home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

В единственное окно в косом потолке мансарды проник утренний луч солнца и заиграл на обоях с голубыми и белыми цветочками на противоположной стене. На двери висели два пестрых ситцевых платья; стену украшали две картины: вырезанная из иллюстрированного журнала цветная литография — девушка с корзинкой цветов и поблекшая гравюра прошлого столетия. На каминной полке стояли фотографии всего семейства Гейлов в воскресных нарядах и зеленые вазы, которые Сара подарила Маргарет в день ее рождения.

Эстер лежала в полудремоте на низкой узенькой железной кровати, вплотную придвинутой к стене, вся залитая утренним солнцем; широко открытые глаза ее были еще затуманены сном. Она поглядела на часы. Вставать было рано, и она потянулась и уже хотела закинуть руки за голову, но, внезапно вспомнив вчерашний день, опустила их, и лицо ее омрачилось. Вчера она отказалась чистить овощи. Она не стала давать никаких объяснений, и повариха выгнала ее из кухни. Она выбежала за дверь; на миг у нее мелькнула безумная надежда, что она сможет пешком добраться до Лондона. Но на аллее ее догнал Уильям, загородил ей дорогу и принялся ее уговаривать. Она пыталась избавиться от него и, потерпев неудачу, разрыдалась. Уильям был полон сочувствия, и в конце концов она позволила ему повести ее обратно, а он всю дорогу напевал ей в уши, что уладит ее ссору со своей маменькой. Но миссис Лэтч захлопнула дверь кухни перед ее носом, и ей ничего не оставалось, как подняться в отведенную ей каморку. Даже если они оплатят ей проезд до Лондона, что она скажет матери? А как разбушуется отец! Он выгонит ее из дома. А ведь что она такого сделала?.. За что повариха обидела ее?

Натягивая чулки, она подумала, не разбудить ли Маргарет Гейл. Кровать Маргарет стояла в затемненном углу под скосом потолка. Маргарет лежала в неудобной позе, одна рука у нее свесилась с кровати, скуластое лицо было обращено к свету. Ее так трудно было добудиться, что Эстер даже испугалась. Но вот глаза Маргарет открылись, и она поглядела на Эстер, как смотрят спросонок, словно из глубин вечности. Протерев глаза, она спросила:

— Который час?

— Только что шесть пробило.

— Так у нас еще уйма времени. Нам положено спускаться к семи. Ты одевайся пока, а я подожду — для чего мне вставать, мы только будем натыкаться друг на друга. Надо же — засунуть двух девушек в такую каморку! И одно зеркало на двоих, и то с ладошку величиной. А вещи приходится держать под кроватью… У тех господ, где я раньше служила, у меня была красивая комнатка с мраморным умывальником, а на полу — брюссельский ковер. Одного дня здесь бы не пробыла, если бы не… — Девушка усмехнулась и лениво перевернулась на другой бок.

Эстер молчала.

— Ну скажи, можно ли запихивать двух девушек в такую жалкую, грязную конуру? А ты у кого служила раньше?

Эстер ответила, что раньше ей почти не приходилось быть в услужении. Маргарет, поглощенная своими мыслями, не обратила внимания на сдержанность ответа.

— Здесь, в Вудвью, одно только хорошо: еда. Ешь, что хочешь, а если бы не старуха повариха, так нам доставалось бы даже еще больше. Она должна от всего урвать кусочек себе и по утрам обделяет нас, когда раздает бекон. Да, послушай! Ты же разозлила повариху. Тебе надо как-нибудь ее умаслить, если ты хочешь остаться здесь.

— А почему это я должна была приниматься за работу, не переодевшись даже?

— Верно, это она зря так с тобой… Да, она уж всегда заставит судомоек попотеть. А вчера вечером ей и самой пришлось туго — к обеду ждали гостей. Я могла одолжить тебе передник, а платье твое совсем незавидное.

— Если девушка бедна, это еще не причина…

— Да разве я об этом! Бывает, иной раз так прижмет — мне ли этого не знать.

Маргарет затянула корсет на своем пышном стане и шагнула к двери за платьем. Курносая, с большими ясными глазами, она была очень миловидна. Свои рыжеватые волосы более светлого оттенка, чем у Эстер, она зачесывала со лба наверх, стараясь придать удлиненный овал круглому, широкоскулому лицу.

Когда Эстер опустилась на колени, чтобы прочесть молитву, Маргарет, застегивая ботинки, повернулась к окну и, увидев ее, воскликнула:

— Подумать только! По-твоему, от молитв прок есть?

Эстер молча сердито на нее поглядела.

— Мне-то что — молись себе на здоровье, только я бы на твоем месте не стала делать этого перед другими — они подымут тебя на смех, назовут лицемеркой и святошей.

— Ох, Маргарет, неужто они все такие дурные? Мне здесь долго не продержаться, так что не все ли равно, что они обо мне подумают.

Спустившись вниз, они стали отворять окна и двери, чтобы проветрить помещение, после чего Маргарет повела Эстер по комнатам, показала ей, где что лежит, и объяснила, на сколько человек нужно накрыть на стол. Ломтики бекона уже жарились на плите, когда в коридоре раздались громкие голоса, и в комнату ввалилась ватага молодых парней и несколько мужчин постарше. Все они наперебой кричали, чтобы она поторапливалась, — времени у них в обрез!

Эстер понятия не имела, кто они такие, но старалась услужить им, как могла. Наскоро позавтракав, они все ринулись к конюшням. А тут и сам сквайр и его сын Артур вышли во двор. «Старик» — так его здесь все называли — был мужчина среднего роста, в бриджах и гетрах, придававших его толстым ногам совсем уж непомерную толщину. Сын же был узкогрудый, низкорослый, неправдоподобно худой, лицо продолговатое, с острыми чертами. Он тоже был в бриджах и в сапогах с длинными шпорами. Светло-желтые волосы усиливали несколько комическое впечатление, которое производила его внешность, однако стоило ему вскочить в седло, и он разительно менялся. У него была очень красивая гнедая лошадка, слишком тощая, как подумалось Эстер. Некрасивые худые мальчишки тоже оседлали таких же худых, как они сами, лошадей. Сквайр сел на небольшую коренастую серую лошадку. Однако при этом он пристально наблюдал за гнедой и — с не меньшим интересом — за караковой, которая, все время капризно мотала головой, норовя вырвать поводья из рук самого маленького рыжеволосого и веснушчатого паренька.

— Караковый жеребец — это Серебряное Копыто, на нем ездит Демон, а гнедой — это Осенний Лист, на нем — Рыжий, он взял первый приз и на Городских скачках и на Пригородных. Да, вот уж когда мы повеселились! Ведь все ставили, кто сколько мог. Выдача была двадцать к одному, и я выиграла двенадцать шиллингов шесть пенсов. Гровер выиграла тридцать шиллингов. Говорят, Джон — это наш дворецкий — выиграл целое состояние, но он такой скрытный, у него никогда ничего толком не узнаешь… А повариха не ставила ничего; она считает, что игра на скачках — погибель для слуг. Муж-то у нее, говорят, из-за этих самых скачек и попал в беду. Он был управляющим имением у нас здесь при старом хозяине.

И Маргарет принялась рассказывать все, что ей было по этому поводу известно. Покойный мистер Лэтч был управляющим и пользовался полным доверием хозяина, который никогда не спрашивал с него отчета, хотя через руки Лэтча проходили немалые деньги. И вот, вопреки всяким ожиданиям, Отмеченный не выиграл кубка на скачках в Честере, и имение сквайра было взято в опеку. Тут начали рыться в делах и бумагах и обнаружили, что в отчетах мистера Лэтча не всегда сходятся концы с концами. Когда Отмеченный проиграл скачку, это ударило мистера Лэтча по карману так же основательно, как и его хозяина, и, чтобы отдать деньги, взятые в долг под честное слово, мистер Лэтч воспользовался имевшимися в его распоряжении хозяйскими деньгами, надеясь через несколько месяцев вернуть их. Неудача, постигшая хозяина, помешала ему осуществить это намерение. Мистеру Лэтчу угрожало судебное преследование, но делу не был дан ход благодаря вмешательству миссис Лэтч, которая принесла в покрытие долга все свои сбережения и предложила удерживать с нее жалованье на протяжении нескольких лет, пока не будет выплачено все до последнего пенни. Вскоре после этого старик Лэтч скончался, а сквайру снова повезло на скачках, и вся история отошла в область предания, а теперь стала просто легендой семейства Лэтч, но только не для миссис Лэтч, для нее это — незаживающая рана, и, чтобы спасти сына от опасных влияний, которые, как она считает, были причиной гибели его отца, миссис Лэтч отклоняет все предложения мистера Барфилда сделать что-нибудь для Уильяма. Вопреки ее ноле он был обучен верховой езде: рассчитывали, что он станет жокеем, но, к великой радости матери, его высокий рост закрыл для него дорогу к скачкам. Миссис Лэтч пристроила сына на работу в Брайтон — рассыльным в контору. Однако по своему росту и телосложению этот парень, казалось, был рожден для ливреи, и мистер Барфилд так и сказал миссис Лэтч, ранив ее этим в самое сердце. «Почему не могут они оставить моего сына в покое!» — восклицала миссис Лэтч. Ей казалось, что как только на ее сына нацепят это ненавистное одеяние — все эти галуны, пуговицы и прочее, так он тут же будет для нее потерян. Да и не могла она забыть о том, какое положение занимала их семья когда-то.

— Похоже, сегодня утром у них будет пробный галоп, — сказала Маргарет. — Ты заметила — Серебряное Копыто уже вычистили. Рыжий никогда не пропускает ни одного пробного галопа.

— Я что-то не пойму — про что ты? — сказала Эстер. — Это ведь не упряжные лошади? Больно уж они какие-то хилые с виду.

— Что ты, дурочка, упряжные! Ты что, никогда лошадей не видела? Это же скакуны, неужто не понимаешь?

Эстер потупилась и пробормотала что-то себе под нос — Маргарет не разобрала — что.

— Правду сказать, я сама не очень-то понимала в лошадях, когда попала сюда, ну, а здесь ни о чем другом и не говорят. А к слову сказать, — стоит тебе сболтнуть чего лишнего про наши конюшни, и в два счета вылетишь вон. Если тебя буду спрашивать — ты ничего не знаешь. Ведь Джим Стори только из-за этого и лишился места — сболтнул в «Красном льве», что Любимчик захромал на проездке. И как-то это дошло до ушей Старика. Думается мне, мистер Леопольд ему донес, — этот все вызнает. Да, я же хотела рассказать тебе, кто меня научил разбираться малость во всех этих делах. Джим Стори — это был мой дружок, понимаешь? Сара, та сохнет по Уильяму, ну, по этому парню, который привел тебя вчера на кухню. Так вот — Джим ни о чем говорить не мог, кроме как о лошадях. Мы с ним встречались каждый вечер; если дождь, так сидели, бывало, в шалаше, а в хорошую погоду все больше гуляли по аллеям. Джим женился бы на мне, ей-богу, женился бы, не рассчитай они его. Вот почему так плохо служить у господ. Вышвырнули его за дверь, как собаку. Зря, понятно, он сказал, что лошадь захромала, что верно, то верно, но только это еще не причина сразу выгонять парня.

Эстер не особенно прислушивалась к довольно бессвязной болтовне Маргарет. Она раздумывала над своим отчаянным положением. Отошлют они ее обратно в конце недели или сегодня же вечером? Рассчитаются они с ней за неделю или выставят за дверь без гроша и ей придется добираться до Лондона пешком? Что ей делать, если они выгонят ее сегодня? Идти пешком в Лондон? Она не знала, хватит ли у нее на это сил, не знала, как далеко она заехала. Но, уж конечно, путь предстоял неблизкий. Города, леса, холмы, реки — сколько их промелькнуло за окном! Нет, никогда не найти ей пути обратно из этой дали… Да разве дотащит она на себе свой сундучок! Что же ей делать? Ни денег у нее нет, ни единой знакомой души. И за что только такая напасть бедной, несчастной девушке, которая никому на свете не причинила зла? А если даже они оплатят ей обратный проезд, так что тогда? Возвратиться домой? Куда домой? К матери, к своей несчастной матери, которая разрыдается, увидав ее, и скажет: «Бедняжка ты моя! Что ж нам с тобой делать-то теперь! Твой отец нипочем не согласится принять тебя обратно!»

После того как Эстер появилась на кухне, миссис Лэтч не обмолвилась с ней ни единым словом. Эстер казалось, что повариха поглядывает по сторонам с таким видом, словно выискивает, к чему бы еще придраться. Теперь она велела Эстер заново накрыть на стол, да побыстрей. После того как жокеи и конюхи встали из-за стола, надо было подавать завтрак остальным слугам. Выяснилось, что особа в темно-зеленом платье, которая при разговоре надменно задирала кверху нос с красноватыми ноздрями и выставляла вперед подбородок, — это мисс Гровер, камеристка госпожи. Она переговаривалась о чем-то с Сарой Тэккор — высокой худощавой девушкой с темно-рыжими волосами и веснушчатым лицом. Дворецкий был нездоров, завтракать не пришел, и Эстер послали к нему с чашкой чая.

Нужно было перемыть посуду и перечистить ножи, а покончив с этим, нашинковать капусту, нарезать лук, почистить картофель, наполнить водой кастрюли, принести угля для плиты… Эстер работала не покладая рук и все время со страхом ждала появления миссис Гарфилд, которая часов около десяти должна была спуститься на кухню, чтобы отдать распоряжения насчет обеда. Уже пробило девять часов. В воротах один за другим начали появляться жокеи на лошадях. Маргарет окликнула мистера Джона Рэндела, маленького высохшего человечка с землистым от дурного пищеварения цветом лица.

— Ну как у вас там? Старик доволен? — спросила Маргарет.

Мистер Джон пробормотал что-то нечленораздельное, всем своим видом показывая, что он крайне не одобряет женщин, которые интересуются скачками, и, когда Сара и Гровер, промчавшись по коридору, принялись наперебой расспрашивать его о том, как Серебряное Копыто сделал пробный галоп, он сердито отстранил их, проворчав, что, держи он скаковую конюшню, ни одной женщины и близко к ней не подпустил бы…

— Сущее проклятие эти трещотки… Как прошел испытание! Еще чего! И куда только эти бабы не суют свой нос… — Конец воркотни затерялся где-то в складках его воротничка, и мистер Джон скрылся в буфетной, захлопнув за собой дверь.

— Ну и злющая же каракатица! — воскликнула Сара. — Мог бы ведь сказать нам, какая лошадь победила на галопе. Он столько лет знает Старика, что ему с первого взгляда видно, доволен он лошадьми или нет.

— Нельзя на минутку встретиться с парнем в аллее, чтобы на другой же день это не стало известно Джону, — сказала Маргарет. — Пегги его видеть не может. Знаешь, как она вечно крадется задними дворами и подстерегает молодого Джонсона где-нибудь на холмах, когда он возвращается домой верхом?

— Прекратите чесать языками у меня на кухне, — прикрикнула на них миссис Лэтч. — Вы что — ослепли, что ли, дайте наконец этой девушке пройти в моечную.

Эстер, вероятно, неплохо управилась бы со своими обязанностями, если бы не второй завтрак, который подавался в столовую. Мисс Мэри ждала к себе друзей — партнеров по теннису. Кроме жареных цыплят, готовили еще котлеты и пряный соус. На десерт подавались желе и бланманже, а Эстер понятия не имела, где все эти блюда стоят, и много времени ушло зря.

— Ладно, сиди уж, я быстрей управлюсь сама, — сказала повариха.

Мистер Рэндел тоже был рассержен тем, что она не успела согреть тарелки, да к тому же еще перепутала, какие подаются в господскую столовую и какие — слугам. Однако Эстер понимала, что нужно терпеть и помалкивать, если хочешь удержаться на месте. Она должна научиться обуздывать свой характер — хочешь не хочешь, должна. И с этими мыслями, исполненная твердой решимости, она переступила порог столовой для слуг.

Там за обеденным столом сидело человек десять-одиннадцать, но сидели они так тесно, что Эстер показалось, будто их много больше, и, когда она заняла свое место рядом с Маргарет Гейл, добрая половина лиц была ей незнакома. Она не сразу узнала четырех некрасивых низкорослых пареньков, которых уже видела раньше верхом на лошадях; почти напротив них, рядом с камеристкой, сидел невысокий белокурый мужчина лет сорока с явной наклонностью к полноте и небольшими круглыми бакенбардами на бледных щеках. Мистер Рэндел, во главе стола, раскладывал по тарелкам пудинг. Обращаясь к белокурому, он величал его мистер Надувало, настоящее же его имя, как впоследствии узнала Эстер, было Уорд, а занимаемая им должность — старший грум мистера Барфилда. Узнала она также, что Демон тоже не настоящее имя паренька с красными, как морковка, волосами, и с изумлением воззрилась на него, когда он шепнул ей на ухо, что ему до смерти хочется отдать должное этому пудингу, да от него так толстеют, что приходится только сидеть и облизываться. Заметив, что девушка не очень-то уразумела смысл его слов, он пояснил:

— Ты же понимаешь, больше шести стоунов[1] мне иметь нельзя, а выдерживаться иной раз жуть до чего трудно.

Эстер он показался очень славным малым, и она принялась горячо убеждать его отказаться от своего решения и отведать пудинга и убеждала до тех пор, пока мистер Надувало не велел ей замолчать, после чего внимание всего стола обратилось на этого мальчишку, и Эстер была изумлена еще больше, заметив, что этот малыш, несмотря на свою невзрачность, здесь, как видно, на особом положении, в то время как другим, куда более солидным с виду парням, совсем не уделяется такого внимания. Напротив Эстер, рядом с мистером Надувало, сидел какой-то длинноносый сутулый малый с подслеповатыми глазами, над которым все издевались, а особенно изощрялся мистер Надувало, непрестанно отпускавший шуточки по его адресу. Теперь мистер Надувало принялся рассказывать о том, как бедному Джиму не повезло со Стариком.

— А почему вы называете этого человека мистер Леопольд — ведь его зовут мистер Рэндел? — собравшись с духом, спросила Эстер у Демона.

— Да потому, что ходит слух, будто он богат, как Леопольд Ротшильд, — сказал Демон. — Выиграл кучу денег и на Городских и на Пригородных. Жаль, что тебя здесь не было, могла бы и ты посмотреть.

— Я еще никогда в жизни не бывала на скачках, — простодушно призналась Эстер.

— Никогда не бывала ни на Городских, ни на Пригородных?.. Я был в форме, и у лошади резвости было в запасе хоть отбавляй, так что я сразу оторвался от остальных, как только пошел под уклон. Но Жестянщик чуть не обошел меня у финиша, начал посылать свою лошадь как бешеный. Он жуткий парень, этот Жестянщик. Однако Старик меня тоже кое-чему научил… Да, кое-что я от него взял.

Теперь уже всем жокеям, за исключением Демона, накладывали на тарелки мясной пудинг с картофелем и овощами. Получила свою порцию и Эстер. Мистер Леопольд, мистер Надувало, горничная и повариха разделили между собой баранью ногу, отрезав тоненький ломтик Демону.

— Вот и мой обед! — воскликнул тот и, вооружившись ножом и вилкой, отрезал от этого ломтика совсем маленький кусочек. — Тебе, верно, никогда не приходилось сгонять три фунта? — сказал он. — Девушкам этого не требуется. А я уж больно легко толстею, ты просто не поверишь, беда да и только! Живо набрал бы три-четыре фунта, если бы то и дело не ходил пешком в Портслейд и обратно. Ну, и еще слабительное, без него я бы пропал. А ты можешь принимать слабительное?

— Один раз я приняла три слабительные пилюли.

— Пилюли — чепуха. А касторку ты можешь пить?

Эстер молча с удивлением поглядела на этого малого. Надувало услышал его вопрос и расхохотался. Всем захотелось узнать, почему он смеется, и, заметив, что ее хотят поднять на смех, Эстер отказалась отвечать на вопросы.

Слуги уже заморили червячка — кто пудингом, кто бараниной — и не особенно торопились попросить еще; навалившись грудью на стол, все хохотали; Эстер видела перед собой только широко разинутые рты. Скудно обставленная комната освещалась единственным окном, на фоне которого четко вырисовывался суровый темно-серый силуэт миссис Лэтч. Окно выходило в один из небольших задних двориков с выложенными черепицей дорожками; от сумрачного северного освещения на лица ложились неяркие сероватые блики.

— Вы же знаете, — сказал мистер Надувало, покосившись на Джима, словно желая удостовериться, что парень на месте и не ускользнет от клещей его сарказма, — вы же знаете, как быстро Старик бормочет и как он не любит, когда его переспрашивают. Джиму это тоже известно, и он всякий раз знай приговаривает: «Да, сэр, да, сэр». — «Ну, ты все понял?» — спрашивает его Старик. «Да, сэр, да, сэр», — отвечает Джим, не уразумев ни единого слова, но полагаясь на нас, — мы, дескать, ему растолкуем. «Так что это он мне велел делать?» — спрашивает нас Джим, едва Старик малость отъехал. Но мы-то сегодня утром были далеко впереди, а Старик и Джим поотстали. Старик, как всегда, спросил: «Ну, ты все понял?» И Джим, как всегда, ответил: «Да, сэр, да, сэр». Я так и знал, что Джим ни словечка не понял, и сказал ему, когда он поравнялся с нами: «Если ты не очень-то хорошо разобрал, что он тебе велел делать, лучше поезжай обратно, спроси сто». Но Джим заявил, что все понял как нельзя лучше. «Так что же все-таки он приказал?» — спросил я. «Он велел, — говорит Джим, — принять и ехать вовсю туда, где он будет стоять в конце дорожки». Чудно что-то, подумалось мне, зачем делать жеребенку такой тяжелый галоп? Но Джим утверждал, что он все понял от слова до слова. Ну, приняли они от противоположной прямой по Саусвикскому холму. А Старик, вижу, машет руками, а уж что он там кричал, не знаю. Пусть вам лучше Джим сам доложит. Что, задал он тебе жару, ты, Недотепа? — заключил мистер Надувало в потрепал парня по плечу.

— Можете смеяться сколько влезет, только я-то все равно знаю, что он сам велел от гумна ехать почти в резвую, — заявил Джим и, чтобы переменить тему разговора, попросил мистера Леопольда положить ему еще немножко пудинга. Алчный взгляд Демона проследил, как остатки лакомого блюда ложатся на тарелку Недотепы. Заметив, что Эстер не притронулась к своему пиву, он воскликнул:

— Удивительное дело! Поглядеть, как ты ешь и пьешь, так можно подумать, что тебе надо согнать вес, чтоб обставить нас всех на скачках в Гудвуде.

Шутка вызвала дружный смех, и, окрыленный своим успехом, Демон обхватил Эстер за талию и, сжав ей руки, сказал:

— Лиха беда — начало, а там, глядишь, ты и нам утрешь нос…

Но Демон, развеселившись, никак не ожидал, что эта тихая с виду девчонка может показать характер, и был совершенно ошарашен, когда крепкая затрещина опрокинула его на скамью.

— Ах ты дрянь! — завопил он. — Ты что, шуток не понимаешь?

Но Эстер уже вся кипела от гнева. Она не уразумела ни слова из того, что говорилось за столом, и от сознания своего невежества и обездоленности почти все шутки принимала на свой счет; пылая негодованием, она почти не слышала, как кричали ей рассерженные жокеи: «Паршивая грязнуха, судомойка, злючка!» — и еще что-то в таком же духе; она даже не поняла, о чем шепчутся эти парни. А они уже сговаривались хорошенько проучить эту девчонку, когда она будет проходить мимо конюшен. Остальные, особенно Гровер и мистер Леопольд, старательно отводили глаза в сторону. А Маргарет сказала:

— Ничего, эти наглые мальчишки будут теперь знать, что столовая для прислуги — это им не шорный сарай. Их бы вообще не следовало пускать сюда.

Мистер Леопольд кивнул и сказал Демону, чтобы он перестал хныкать.

— Не так уж сильно тебе досталось. Утрись и возьми кусок смородинного пирога или убирайся вон. Я хочу, чтобы мистер Надувало рассказал, как прошла прикидка. Мы знаем, что Серебряное Копыто был первым, но каким первым, под каким весом, это нам пока еще неизвестно.

— Значит, так, — сказал мистер Надувало, — Я вот что могу вам сообщить: я ехал в восьми стоунах семи фунтах, один-два фунта туда-сюда, а Щепка, сами знаете, больше семи фунтов от Осеннего Листа форы не имела. Рыжий обычно имеет почти мой вес, — стало быть, он мог ехать в восьми стоунах семи фунтах, думаю, так оно и было, а Демон, известное дело, сейчас тянет больше шести стоунов; в обычной одежде он едет в шести стоунах семи фунтах.

— Ладно, а откуда нам знать, что он семь, а может, и десять фунтов свинца себе в седло не доложил.

— Демон говорит, что этого не было. Верно, Демон?

— Ничего я не знаю. Я не желаю получать затрещины от судомоек.

— Ладно, заткнись или убирайся отсюда, — сказал мистер Леопольд. — Нам надоело про это слушать.

— Я принял скачку, как было велено. Рыжий был почти на корпус впереди меня, и лошадь у него прет. Старик стоял у трехчетвертовой отметки, и Рыжий туда легко довел, но потом они поехали дальше к мельнице — так было велено, — и тут уж Демон выиграл на полкорпуса. Хотя вообще-то Рыжий мог объехать его.

— Объехать! — воскликнул Демон. — Да когда мы были в четверти мили от финиша, я уже наддал, он даже опомниться не успел, а кончил я броском на последних пятидесяти ярдах в полкорпусе от него. Рыжий ездит ничуть не лучше всякого любителя.

— Видали! — сказал мистер Надувало. — Оплеуху от судомойки он еще готов стерпеть, а вот попробуйте сказать, что любитель мог обставить его на финише! А если бы это был сам Жестянщик, что тогда, а, Демон?

— Известно, — сказал мистер Леопольд, — что Осенний Лист может сделать милю. Верно, разница в весах у них была порядочная. К тому же, по-моему, прикидка была на три четверти мили. Зачем лошадей на милю трепать?

— А я так полагаю, — заметил мистер Надувало, — что лошади испытывались с разницей в один стоун, и если Серебряное Копыто мог побить Осенний Лист с этим весом, у него большие шансы на скачках в Гудвуде.

И, опершись локтями о стол, держа большие куски сыра на кончиках ножей, жокеи и вся мужская прислуга внимательно слушали, как мистер Леопольд и мистер Надувало обсуждали шансы конюшни Вудвью выиграть Кубок Главного распорядителя с помощью Серебряного Копыта.

— Но он все равно будет продолжать прикидывать лошадей, — сказал мистер Надувало. — А какой от этого толк, спрашивается, зачем их прикидывать, когда они и наполовину не готовы к скачкам, да еще когда за каждым холмом сидит какой-нибудь соглядатай? Уже до того доходит, что нельзя расчесать лошади гриву, чтобы это не появилось на следующий день во всех газетах. Будь моя воля, я бы этим господам показал…

Мистер Надувало одним глотком прикончил свое пиво и с таким грохотом опустил кружку на стол, словно хотел пригвоздить ею ненавистных соглядатаев. Наступило довольно продолжительное молчание, которое нарушил мистер Леопольд.

— Пойдем ко мне в буфетную, выкурим трубочку. Скоро должен спуститься мистер Артур. Может, он скажет нам, в каком весе ехал сегодня утром.

— Старая лиса, — сказал мистер Надувало, поднимаясь из-за стола и вытирая бритые губы тыльной стороной руки. — Вы хотите, чтобы мы поверили, будто вам ничего не известно? Хотите, чтобы мы поверили, будто Старик не рассказал вам все с самого утра, когда вы подавали ему воду?

Но мистер Леопольд только негромко хмыкнул с крайне загадочным и коварным видом и повел мистера Надувало к себе в буфетную. Эстер в каком-то странном душевном смятении смотрела им вслед.

В ее представлении скачки были местом соблазна, где мужчины приходили к гибельному концу, а игра на скачках — греховным занятием. В этом же доме никто, казалось, не мог думать ни о чем другом. Нет, этот дом — не для доброй христианки.

— Давайте почитаем, что там дальше, — сказала Маргарет. — Ты ведь получила новый номер? В последнем было про то, как он собирался уговорить оперную певичку убежать с ним.

Сара вытащила из кармана иллюстрированный журнал и принялась читать вслух.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава