home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXXVI

Отсутствие внизу гостиной для приема избранных посетителей заставило Уильяма оборудовать на втором этаже специальную комнату, где можно было посидеть, покурить, распить бутылочку вина. Здесь у окон стояли маленькие столики, а вдоль стен — стулья. Посредине комнаты помещался небольшой бильярд.

Когда Уильям бросил ездить по ипподромам, он решил, что не станет принимать ставок за стойкой, а будет вести дела только в комнате наверху. Так будет безопаснее, казалось ему. Но количество клиентов росло, и он увидел, что не может приглашать их всех наверх: это даже больше привлекало к себе внимание, чем деньги, украдкой сунутые из руки в руку над стойкой. Тем не менее комната наверху пользовалась популярностью и принесла удачу. В тихой комнате, где можно поболтать с приятелями, деньги легче уплывали из кармана, чем на высоком стуле за стойкой, где все тебя пихают и толкают, и мало-помалу комната наверху превратилась в своего рода клуб, куда с охотой заглядывала добрая половина населения района, чтобы почитать газету, перекинуться словечком, послушать сплетни. И первыми завсегдатаями оказались здесь Джорнеймен и Стэк. Оба они нигде больше не работали, оба уже стали профессиональными игроками и с утра до ночи кочевали из одной пивной в другую, из табачной лавчонки — в парикмахерскую, вынюхивая просачивающиеся из конюшен сведения о состоянии здоровья лошадей, о том, как они проходят предварительные испытания. И центром их деятельности стала комната второго этажа над пивным залом «Королевской головы». Стэк был неутомим в сборе информации такого рода. Джорнеймен полагался только на науку и опыт. Обладая феноменальной памятью, он был способен отмечать и запоминать те или иные преимущества в весах, ускользавшие от внимания неискушенного наблюдателя. Ему нередко случалось выискивать лошадей, которые если и не всегда выигрывали, то почти всегда собирали наименьшее количество ставок перед скачкой.

В обеденные часы торговля в «Королевской голове» обычно шла бойко. Парикмахеры и их помощники, извозчики, рабочие сцены (если в театре давали matinee[2]), слуги, оставшиеся без места или урвавшие часок от работы, мелкие лавочники — словом, все, угнетенные монотонностью своего убогого существования, стекались сюда.

Одиннадцать часов! Через час и пивной зал, и комнату на втором этаже заполнят посетители. А сейчас здесь было пока еще пусто, и, воспользовавшись преимуществом уединения и тишины, Джорнеймен решил немножко поработать над своим гандикапом. Все скачки последних трех лет были отчетливо запечатлены в его мозгу, и он мог по желанию восстановить в памяти любую самую ничтожную подробность; ему почти никогда не приходилось прибегать для этого к «Скаковому календарю». Странник побил Кирпича с гандикапом в десять фунтов. Снежная Королева — Сапожника с четырьмя фунтами; а Сапожник — Странника — с семью фунтами. Проблему усложняло и запутывало еще то обстоятельство, что Кирпич стойко показывал лучшее время, чем Снежная Королева. Джорнеймен был в нерешительности. Он поглаживал волосатой рукой свои короткие каштановые усы и грыз кончик карандаша. Пока он так бесплодно раздумывал, в комнату вошел Стэк.

— А вы, как я погляжу, все еще возитесь со своим гандикапом, — сказал Стэк. — Ну, как, проясняется что-нибудь?

— Более или менее. — Джорнеймен вздохнул. — Не скажу, чтобы это выглядело одной из моих самых больших удач. Тут есть несколько довольно твердых орешков.

— Это которые же? — спросил Стэк.

Джорнеймен оживился и тут же выложил Стэку то, что он именовал «узловой задачей сопоставленных показателей».

Стэк слушал его со вниманием, и, ободренный этим, Джорнеймен начал перечислять, в каких случаях определение весовых гандикапов ставило его в тупик.

— Всякий, кто хоть сколько-нибудь смыслит в скачках, не может не признать, что тут и выбирать-то нечего, — у них же совершенно одинаковые показатели. Будь это настоящий гандикап, я бы поспорил на даровую выпивку всем желающим, что пятнадцать из этих двадцати пройдут. И это самое большее, что можно сказать про Коуртнейский гандикап. Веса будут объявлены завтра, и вот тогда мы увидим.

— Как насчет полпинты? — сказал Стэк. — И мы пройдемся по всему вашему гандикапу. Вы свободны еще полчасика?

Тусклое лицо Джорнеймена просияло. На звонок явился мальчишка, получил распоряжение принести две полпинты, и Джорнеймен стал читать вслух приписанные лошадям веса. Время от времени он останавливался, чтобы объяснить причину того, что могло на первый взгляд показаться недостаточно обдуманным решением, или незаслуженной суровостью, или неуместной снисходительностью. Джорнеймену не часто приходилось иметь такого благодарного слушателя. Ему постоянно давали понять, что его гандикапирование бессмысленно, а сейчас он с удовольствием замечал, что внимание Стэка не только не ослабевало, но даже возрастало, по мере того как он в своих раскладках весов подходил к концу. Когда он умолк, Стэк сказал:

— Я вижу, что вы приписали Бену Джонсону шесть стоунов семь фунтов. Объясните, почему?

— Когда-то это был очень хороший жеребец. Он состарился, выдохся. Его уже нельзя так гонять, как прежде, так что шесть-семь — это будет для него в самый раз. А ниже никак нельзя, хоть он и стар и выдохся. Это был скакун высокого класса, когда он завоевал Большой кубок в главной скачке в Эборе.

— Значит, по-вашему, если они поставят его к стартовому столбу в такой же отличной форме, как в тот день, когда он взял приз в Эборе, так он победит и на этот раз?

— В такой же форме, как на главной скачке в Эборе, и с шестью стоунами семью фунтами на спине? Да для него это будет прогулка!

— Вы не считаете, что один из трехлеток может его обставить? Победитель дерби с семью стоунами вполне может.

— Да, этот может, но никакой другой. Но пусть даже так — старик Бен все равно покажет себя. Это же была знатная лошадь когда-то. Маленькая караковая лошадка… и такая сухая, крепко сбитая, как ляжка уэльского барашка… Да что толку все это вспоминать. Уж не первый год они стараются его подготовить. Даже в турецкой бане парили — сгоняли жир. Это была фултоновская затея. Он всегда говорил, что не имеет значения, каким способом согнать жир, лишь бы его согнать. Чем меньше в легких жира, тем больше в них воздуха, говорил он. Да только после этой турецкой бани лошади приходили к финишу измочаленные вдрызг. Если лошадь не стоит на ногах, все ваши тренировки — пустое дело. На каждый фунт веса, который вы у нее отнимете, вы должны бы добавить ей фунт здоровья. Ничего у них со старым Беном не выйдет, если они не отрастят ему новую парочку крепких передних ног. А на старые я своих денежек не поставлю.

— Но не думаете же вы, что Коуртней непременно так же, как вы, расценит возможности этой лошади? Припишет ей так же мало, как вы?

— А он не может приписать ей больше… Эта лошадь должна получить семь стоунов, может быть, даже меньше, но никак не больше.

— Рад это слышать, ведь я знаю, какая у вас башка на плечах, и все скачки до единой прочно сидят вот тут. — Стэк постучал пальцем по лбу. — Но вот что я хочу вас спросить: есть ли там трехлетки, которые могли бы быть ему опасны?

— Победители дерби и приза для старшего возраста получат от восьми стоунов до восьми с лишним, а трехлеткам, если у них на спине будет больше восьми стоунов, нечего делать на скаковой дорожке Цесаревича.

Оба умолкли. Удивленный молчанием Стэка, Джорнеймен сказал:

— А в чем дело? Вы слышали что-нибудь интересное про нашего старину Бена?

Стэк наклонился к собеседнику.

— Да, я кое-что слышал и начал наводить справки.

— А каким образом удалось вам что-то услышать?

Стэк пододвинул свой стул поближе.

— Я был в Чолк-Фарм, в «Ярборовском гербе», ну, знаете небось, — возле омнибусной остановки. Там этими делами занимается Боб Баррет. Он три раза в неделю снимает для этого у хозяина буфетную — в среду, пятницу и субботу. А Чарли Гроув принимает там ставки по понедельникам, вторникам и четвергам. Но у Боба дело поставлено шире. Говорят, что он собирает не меньше двадцати фунтов за утро. Вы ведь знаете Боба — здоровенный такой малый, восемнадцать стоунов, ни на унцию меньше. И уж больно горячий, под злую руку ему не попадись.

— Да, я его знаю; у него всегда бывает про запас веселая история про какую-нибудь девчонку. Народ его любит. Ходит в этакой плоской шляпе с широченными полями. Да, я его знаю. Говорили, что он подался в этот район. А раньше держал табачную лавочку на Грей-Портленд-стрит.

— Он самый, — сказал Стэк. — Я так и думал, что вы про него слышали.

— Здесь нет таких, про кого б я не слышал. Не скажу, чтобы этот малый был мне по душе. Я знаю одну девушку — так она имени его слышать не может. Но ставки он принимает сходные, и дела у него идут неплохо.

— У него недурной домик в Брикстоне, свой экипаж, и жена — прехорошенькая женщина, залюбуешься. Я видел ее с ним в Кэмптоне.

— Вы были там сегодня утром?

— Был.

— Это не он ли шепнул вам кое-что?

— Дождешься от него!

Оба рассмеялись, и Стэк сказал:

— Вы знаете Билла Ивенса? Вы ведь встречали его здесь. Тот, что всегда в синей куртке и котелке. Такой статный, смуглый, не дурной из себя малый, и вечно у него имеется какая-нибудь вещичка на продажу или закладная, с которой он может расстаться за бесценок.

— Да, знаю я этого малого. В Эпсоме на дерби встретил как-то. Сара Тэккер, хозяйкина подружка, была от него прямо без ума.

— Ну как же, она ушла из дома и жила с ним. Потом они поскандалили, а теперь как будто снова сошлись. Кто-то видел их вместе. В общем, помирились. Билла здесь не было все лето, бродяжничал где-то. Никудышный малый, но разнюхать, что надо, — на это он горазд.

— Так это у вас от Билла Ивенса сведения?

— Ну да, от него. Он только что воротился из Истборна, — все время околачивался там на тренировочных дорожках. Что его туда приманило — лошади или другое что, — бог весть, но только узнал он от пастуха, что Бен Джонсон имел по семь часов шаговой работы в день. Ну, тут, видно, Билла и взяло за живое. Семь часов в день — это, что ни говори, малость странновато. А Билл приволокнулся за одной служанкой из тамошних тренировочных конюшен, — до того хороша была красотка, говорит Билл, глаз не оторвешь, — ну вот он и надумал вызнать через нее кое-что насчет этих семичасовых прогулок. Один из конюхов ухлестывал за этой девицей тоже, и Билл вскорости узнал все, что ему было нужно. Лошадь слабовата на передние ноги — это вы верно сказали, — вот почему стали они ее так прогуливать.

— Значит, по-ихнему, если лошадь целый день будет выхаживать шагом по холмам, так потом придет к финишу первой?

— Я же не говорю, что они совсем не пускают его работать галопом. Ясное дело, ему и пробный галоп дают, но только помаленьку, потому как ноги у него не в порядке.

— Так толку тоже не будет. Не верю я, чтобы лошадь могла взять Приз Цесаревича, если у нее нет четырех крепких ног, — а у старины Бена их только две.

— Он долго отдыхал, и говорят, что еще никогда, с того времени, как выиграл Большой Эбор, не был в таком порядке, как сейчас. Никто не считает, что он не выдержит долгого галопа, но они не хотят тренировать его сверх необходимости по причине слабых связок. Беда-то не в заднем сухожилии, а в слабой связке. Они считают, что дело не в том, чтобы получше натренировать его, — по их мнению, он обязательно выдержит скачку, что его хватит даже на три скачки. Они говорят: если его гандикапируют с семью стоунами, пусть он будет лишь наполовину натренирован, ни одна лошадь в Англии не выстоит против него. У них к той же скачке подготовлена еще одна лошадка — Лавровый Венок. Так она вначале должна повести за него скачку, но только ей далеко до Бена. Вы же сами говорите, что с шестью стоунами семью фунтами он легко может взять приз. Тогда он даст кучу денег. На старте за него будут давать пять к одному. А общая игра по всем большим скаковым клубам дойдет, прежде чем объявят веса, до ста к одному. Я сам не прочь поставить на него соверен, если вы войдете со мной в долю.

— Лучше подождем, пока объявят веса, — сказал Джорнеймен. — Потому что, если до Коуртнея дойдет, что старину Бена пытаются натренировать, он, глазом не моргнув, навалит на него семь стоунов десять фунтов.

— Вы так полагаете? — промолвил Стэк.

— Да, так, — сказал Джорнеймен.

— Но вы согласны со мной, что если его гандикапируют не больше чем в семь стоунов и приведут к столбу в хорошей форме, тогда можно голову прозакласть, что эта скачка для него плевое дело?

— Не только голову, можно ставить тысячу фунтов против медного фартинга.

— Но смотрите — никому ни слова.

— Да к чему мне это?

Оба помолчали. Затем Джорнеймен сказал:

— Вы не видели мой Кембриджширский гандикап? Интересно, что вы скажете.

Стэк ответил, что он с удовольствием поглядит его как-нибудь в другой раз, и предложил спуститься вниз.

— Никак, там у них полиция, — сказал Стэк, выглянув за дверь.

— Тогда лучше останемся здесь. Мне совсем не улыбается попасть в участок.

Они прислушивались, приотворив дверь.

— Это не полиция, — сказал Стэк. — У них там шум из-за какой-то ставки. Лэтчу надо быть поосторожнее.

Причиной шума был высокий молодой рабочий с золотистой бородкой и ослепительно белыми зубами. На шее у этого красавца был повязан рваный носовой платок, пьяные глаза смотрели остекленело. Приятели пытались его утихомирить.

— Оставьте меня в покое, — восклицал молодчик. — Ставка была десять к одному, я ставил полкроны и не позволю себя обмишуривать.

Уильям побагровел.

— Обмишуривать? — повторил он. — Таких слов в моем заведении еще не слыхивали. — Он приготовился перепрыгнуть через стойку, но Эстер повисла на нем.

— Я знаю, что говорю. Пустите меня! — сказал молодой рабочий, отбиваясь от своих приятелей. — Ставка была десять к одному, я ставил полкроны.

— Да пускай себе плетет, не обращайте на него внимания, хозяин.

— Как это не обращать на меня внимания! — Теперь уж казалось, что приятели, того и гляди, подерутся, но тут сознание молодого человека окончательно затуманилось, и он пробормотал: — В прошлый понедельник в этой треклятой пивной… На эту лошадь в Таттерсоле ставили двенадцать к одному.

— Он сам не знает, чего мелет, но только я никому здесь не позволю обвинять меня в мошенничестве.

— Не обижайтесь, хозяин, ошибиться всякий может.

Уильям невольно усмехнулся и послал Тедди наверх принести газету за понедельник.

— В Таттерсоле в понедельник после полудня на эту лошадь ставки были восемь к одному, — сказал он, указывая на газетный столбец.

В дверь протискались два новых посетителя — швейцар из театра и рабочий сцены. Эстер и Чарльз едва поспевали разливать пиво и крепкие напитки и обслуживать посетителей, однако разгоревшийся из-за ставки спор заставил многих позабыть про выпивку.

— Ну-ка, налей мне еще, — сказал молодчик. — Вернешь себе свои десять полкрон на пиве, хозяин, и хватит с тебя. Правильно я говорю, хозяин?

— Какие еще десять полкрон? — сердито сказал Уильям, — Я же тебе показал, что в тот день, когда ты делал свою ставку, на эту лошадь в Таттерсоле ставили восемь к одному.

— Десять к одному, хозяин.

— Ну, мне недосуг с тобой препираться… Ты мешаешь мне работать. Пошел вон из моей пивной.

— Хотел бы я поглядеть, кто посмеет меня отсюда выгнать.

— Чарльз, сбегай, приведи полицейского.

При слове «полицейский» в голове у молодчика как будто немного прояснилось, и он сказал:

— К черту! Никого ты сюда не приведешь. Тоже мне — приведи полицейского! А как насчет твоих грязных делишек, — за них по головке не погладят.

Уильям поглядел по сторонам, проверяя, всем ли тут можно доверять. Он знал лично каждого из присутствующих и считал, что может на них положиться. У него был только один выход: держаться храбро и верить, что кривая вывезет.

— А ну, пошел отсюда, — сказал он, перепрыгивая через стойку, — чтоб духу твоего здесь не было.

Чарльз, как тигр, перемахнул через стойку следом за хозяином, они вдвоем вышвырнули пьяницу за дверь.

— Он никого не хотел обидеть, — сказал один из его дружков. — Завтра притащится снова и будет просить у вас извинения за свои слова.

— Не нужны мне его извинения, — сказал Уильям. — А обзывать меня жуликом я никому не позволю… Заберите своего приятеля и смотрите, чтобы он больше не попадался мне на глаза.

Внезапно лицо Уильяма побелело. Он мучительно закашлялся и облокотился о стойку; этот высокий крепкий мужчина, казалось, вдруг совсем ослаб. Эстер увела его в гостиную, оставив Чарльза обслуживать посетителей. Эстер присела возле мужа и взяла его руку — рука дрожала, как сухой лист на ветру. Вошел мистер Блейми и спросил, можно ли принять ставку от одного молодого человека из учителей: тридцать шиллингов, десять к трем на фаворита. Эстер заявила, что сегодня Уильям не будет больше заниматься клиентами. Через десять минут мистер Блейми появился снова и сообщил, что в зале целая куча жаждущих сделать ставки. Неужто ни от кого не принимать?

— Ты их всех хорошо знаешь? — спросил Уильям.

— Да, вроде так, хозяин.

— Гляди, не связывайся ни с кем, кого не знаешь. Мне совсем худо, даже язык не ворочается.

— Лучше бы спровадить их всех отсюда, — сказала Эстер.

— Так они ж переметнутся к кому-нибудь другому.

— И пусть. Они знают, что тут без обмана, и прибегут обратно.

— Ну, я не так уж в этом уверен, — чуть слышно прошептал Уильям. — Ты только поосторожней, Тедди, и все, думается мне, будет в порядке.

— Конечно, хозяин, зарываться не стану.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | XXXVII