Эстер столько душевных сил, что, спускаясь вниз, ома ощущала полное безразличие ко всему.

Прошло уже несколько дней, а Эстер все еще не знала, что готовит ей судьба: останется ли она здесь, или ей придется покинуть Вудвью. Миссис Барфилд по прежнему была нездорова, но однажды, когда неделя подходила к концу, Эстер, моя посуду, услышала незнакомый женский голос. Миссис Барфилд разговаривала с миссис Лэтч. Эстер услышала, как повариха жалуется хозяйке, что новая судомойка, придя вечером со станции, отказалась сразу же приступить к работе. Однако миссис Барфилд заявила, что она не желает больше выслушивать никаких жалоб; за четыре месяца в доме сменилось уже три судомойки, и с этой последней миссис Лэтч придется, так или иначе, ужиться и как-нибудь примириться с ее недостатками. После этого миссис Барфилд велела позвать к себе Эстер. Войдя в кухню, Эстер увидела миниатюрную рыжеволосую даму с миловидным худощавым лицом.

— Мне сказали, Уотерс, — так, кажется, вас зовут? — что вы, как только приехали, отказались исполнять распоряжения поварихи и даже покинули кухню.

— Я только сказала ей, мэм, что мне надо сначала переодеться, а со станции еще не привезли моего сундучка. А миссис Лэтч сказала, что такое платье, как у меня, беречь нечего, но только, если кто беден и у него не так много платьев…

— Так у вас нет платьев?

— У меня их не так много, мэм, и это платье, в котором я приехала…

— Забудьте об этом. Скажите мне, у вас нет платьев? Если вам нужны платья, у моей дочери, вероятно, найдется для вас что-нибудь… Вы примерно одного роста, и если немножко переделать…

— Ах, мэм, вы очень добры. Благодарю вас, благодарю, но я обойдусь пока своими до первой получки.

Даже хмурая гримаса на длинном лице миссис Лэтч не могла испортить удовольствия, полученного Эстер от этой коротенькой беседы с миссис Барфилд, которая оказалась такой славной, доброй женщиной. С легким сердцем принялась Эстер за работу и даже стала напевать что-то, моя овощи. И твердо решила про себя: пусть миссис Лэтч ее невзлюбила, она постарается своим добродушием победить ее неприязнь, ведь она ничем этого не заслужила. А Маргарет дала Эстер совет — отказаться от своей кружки пива. Пинта доброго пива в день не может не смягчить сердце поварихи, сказала Маргарет; кто знает, а вдруг она научит Эстер делать желе и пирожные.

Правда, когда Эстер подняли на смех, узнав, что она по утрам и вечерам читает молитвы, Маргарет не отставала от других. И случалось, что она вместе с Гровер и Сарой изводила Эстер, расспрашивая ее, где и как она прежде работала, но в общем-то она была к Эстер добра, и Эстер понимала, что Маргарет выбрала правильную линию поведения по отношению к ней. Она опекала ее осторожно, чтобы это никому не бросалось в глаза, и, по-видимому, искренне симпатизировала ей, порой даже помогала в работе, которой миссис Лэтч старалась навалить на Эстер как можно больше. Но Эстер теперь была исполнена решимости; она справится со всем, чего бы от нее ни потребовали, и нипочем не даст им повода отослать ее обратно; она останется в Вудвью до тех пор, пока не проникнет в секреты приготовления разных блюд, а потом устроится куда-нибудь на хорошее место. Однако миссис Лэтч, пользуясь своим положением, очень ловко ставила ей в этом всяческие препоны. Прежде чем приняться за приготовление желе или соуса, миссис Лэтч неизменно обнаруживала какую-нибудь кастрюльку или сковородку, которая нуждалась в том, чтобы ее еще раз потерли песком, а если кастрюльки не оказывалось под рукой, она посылала Эстер наверх, в свою комнату, скрести пол.

— Просто в толк не возьму, почему она так на меня взъелась? — не раз спрашивала у Маргарет Эстер.

— Да не больше, чем на всех других. Не жди, что она научит тебя стряпать; она всегда боялась, как бы кто-нибудь из судомоек не позарился на ее место. Но скажи на милость, с какой стати должна ты, что ни день, вывозить грязь из ее спальни? Если бы Гровер не задирала так нос, можно было бы пожаловаться ей, а она сказала бы Ангелочку — мы все так называем нашу хозяйку между собой, — и Ангелочек живо положила бы конец этому безобразию. Этого у нашего Ангелочка не отымешь — она любит, чтобы все было по справедливости.

Миссис Барфилд, или Ангелочек, как называли ее слуги, принадлежала к той же религиозной общине Плимутских Братьев, что и Эстер. Она была дочерью одного из местных фермеров-арендаторов — в те дни уже очень древнего старца — по фамилии Эллиот. Всю свою жизнь он трудился на клочке бесплодной холмистой земли, не сводя дружбы ни с кем, никому — будь то сквайр или поденщик — не уступая ни гроша. Его и сейчас можно было видеть порой где-нибудь на склоне холма в черном долгополом, застегнутом на все пуговицы сюртуке и низко надвинутой на лоб фетровой шляпе, широкие поля которой оставляли в тени его тощее, землистого цвета лицо. Фанни, миловидная дочка Эллиота, покорила сердце сквайра, когда он проезжал верхом мимо их фермы. Встает ли перед вашим взором скромный облик молоденькой девушки, воспитанной в пуританской строгости, чей легкий, скользящий шаг в желтых зарослях дрока заставляет сквайра убыстрять бег его кобылы и под разными предлогами хозяйственного характера все чаще и чаще наведываться на ферму, прячущуюся за рощей в глубине ложбины? Сквайр вынужден был дать обещание вступить в общину Плимутских Братьев. Он дает также слово никогда не играть больше на скачках, после чего Фанни Эллиот соглашается стать миссис Барфилд. Честолюбивые члены барфилдского семейства объявляют этот брак мезальянсом, по более рассудительные и менее строгие судьи находят, что молодые чрезвычайно подходят друг другу, ибо еще живы в памяти те времена, когда три поколения назад семейство Барфилдов содержало платные конюшни и лишь при покойном сквайре поднялось до уровня местной знати; следовательно, утверждают завистники, эта семейка теперь просто возвращается туда, откуда пришла.

Первое время сквайр оставался верен своему слову. Скаковые лошади исчезли из конюшен Вудвью. И лишь после того, как жена родила ему двоих детей, он записал одного из своих жеребцов на стипл-чез. А затем, уже в самом непродолжительном времени, скаковая конюшня Вудвью снова заработала на полный ход. Были пролиты слезы, в доме на какой-то период воцарился разлад, но время заставляет всех нас идти на уступки. Миссис Барфилд перестала удерживать мужа от скачек, он же, со своей стороны, не делал больше попыток охладить ее религиозный пыл. Она могла посещать молитвенные собрания всякий раз, когда этого жаждала ее душа, и могла читать Евангелие столько, сколько ей заблагорассудится.

Мало-помалу у миссис Барфилд вошло в обычай каждое воскресенье после полудня собирать всю женскую прислугу на полчаса в библиотеке и рассказывать им о жизни Христа. Худощавое, продолговатое лицо ее светилось добротой, рыжеватые волосы с поредевшим пробором были гладко зачесаны на висках, как на старинных гравюрах, и хотя ей уже далеко перевалило за сорок, стан ее все еще был девически строен. Эстер инстинктивно почувствовала, что душа хозяйки в религиозно-нравственном отношении сродни ее душе, и если, произнося слова молитвы, они встречались глазами, она читала в ответном взгляде признание этого сродства. В такие минуты Эстер ощущала прилив счастья и знала, что она уже не одинока — рука об руку со своей хозяйкой она вступала в блаженную обитель духа господня. Когда Эстер смотрела на миссис Барфилд, в памяти ее всплывали картины ее благочестивого детства: она снова видела себя в старой антикварной лавке, в атмосфере истой религиозности, снова слышала прекрасные и возвышенные слова молитв, под звуки которых она росла. И она легко, без смущения отвечала на вопросы хозяйки и заслуживала ее похвалы своим знанием Священного писания. Но когда служанки приступили однажды к чтению глав из Нового завета, она поняла, что ей не удастся сохранить свою тайну. Вот уже Сара прочла положенное ей, и миссис Барфилд растолковала, что было непонятного, и теперь начала читать Маргарет. Эстер слушала ее чтение и думала: нельзя ли ей сказаться больной и уйти? Но пока она в растерянности не знала, на что решиться, миссис Барфилд предложила ей читать дальше после Маргарет. Уличенная в своем невежестве, она потупилась, сгорая от стыда, и, когда миссис Барфилд снова попросила ее продолжить чтение, отрицательно покачала головой.

— Вы не умеете читать, Эстер? — услышала она мягкий голос хозяйки, и при звуках этого ласкового голоса все накопившееся на дне души вырвалось наружу, и, уже не владея больше собой, Эстер горько разрыдалась. Она почувствовала себя очень одинокой в своем горе, все вокруг померкло для нее, но хозяйка, взяв ее за руку, вывела из комнаты, и прикосновение этой нежной руки вознаградило девушку за обидное хихиканье, раздавшееся за ее спиной, когда за ними закрывалась дверь. Заставить Эстер рассказать о себе было не так-то легко; из первых же произнесенных ею фраз стало ясно, что в двух словах не передашь всего, что она пережила. Миссис Барфилд тотчас решила взяться за дело, отпустила прислугу, возвратилась вдвоем с Эстер в библиотеку, и в этой залитой мягким светом комнате среди полупустых книжных шкафов, маленьких зеленых кушеток и клеток с птицами эти две женщины — служанка и хозяйка заключили союз дружбы, оставшийся нерушимым на всю жизнь.

Эстер поведала хозяйке все; какую гору работы наваливает на ее плечи миссис Лэтч и каким насмешкам подвергается она со стороны остальной прислуги из-за своих религиозных привычек. Рассказывая, Эстер невольно упомянула о скачках, и затуманившийся печалью взгляд миссис Барфилд сказал ей без слов, чему приписывает хозяйка дома падение нравственных устоев своей прислуги.

— Я хочу научить вас читать, Эстер. По воскресеньям, после чтения Библии, вы будете оставаться здесь одна со мной еще на полчаса. Читать не трудно, вы скоро научитесь.

И с этого дня каждое воскресенье после полудня миссис Барфилд посвящала полчаса обучению своей судомойки, и эти полчаса стали счастливейшими в жизни Эстер; она ждала их целую неделю и радовалась, что они будут повторяться снова и снова. Однако, наделенная от природы живым умом, Эстер плохо постигала грамоту, несмотря на все свое рвение и прилежание. Миссис Барфилд была озадачена плохими успехами своей ученицы; она приписывала это своей собственной неопытности и тому, что времени на уроки было отведено слишком мало. Но, так или иначе, Эстер никак не удавалось складывать из слогов слова и постигать их смысл. Сколь это ни странно, но всякое печатное слово, казалось, ставило ее в тупик, и значение его ускользало от нее.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава