home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XLI

Магистрат, как и следовало ожидать, направил дело в суд, и тридцать фунтов, которые Уильям пообещал Эстер, пошли на гонорар адвокату. Поначалу появилась кое-какая надежда, что доказать виновность Сары не представится возможным, но в ходе дела возникли новые улики ее причастности к исчезновению блюда, и в конце концов защита пришла к решению, что обвиняемой лучше не упорствовать и признать себя виновной. С этой минуты все усилия адвоката были направлены на то, чтобы добиться не слишком сурового приговора. Защита вызвала в суд Эстер и Уильяма, которые должны были засвидетельствовать безупречное поведение обвиняемой; защита долго распространялась о дурном влиянии, оказанном на подсудимую, и настойчиво упирала на то, что украсть блюдо, в сущности, никак не входило в ее намерения. Соблазненная посулами, она позволила уговорить себя заложить блюдо лишь для того, чтобы сделать ставку на лошадь, которая, как ее заверили, не могла не взять приза. Если бы лошадь действительно выиграла скачку, блюдо было бы выкуплено и водворено на положенное ему место в доме его обладателя, а подсудимая получила бы возможность выйти замуж. Впрочем, вполне вероятно, что этот брак, к которому так стремилась подсудимая, обернулся бы для нее еще большей бедой, чем имеющая место судебная процедура. У защиты не хватает слов, чтобы заклеймить безнравственное поведение человека, заставившего несчастную девушку рискнуть своей свободой ради его низких целей, а затем трусливо покинувшего ее в бедственный час. Защита призывала принять во внимание доверчивую натуру подсудимой, которая не только согласилась отдать в заклад блюдо своих хозяев, поддавшись подстрекательству подлого соблазнителя, но была к тому же настолько легковерна, что оставила ему на сохранение квитанцию. Так рассказывает об этом сама подсудимая, и защита утверждает, что это звучит вполне правдоподобно. Это очень печальная, но вместе с тем и очень трогательная история — история наивной, доверчивой и бесхитростной души, и защита надеется, что, приняв во внимание безупречную характеристику, которую дают подсудимой свидетели. Его Милость найдет для нее смягчающие вину обстоятельства.

Его Милость, любовные интрижки которого затянулись более чем на полвека, а азартная игра на скачках постоянно привлекала к себе внимание молвы, поджал старческие губы и уставил мертвенный взгляд остекленелых глаз на подсудимую. К его крайнему сожалению, заявил он, характер подсудимой представляется ему в несколько ином свете, нежели его ученому коллеге. Полиция приложила немало усилий к тому, чтобы установить личность некоего Ивенса, который, по словам подсудимой, является главным виновником содеянного преступления. Однако все усилия полиции оказались тщетными. Тем не менее полиции удалось напасть на след некоего Ивенса, который, вне всякого сомнения, действительно существует и едва ли может считаться завсегдатаем великосветских салонов. По залу прокатился небольшой смешок; ученый коллега с довольным видом оправил свою мантию и слегка наклонился вперед, дабы не пропустить ни слова. Можно было ожидать, что Его Милость блеснет юмором, а подсудимая отделается легким приговором. Однако угрюмая усмешка внезапно приобрела зловещий оттенок, и стало ясно, что Его Милость решил нагнать страху на всех нарушителей закона. Его Милость привлек внимание к тому обстоятельству, что, как было установлено на предварительном следствии, подсудимая в течение довольно долгого времени состояла в сожительстве с упомянутым Ивенсом, и в этот период им было совершено несколько краж; правда, прямых доказательств того, что подсудимая была замешана в этих кражах, нет. Подсудимая оставила Ивенса и устроилась на работу к своим теперешним хозяевам. Когда рекомендации, полученные ею от прежних хозяев, подверглись рассмотрению, подсудимая, утаив свое сожительство с упомянутым Ивенсом, заявила, что находилась в услужении в семье Лэтча, владельца пивной, дававшего здесь показания в ее пользу. Полиции стало также известно, что Ивенс был частым посетителем пивного заведения «Королевская голова», принадлежащего Лэтчам, и представляется вполне вероятным, что именно там подсудимая и свела знакомство с Ивенсом. Подсудимая, нанимаясь на работу, сослалась на Лэтчей, подтвердивших ее ложные показания, что она якобы прожила у них год, в то время как в действительности она состояла в это время в незаконном сожительстве с известным вором. Тут Его Милость разразился весьма суровой филиппикой против тех, кто, попустительствуя далеко не безупречным в моральном отношении лицам, помогает им устраиваться в услужение путем обмана, — явление, ставшее довольно обыденным и таящее в себе большую опасность для общества, опасность, от которой обществу следует всемерно себя оградить.

Далее Его Милость позволил себе заметить, что блюдо, как утверждают, было заложено, однако не имеется никаких доказательств того, что это соответствует истине, ибо закладную квитанцию подсудимая, по ее собственным словам, отдала все тому же Ивенсу. Она не может даже указать, где именно был произведен заклад, и утверждает только, что отправилась вместе с упомянутым Ивенсом в Уайтчепел и заложила блюдо где-то на Майл-энд-роуд. Однако она не помнит ни номера дома, в котором помещается контора ростовщика, ни каких-либо его примет, — единственное сделанное ею показание сводится к тому, что это находится где-то на Майл-энд-роуд. Все лавки ростовщиков на Майл-энд-роуд были проверены, но блюда, отвечающего описаниям украденного, обнаружить не удалось.

Ученый коллега пытался внушить мысль, что поступок этот был в некотором роде непредумышленным, что подсудимая действовала под влиянием мимолетного, но неодолимого соблазна. Ученый коллега взял на себя труд окутать это преступление некой романтической дымкой, он приписывал эту кражу страстному желанию подсудимой выйти замуж. Однако, заявил Его Милость, он не усматривает столь полного отсутствия корысти в действиях подсудимой. Нет никаких оснований предполагать, что у подсудимой вообще имелись какие-либо основания помышлять о браке; преступление явилось результатом не стремления к браку, а результатом порочной животной страсти. Что же касается утверждения, будто преступление было совершено непредумышленно, достаточно указать на то, что оно было совершено с весьма определенной целью и выполнено в сообщничестве с закоренелым вором.

— Остается еще одно обстоятельство, к которому я хотел бы привлечь ваше внимание: это утверждение, что подсудимая не имела намерения украсть блюдо, а хотела лишь получить под залог его деньги, дабы иметь возможность вместе со своим сообщником поставить их на лошадь, которая, по их мнению, была… — Тут Его Милость чуть было не обмолвился сочным словечком из скакового жаргона, однако вовремя спохватился и продолжал — …была… была… которая, по их мнению, имела шансы выйти победителем. Насколько я понимаю, речь идет о розыгрыше приза, носящего название Приза Цесаревича, а кличка лошади, если память мне не изменяет (Его Милость потерял на Бене Джонсоне триста фунтов), — Бен Джонсон (тут Его Милость немного порылся в бумагах), да, правильно, я не ошибся… Кличка лошади — Бен Джонсон. Исходя из этого, мой ученый собрат предполагает, что, если бы лошадь выиграла скачку, блюдо было бы выкуплено и водворено на свое место на полке буфета в кладовой. Позволю себе заметить, что это не более как гипотеза. Выигранные деньги с таким же успехом могли быть использованы для дальнейшей игры на скачках. Признаться, я не вижу никаких причин уменьшать меру ответственности подсудимой на основании того, что она совершила свое преступление, дабы иметь возможность играть на скачках. По правде говоря, на мой взгляд, это лишь усугубляет ее вину. Этот порок получает все большее распространение среди малоимущих слоев населения, и я полагаю, что закон отнюдь не должен потворствовать этому злу, а, наоборот, должен пресекать его, должен приложить все усилия к тому, чтобы его искоренить. Лично я совершенно не в состоянии усмотреть какого-либо элемента романтики в этом пороке. В его основе лежит стремление разбогатеть, не прилагая к этому труда, другими словами — даром; труд, приложенный в прошлом или прилагаемый в настоящем, — вот естественный источник богатства, и всякое богатство, приобретенное без труда, всегда в какой-то мере является преступлением против общества. Нищета, безделье, отчаяние — все эти пороки произрастают на почве азартных игр так же закономерно и в таком же изобилии, как сорняки на пустыре. А пьянство, в свою очередь, является надежнейшим сподвижником азарта.

Тут Его Милость почувствовал, что у него пересохло в горле, и это напомнило ему о пинте превосходного клярета, которую он привык выпивать за завтраком, и мысль эта тут же вдохновила его на не менее превосходную обличительную речь, направленную против пива и спиртных напитков как источника всех зол. А крупный проигрыш Его Милости по вине лошади, клички которой ему никак не удавалось припомнить, помог ему с большой силой и убедительностью развить свою теорию взаимосвязи азартных игр и пьянства, обоюдно поддерживающих и укрепляющих друг друга. Когда известие о том, что Бен Джонсон проиграл скачку, дошло до ушей Его Милости, он выпил две кварты шампанского, и воспоминание об этом обстоятельстве послужило материалом для чрезвычайно красочного описания упадка духа, возникающего в результате крупного проигрыша, порождающего, естественно, стремление найти забвение в алкоголе. Пьянство и азартные игры — социальное зло, и оно растет. Однако оно вполне поддается искоренению — для этого требуется лишь твердое законодательство. Далеко не первый процесс такого рода слушается сейчас в этом суде, подобных случаев много. Но данный процесс чрезвычайно типичен, ибо в нем нашли отражение все наиболее яркие черты того порока, который побудил Его Милость уделить ему так необычно много своего времени. Преступления, подобные этому, все учащаются, и если они будут учащаться и дальше, для пресечения их должен быть введен более строгий закон. Но даже в рамках ныне действующего законодательства все букмекерские конторы и питейные дома, где принимаются ставки на лошадей, существуют нелегально, и прямой долг полиции принять меры к тому, чтобы накрыть нарушителей закона с поличным и привлечь их к ответственности. Тут Его Милость кинул взгляд на дрожащую от страха женщину за барьером и приговорил ее к полутора годам каторжных работ, после чего, собрав лежавшие перед ним бумаги, тотчас раз и навсегда выкинул ее из своей памяти.

Суд удалился на обеденный перерыв; Эстер и Уильям протолкались сквозь толпу адвокатов и секретарей. Первые минуты протекли в молчании. Уильяма задело за живое замечание Его Милости по поводу питейных домов и мера, предложенная им полиции, — усилить бдительность и не оставить камня на камне, но положить конец этому проклятью и бичу неимущих классов. Старая, как мир, история: для богатых — один закон, для бедняков — другой.

Уильям не пытался вникать в этот вопрос глубже; ему казалось, что на судебном разбирательстве проблема была исчерпана до конца; вспоминая слова этого судьи-фарисея, он думал о том, как трудно ему будет укрыться от глаз закона. А если его накроют, то придется платить сто фунтов штрафа, и к тому же можно потерять патент. Что же тогда делать? Он таил свой страх про себя, не признавался в нем Эстер. Она пообещала не заводить больше разговора о скачках, но мнения своего не изменила. Она была из тех упрямых натур, что лучше умрут, чем откажутся от своих взглядов. Вместе с тем ему очень хотелось узнать, что думает она по поводу речи, которую произнес Его Милость. Небось она сейчас снова и снова перебирает его слова в уме.

Однако Уильям ошибался. Перед глазами Эстер стоял образ худой, измученной Сары. Она думала о той жалкой похлебке, которая станет теперь ее каждодневной пищей, о дощатых нарах, на которых она будет спать, и о том, какая горькая участь ее ждет, когда она выйдет из тюрьмы.

Был яркий зимний день. Служащие из Сити в теплых, застегнутых на все пуговицы пальто спешили каждый по своим делам; в пронизанном ветром небе стайка голубей кружилась над рядами телеграфной проволоки. На Флит-стрит группы репортеров разбредались по многочисленным закусочным, буфетам и кафе. Их торопливая подвижность выделяла их из толпы, и Эстер бросилось в глаза, каким медлительным выглядит Уильям по сравнению с ними и как свободно болтается на нем одежда. А холодный воздух уже щекотал ему легкие, вызывая кашель, и Эстер попросила его застегнуть пальто. Они вышли на Стрэнд, прошли мимо закусочной, из которой на них повеяло аппетитным запахом, и Уильям сказал:

— Я вроде немного проголодался, а ты? Может, пообедаем здесь?

— Глянь-ка, это не жена старика Джона? — спросила Эстер.

— Ну да, она и есть, — сказал Уильям, — Хорошо, что этот малый как раз давал ей шиллинг, и она нас не заметила… Боже милостивый, вот уже до чего они докатились! Видала ты когда-нибудь такие лохмотья? А нога-то — как бревно и в одном рваном чулке, без башмака. Не гляди на нее, все равно ее не пустят с нами в закусочную.

Они съели свой обед в полном молчании. Это было печальное утро, и при виде нищенских отрепьев миссис Рэндел душа Эстер исполнилась мрачных предчувствий. Шумная многолюдность закусочной лишь помогала углубляться в свои мысли, и Эстер, словно со стороны, увидела себя в беспощадном потоке жизни. Испуг охватил ее. Так в поле, под темным грозовым небом, животные со страхом ждут приближения бури. Ей внезапно припомнилась миссис Барфилд, и она отчетливо услышала ее голос, предостерегающий против игры на скачках, сулящей неисчислимые беды. Где-то она сейчас? Доведется ли им встретиться когда-нибудь? Мистер Барфилд скончался, мисс Мэри по слабости здоровья вынуждена выезжать за границу, прежняя жизнь ушла и никогда не вернется. Слова миссис Барфилд неожиданно пришли ей на ум. Она никогда не понимала их до конца, но и забыть тоже не могла; они звучали в ее ушах на протяжении всей ее жизни; «Дитя мое, — говорила миссис Барфилд, — я на двадцать с лишним лет старше вас, и, поверьте мне, годы пролетают, как краткий сон. Жизнь — ничто. Мы должны думать о том, что ждет нас за гробом».

— Выше голову, старуха! Полтора года — это, конечно, не шутка, но жизнь-то еще впереди. Сара выдержит. А когда она выйдет из тюрьмы, мы поглядим, что можно для нее сделать.

Эстер вздрогнула, выведенная из задумчивости словами Уильяма. Она рассеянно на него поглядела, и он понял, что мысли ее витали где-то далеко.

— А я думал, ты это из-за Сары так расстроилась.

— Нет, — сказала Эстер, — Я думала не о Саре.

Уильям нахмурился, лицо его помрачнело. Он готов был голову прозакласть, что Эстер думает сейчас о том, какое это зло — игра на скачках. Терпенья ж нет, когда жена все время терзается из-за того, чего никак нельзя изменить.

Уильям расплатился, они вышли, остановили проезжавший мимо омнибус, а от Пиккадилли до дома решили пройтись пешком, и первый, кого они увидели, войдя в пивную, был старик Джон. Он сидел в углу на высоком табурете в совершенно пустом зале. Мертвенно-серое лицо его понуро клонилось на ветхий, ненакрахмаленный пластрон сорочки, остатки рваного шарфа были дважды обмотаны вокруг худой, морщинистой шеи и завязаны причудливым узлом, вышедшим из моды полвека назад; на нем были грязные, рваные и кое-как залатанные брюки неопределенного цвета и стоптанные башмаки; позеленевший от времени сюртук, мятый, рваный и ставший непомерно большим для его исхудалого тела, болтался на костлявых плечах. Видно было, что старик очень ослаб, и взгляд его слезящихся глаз был тускл и лишен выражения.

— Полтора года. Суровый приговор, черт побери, для первой-то судимости, — сказал Уильям.

— Вот завернул на минутку, а Чарльз говорит: они сейчас вернутся. Только вы что-то задержались.

— Мы зашли немного перекусить. Вы слышали, что я сказал: ей дали полтора года.

— Кому дали полтора года?

— Саре.

— Ах, Саре. Ее сегодня судили. Значит, ей дали полтора года?

— Да что это с вами? Спите вы, что ли? Ну-ка, встряхнитесь. Что дать вам выпить?

— Стакан молока, если у вас найдется.

— Стакан молока? Вы нездоровы, старина?

— Да, что-то неможется. Правду сказать, помираю с голоду.

— Вон оно что!.. Тогда пойдем в гостиную, и мы вас накормим. Чего ж вы сразу не сказали?

— Не очень-то это приятно говорить.

Уильям повел старика в гостиную, усадил на стул.

— Не хотелось признаваться, что туго пришлось? С чего это вдруг? Вы же всегда запросто заглядывали ко мне, когда вам нужно было раздобыть полфунта.

— Чтобы поставить на лошадь — это другое дело. А просить, чтоб тебя накормили, не так-то легко… Извините, мне трудно говорить, ослаб…

Когда старик Джон поел, Уильям стал расспрашивать его, почему у него так пошатнулись дела.

— До черта не везло мне последнее время, никак не попадал на победителя, на какую бы лошадь ни поставил. Ставил на лошадей, которые на пробном галопе показывали рекордное время при двух лишних стоунах на спине, и, представь, стоило мне на них поставить, как они оставались за столбом. Сколько полкрон потерял я на первых фаворитах, и не счесть. Тогда я начал ставить на вторых фаворитов, так вместо них стали приходить либо первые фавориты, либо аутсайдеры. Какие бы секреты ни выведывал Стэк, какие бы знамения ни являлись Кетли — все было ни к чему, если ставку делал я. Нет уж, когда не везет, так не везет.

— Игроков губят разные их фантазии. Букмекерам лучше — нам не до фантазий. Мы должны придерживаться определенных правил.

Старик Джон продолжал повествовать про свои неудачи. На службе ему тоже не повезло. Из ресторана его уволили ни за что ни про что, с работой он справлялся хорошо.

— Да только старые официанты никому не нужны. Молодые немчики целыми оравами набиваются на работу; ну, и притом еще посетители жаловались, что от меня дурно пахнет. От старой моей одежды, верно, да еще оттого, что дом у нас без всяких удобств, трудно содержать себя в чистоте. Платить три шиллинга шесть пенсов за квартиру нам не по карману, пришлось заложить черный сюртук и жилетку, а без этого, если и подворачивалось местечко, где не так придираются к возрасту, я уже не мог туда сунуться. Вот до чего дело дошло, подумать страшно, и эго после того, как я сорок лет проработал дворецким, получал пятьдесят фунтов в год на всем готовом и красавцы лакеи и мальчишки-ученики были у меня под началом. Да разве я один так. Горькая наша доля. Тебе хорошо, ты вырвался из этого ярма. А меня, надо думать, ждет работный дом. Силенок уже маловато, и…

Голос старика оборвался. Он ни словом не обмолвился о своей жене. Он никогда не любил говорить о ней, как и вообще о своей личной жизни. Разговор перекинулся на Сару. Заговорили о суровости вынесенного ей приговора, и Уильям заметил, что речь судьи заставит насторожиться полицию. Букмекерам станет теперь труднее вести свои дела так, чтобы не попасться.

— Да, что говорить, это для тебя большая неприятность, — сказал старик Джон. — Главное — нужно держать ухо востро с клиентами и не принимать ставок, если нет солидных рекомендаций.

— Или вообще бросить это занятие, — сказала Эстер.

— Бросить это занятие, слыхали! — возмущенно воскликнул Уильям, и краска выступила на его щеках. Он заговорил, распаляясь гневом все больше и больше: — Разве тебе так уж плохо живется в этом доме? Разве ты в чем-нибудь терпишь нужду? Так, может, тебе не следовало бы совать нос в дела мужа? Ходила бы на свои молитвенные собрания и проповедовала там, коли уж такая охота припала.

Уильям на этом не успокоился бы, но раздражение вызвало приступ кашля. Эстер окинула его презрительным взглядом и, не ответив ни слова, ушла в зал.

— А скверный у тебя кашель, — сказал старик Джон.

— Да, — сказал Уильям и выпил воды, стараясь унять кашель. — Очень уж он на нервы действует, надо бы сходить к доктору. А хозяюшка моя, похоже, здорово рассвирепела, а?

Старик Джон промолчал; не в его обычаях было обращать внимания на домашние размолвки, особенно если в них принимали участие женщины — странный народ, всегда остававшийся для него загадкой. Мужчины потолковали еще о речи судьи, обсудили со всех сторон возникшую в результате ее опасность для дела, пороптали на несправедливость закона, не препятствующего богачам играть на скачках и кладущего запрет для бедняков, вспомнили несколько анекдотов к случаю, однако все это никак не помогло им разрешить их затруднения, и когда старик Джон стал прощаться, Уильям в нескольких словах подвел итог беседе:

— Ставки принимать я буду, иначе мне не заработать на хлеб, только теперь придется быть поосторожнее с незнакомыми людьми.

— Если ты твердо возьмешь себе это за правило и не будешь от него отступать, ничего они тебе не сделают — я так считаю, — сказал старик Джон и надел свою засаленную широкополую шляпу, которая была ему непомерно велика. В этой шляпе и в рваном мешковатом сюртуке он являл собой довольно странную фигуру, какую не часто встретишь, проброди по улицам хоть целый день.

«Да, если взять себе это за правило и не отступать от него», — подумал Уильям.

Дела и благие намерения не часто идут рука об руку в полном согласии. Одно всегда стремится свести на нет другое, и тем не менее благие намерения Уильяма несколько месяцев твердо одерживали победу, и он снова и снова упорно отказывался принимать ставки у малознакомых лиц. Однако настал все же день, когда правило, которому он следовал, не оправдало себя. Уильям взял деньги у человека, показавшегося ему вполне благонадежным. Он сделал это под влиянием минуты, но едва рука его опустила в ящик две полкроны, завернутые в бумажку, на которой была написана кличка лошади, как он тут же почувствовал, что ему не следовало этого делать. Он и сам не знал, отчего возникло это ощущение. Просто он вдруг понял, что нельзя было брать деньги у этого высокого, чисто выбритого мужчины, одетого в черный сюртук из тонкого сукна. Но отступать было поздно. Незнакомец выпил кружку пива и тотчас покинул пивную, что само по себе уже выглядело подозрительно.

А три дня спустя вскоре после полудня, в самое горячее время, когда в пивной было полно народу, раздался чей-то крик: «Полиция!» Кто-то бросился к дверям, кто-то начал прятать реестр ставок, но все было уже напрасно. Дом был оцеплен полицией, сержант и констебль приказали всем оставаться на местах. Записали фамилии и адреса, произвели обыск, обнаружили пакетики с деньгами и реестровые книги, после чего всех обязали явиться на Марльборо-стрит.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава