home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XLIV

Когда Спичка выиграла Приз Цесаревича, обскакав на пять корпусов своих соперников, Уильям лежал в постели и, казалось, был уже при смерти. Он схватил простуду, возвращаясь домой поздно вечером, и теперь кашлял кровью почти беспрестанно. Состояние его было настолько тяжелым, что он равнодушно выслушал добрую весть и лишь потом, немного оживившись, сказал:

— Слишком поздно.

Но когда на Ризу начали ставить десять к одному и стало ясно, что она может принести огромный выигрыш, а по словам Джорнеймена и Стэка, конюшня не сомневалась в ее победе, к Уильяму начала возвращаться жизнь, и он даже заговорил о том, чтобы перестраховаться еще на одну лошадь.

— Если я получу девять или хотя бы восемь к одному, тебе хоть что-нибудь да останется.

Но доверить Стэку или Джорнеймену сделать за него ставку он не пожелал; надо нанять извозчика, поеду сам, сказал он.

— Ну, в таком случае — выиграет лошадь или проиграет, для него уже мало что изменится, — заявил доктор. — Ему надо немедленно лечь в больницу — вот самое разумное, что он может сделать. Там в палате все время поддерживается ровная температура, и он получит уход, который нельзя обеспечить дома.

Но Уильяму не хотелось ложиться в больницу; он считал, что это будет дурным предзнаменованием. Если он это сделает, то Риза нипочем не выиграет, — так ему казалось.

— Ляжет он в больницу или не ляжет — как это может повлиять на успех лошади на предстоящих скачках? — возмущался доктор, — Окно у вас плотно не затворяется, из-под двери дует, а если вы устраните сквозняк, в комнате станет невыносимо душно. Вы же хотите поехать полечиться, а перед поездкой вам необходимо хорошенько отдохнуть недельки две.

Уильям дал себя уговорить, его увезли в больницу, а Эстер осталась дома — ждать решающего дня. Теперь, когда умирающего мужа не было возле нее, ей нечем было занять себя, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, и они жгли ей мозг. Победит ли Риза? Этот вопрос не покидал ее ни на мгновение. Она видела перед собой стройных, похожих издали на борзых, лошадей; они рисовались ей совершенно такими, как в Эпсоме, когда она смотрела на них поверх моря голов и шляп, и она даже спрашивала себя: какая из них Риза — та караковая лошадка, первой прискакавшая к финишному столбу, или гнедая, которая приплелась последней? Минутами ей казалось, что она сходит с ума; в голове у нее словно раскалывалось что-то, рвалось на части, как кусок миткаля…

Тогда она пошла проведать сына. Ему шел уже шестнадцатый год; это был высокий, крепкий юноша, нисколько, по счастью, не утративший своей детской привязанности к матери. Сердце Эстер преисполнилось нежностью. Она полюбовалась на его длинные стройные ноги в желтых чулках, поправила воротник на куртке и, шагая бок о бок с ним, засунула пальцы под его кожаный ремень. По обычаю своей школы, он был без головного убора, и она поцеловала темные непослушные завитки на его курчавом затылке. В детстве волосы у него были совсем светлыми… Тогда она работала по семнадцать часов в сутки, чтобы спасти свое сокровище от голодной смерти. Но он сторицей вознаградил ее за все, что ей пришлось ради него претерпеть.

Она выслушала похвалы учителей — мальчик делал отличные успехи — и прошла вместе с сыном по длинным коридорам и прямоугольникам дворов, радостно прислушиваясь к звуку его голоса, внимая его рассказу о школьных товарищах и занятиях. Она должна жить ради него, даже если жизнь ей опостылела. Да, благодарение небу, у нее есть ее ненаглядный сыночек, и какое бы горе ни ждало ее впереди, ради сына она стерпит все. Джекки знал, что его отец болен, но мать ни словом не обмолвилась о том, как близок роковой конец. Врожденное душевное благородство Эстер подсказывало ей, что она не должна преждевременно омрачать жизнь этого юного существа столь страшной вестью, и хотя для нее самой было бы несказанным облегчением поделиться с ним своим горем, она все же проглотила слезы и заставила себя мужественно нести свой крест в одиночестве, не перекладывая его тяжести на плечи сына.

Всякий день, когда в больницу допускались посетители, она появлялась там с последним скаковым листком в руках.

— Риза десять к одному, — читал Уильям вслух.

Ставки на эту кобылу снова поднялись, и Уильям вопросительно и с надеждой поглядел на жену.

— Сдается мне, она должна выиграть, — сказал он, приподнимаясь в своем плетеном кресле.

— Будем надеяться, дорогой, — пробормотала Эстер, поправляя ему подушки.

Два дня спустя на кобылу ставили тринадцать к одному, а потом даже восемнадцать к одному, после чего ставки снова упали до двенадцати к одному. Эти колебания показывали, что не все идет гладко, и Уильям начал терять надежду. Но на следующий день на кобылу опять поставили кучу денег, а потом еще раз ставки возвратились к прежнему — десять к одному. Когда ставки стабилизировались, у Уильяма снова возродилась надежда, и лицо его просветлело. Один из больных, проходя по коридору и увидав на коленях у него листки «Спортсмена», спросил, не играет ли он на скачках. Уильям ответил утвердительно и добавил, что сможет поехать в Египет, если Риза придет первой.

— У кого есть деньги, те могут покупать себе здоровье, как и все прочее. Мы все могли бы поправиться, будь у нас возможность выбраться отсюда куда-нибудь.

Уильям рассказал своему собеседнику, какую сумму он может выиграть.

— Ну, с такими деньгами как не поправиться. Вы говорите, что на кобылу ставят десять к одному? Поставишь двадцать, возьмешь двести? Может, и мне раздобыть деньжат? Продать дом, что ли?

Однако, прежде чем ему удалось раздобыть денег, ставки на кобылу снова изменились, стали восемнадцать к одному, и он сказал:

— Эта кобыла не выиграет. Моей жене не придется вытряхиваться из дома. Нет, уж кто попал сюда, тому счастья не видать.

В день скачек Эстер бродила по улицам, словно потерянная, бесцельно разглядывая прохожих, прислушиваясь к спорам извозчиков с возницами омнибусов. Но временами мысли ее прояснялись, и тогда в душе пробуждалась холодная уверенность в том, что Риза не выиграет скачки. Если бы она выиграла, они имели бы две тысячи пятьсот фунтов и могли бы поехать в Египет. Но поверить в возможность такой удачи Эстер не могла; ей представлялось куда более вероятным, что лошадь не выиграет и Уильям умрет, а ей самой придется еще раз вступить в единоборство с жизнью. Все эти дни она пыталась молиться, чтобы господь послал Ризе победу, хотя понимала, что возносить такие мольбы грех. Но что-то она должна была делать, иначе, казалось ей, у нее разорвется сердце. И она верила, что бог простит ей этот грех. И все же теперь, когда настал день скачек, в душе у нее не было веры в то, что бог исполнит ее просьбу. Но и поверить, что Уильям умрет, она тоже не могла. Ум ее был в смятении.

Она заглянула в «Рога и колокольчик», чтобы спросить, который час, и очень удивилась, узнав, что на целых полчаса ошиблась в своих предположениях. Скачки уже начались; копыта Ризы решали сейчас судьбу ее мужа: будет он жить или умрет? Скоро по этим проводам прилетит весть. Провода отчетливо прочерчивали сизую голубизну неба. Какие из них бегут отсюда в Ньюмаркет — эти или те? Какие…

Показалось красное кирпичное здание. Один больной медленно брел по дорожке спиной к Эстер, другой присел на скамейку отдохнуть. Эстер припомнилось, как шестнадцать лет назад больные так же бродили здесь по дорожкам и так же устилали землю осенние листья… «Когда же появится первый мальчишка-газетчик», — без всякой связи с предыдущей всплыла в ее голове мысль, Уильяма в саду не было. Он там, наверху, за этими окнами. Бедняга! Она ясно увидела, как он сидит за одним из окон и, быть может, поглядывает, не идет ли она. Но ей нет смысла подыматься к нему, пока она не узнает, как прошли скачки. Надо дождаться газеты. Она принялась бродить возле больницы, прислушиваясь, не раздастся ли крик газетчика. Напряженное ожидание заставляло ее время от времени принимать какие-то доносившиеся с улицы возгласы за роковой крик: «Победитель скачки! Победитель! Победитель!» Еще несколько минут, и этот крик разлетится по всему городу. Эстер прибавила шагу. Нет, опять не то. Внезапно этот возглас прозвучал у нее за спиной. Она поспешила за мальчишкой-газетчиком, но ей не удалось его догнать. Повернув обратно, она увидела другого. Она дала ему полпенни и взяла газету. И только тут сообразила, что надо было спросить мальчишку, какая же лошадь выиграла. Но мальчишка не слушал ее, он уже перебежал через дорогу и продавал газету мужчинам, вышедшим из пивной. Эстер направилась к больнице, вошла в ворота. Не может она дать Уильяму газету и ждать, пока он прочтет ей, что там написано. Если весть дурная, это может его убить. Она сначала должна узнать все сама, чтобы, взглянув ей в лицо, он уже приготовился к худшему. Она протянула газету привратнику и попросила прочесть ей вслух.

— Ежевика, Козырной Король, Юное Упование, — прочел привратник.

— А Риза не выиграла? Вы хорошо посмотрели?

— Конечно, хорошо! Вот же тут, читайте.

— Я не умею читать, — сказала Эстер и отвернулась.

Неудача оглушила ее; все окружающее вдруг потеряло реальность, она стояла в растерянности, не зная, на что решиться, и несколько раз повторила про себя: «Ничего же не поделаешь, надо подняться наверх и сказать ему, что же я еще могу…»

Лестница была крутая, и Эстер поднималась по ней медленно; на первой площадке она остановилась и поглядела в окно. Какое-то жалкое создание с впалой грудью с трудом тащилось по лестнице позади нее, останавливаясь почти на каждой ступеньке; в пустынном лестничном пролете гулко отдавался сухой кашель.

«Обычно они кашляют не так громко», — пронеслось у Эстер в голове, и она стала думать о том, как сообщить Уильяму злую весть. «Ему так хотелось дожить до того дня, когда Джекки станет на ноги. Он ведь надеялся, что мы всей семьей сможем поехать в Египет и он там совсем поправится, — ведь там так много солнца. А теперь он уж, конечно, настроится на то, чтобы помереть в ноябре, когда начнутся туманы». В голове у нее почему-то все внезапно прояснилось, и она была удивлена, заметив, как четко и бесстрастно работает ее мысль, но, когда она свернула на последнюю площадку лестницы, все вдруг перевернулось в ее душе. Нет, она не сможет сообщить ему эту весть! Это слишком жестоко. Она остановилась, пропуская мимо себя больных, и, оставшись наконец совсем одна на площадке, поглядела в темный провал. Она почувствовала, что ее тянет броситься туда, вниз. Все, что угодно, лишь бы избежать того, что ей предстояло сделать! Но она быстро поборола приступ малодушия и твердо зашагала по коридору. Длинный этот коридор, казалось, вел через все здание, пол и панели были здесь из такого же натертого до блеска темного дерева, как и перила лестницы. Вдоль стен стояла скамейки, и в плетеных креслах, стоявших в оконных нишах, лежали исхудалые люди с изможденными лицами. В коридор выходили двери больничных палат — каждая на шесть-семь коек. Все двери стояли настежь, и когда она проходила мимо одной из палат, ей невольно бросился в глаза мальчик, сидевший на постели. Волосы у мальчика были коротко острижены, и Эстер увидела бледный череп, бледную маску лица и жуткий своей отрешенностью взгляд.

В конце коридора было окно, и Уильям сидел возле него и читал книгу. Он первый заметил Эстер, а она, увидав его, невольно приостановилась. В руке у нее была газета, и, сделав еще шаг, она поняла, что он уже обо всем догадался по ее лицу.

— Она, значит, не выиграла, — сказал он.

— Да, милый, она не выиграла. На этот раз нам не повезло. В следующий раз…

— Следующего раза не будет, по крайней мере, для меня. Когда начнутся скачки, я буду уже далеко. Ноябрьские туманы сделают свое дело. Я это чувствую.

Теперь у меня вся надежда на то, что хоть недолго ждать. Всегда лучше знать правду и приготовиться к худшему. Со мной, значит, все кончено, так ведь? Спасенья, значит, нет, и теперь, когда начнутся скачки, я уже буду гнить в земле. Больше мне не поставить ни на одну лошадку и не принять ни одной ставки. Как все-таки странно! Эх, если бы только эта кобыла выиграла!.. Я так и знал, черт побери, что она не выиграет, если я заберусь в эту больницу.

Потом, заметив страдальческое выражение ее лица, он сказал:

— Нет, верно, ничего бы не изменилось. Видно, так суждено, и чему быть, того не миновать. Мне пришло время сойти в могилу, и я все время знал, что так оно и будет. Египет все равно не помог бы мне. Я никогда, сказать по чести, в это не верил — пустые всё были надежды. Ты думаешь, я неправду говорю? А вот взгляни сюда, знаешь, что это за книга? Это Библия. Теперь ты видишь — я давно знал, что моя песенка спета. Я знал — не могу тебе объяснить почему, но только я знал, — что Риза не выиграет… Это ведь всегда как-то знаешь наперед. Даже когда я ставил на эту кобылу, у меня не было в нее той веры, как бывало прежде с другими лошадьми. И с каждым днем это чувство росло. Почему-то мне казалось, что счастью не бывать, и сегодня я уже ясно почувствовал — все пошло прахом, и попросил, чтобы мне дали эту книгу… Какие прекрасные тут есть мысли.

— Да, конечно, конечно, Билл. Вот увидишь, тебе никогда не надоест читать ее.

— Просто удивительно, какое утешение она дает. Послушай, я тебе почитаю… Не правда ли, как хорошо сказано? Какие чудесные слова!

— Правда. Я всегда знала, что ты когда-нибудь обратишься к господу.

— Боюсь, что я жил неправедно. Я не хотел тебя слушать, когда ты, бывало, толковала мне о том, сколько зла приносит всем этим беднякам, которые приходили к нам в пивную, игра на скачках. Взять хоть Сару. Верно, она уже вышла из тюрьмы? Ты ее ни разу не видела?

— Нет, ни разу.

— А потом еще Кетли.

— Перестань, Билл, не нужно об этом думать. Если ты от души раскаялся, господь тебя простит.

— Ты думаешь, он простит?.. А сколько, может быть, еще людей погибло, о которых мы ничего не знаем? А я никогда тебя не слушал. Я был упрям, а теперь вдруг все понял. У меня открылись глаза. Эти благочестивые люди, которые затеяли против нас дело, они знали, что добиваются правды. Я им всем прощаю.

Уильям закашлялся, беседа оборвалась, и из коридора, словно эхо, донесся кашель других больных. Кашляли мужчины, лежавшие в больших плетеных креслах; кашляло несчастное скелетоподобное создание с впалыми щеками, ввалившимися глазами и жидкой бородкой, присевшее на скамейку у стены; кашлял высокий белый как лунь старик. Он сидел неподалеку от Эстер и Уильяма и прилежно трудился, сплетая коврик.

— Когда я его обрежу, он будет выглядеть еще лучше, — сказал старик сиделке, которая похвалила его работу. — Да, тогда он будет еще лучше.

Из палат тоже доносился кашель, и Эстер вспомнился испугавший ее мальчик, прямо и неподвижно сидевший на своей койке; она снова увидела бледное восковое лицо и остановившийся взгляд, устремленный в пустоту. Уильям опять закашлялся, и они молча поглядели друг на друга. Каждому из них хотелось что-то сказать, но они не находили слов. Уильям заговорил первым:

— Я вот тебе сказал, что у меня не было той веры в Ризу, какая бывает, когда ставишь на лошадь, которая должна выиграть. Она пришла второй? Если так, то здорово же мне не везет. Дай-ка взгляну.

Эстер протянула ему газету.

— Ежевика — выдача пятьдесят к одному, а на нее дай бог если один из сотни поставил. Козырной Король — тоже не из фаворитов. Юное Упование — чистейший аутсайдер. Какой день для букмекеров!

— Ты не должен больше думать об этом, — сказала Эстер. — У тебя же есть Библия. Она тебе лучше поможет.

— И как это я не подумал об Ежевике… Я бы мог получить сто к одному, если бы поставил в дубле — связал Спичку с Ежевикой.

— Зачем терзаться тем, чего не воротишь? Нам надо подумать о будущем.

— Если бы я мог перестраховаться, когда делал эту ставку, ты получила бы хоть что-нибудь для начала, а теперь, после уплаты долгов, у тебя в наличии едва ли останется пять фунтов… Не могу я об этом не думать. Ты была мне хорошей женой, а я был тебе плохим мужем.

— Ты не должен так говорить, Билл. Постарайся обратить свою душу к богу. Думай о нем, а он позаботится о нас, когда тебя с нами не будет. Меня никогда не покидала вера в него. И он меня не покинет.

Глаза ее были сухи. А душа, казалось, окаменела. Они поговорили еще немного, и посетителям пришло время покинуть больницу. И лишь когда Эстер вышла на Фулхем-роуд, по щекам ее покатились слезы. Они становились все обильней и обильней, словно дождь после долгой засухи. И весь мир исчез для нее за этой пеленой слез. Горе сразило Эстер, и она, обессилев, прислонилась к какой-то решетке. Прохожие оборачивались и поглядывали на нее с любопытством.


XLIII | Эстер Уотерс | cледующая глава