home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXX

«Королевская голова» был невзрачный с виду и довольно старомодный кабачок. Дом выглядел так, словно строили его лет двести назад, а пивная походила на вырубленную в нем пещеру. Пол в пивной был на несколько дюймов ниже уровня улицы, а потолок — всего на несколько футов выше головы мужчины хорошего роста. И не было здесь многочисленных полированных перегородок, как того требовала последняя мода. Их было всего три. Вход в жилую часть дома находился на Дин-стрит; им же изредка пользовались запоздалые гуляки, чтобы по дороге из театра выпить виски с содовой. На буфетной стойке возвышалась небольшая полка красного дерева, и Эстер обслуживала посетителей, доставая расставленные на ней закуски. Вход в буфет, над которым красовалась вывеска с изображением пивной кружки и бутылки, и вход в пивной зал были с переулка. Отдельной комнаты для избранных посетителей позади стойки не было, а в общем зале делалась немыслимая толчея, стоило туда набиться хотя бы дюжине человек. Пивная «Королевская голова» никак не могла тягаться с современными питейными заведениями. Однако она имела свое преимущество — общедоступность, и Уильям говорил, что нужно только подавать доброкачественные напитки, и от посетителей отбоя не будет. Его прежний компаньон нанес большой урон заведению тем, что постоянно разбавлял пиво. А тут еще на той же улице, совсем неподалеку, открылась новая пивная с цветными изразцами и бронзовыми канделябрами, и туда сразу потянулись посетители со всех окрестных улиц. Эстер была даже больше, чем Уильям, обеспокоена состоянием их торгового баланса, а доходы, получаемые им как букмекером от сбора ставок на скачках, пробуждали в ней ревность; когда же он начинал подсмеиваться над пей, она говорила:

— Тебе хорошо — ты никогда не бываешь здесь днем и не знаешь, как противно лезут в глаза эти пустые столы и стулья и утром и в полдень.

И она начинала докладывать ему: днем продали всего дюжину пива и несколько стаканов горького, да и то лишь потому, что сегодня в театре репетиция, — вот примерно и все.

Пивная пустовала; в послеполуденные часы знойного летнего дня зал казался погруженным в дремоту. Эстер шила, сидя за стойкой, и поджидала возвращения Джекки из школы. Уильям уехал в Ньюмаркет. Часы пробили пять. Джекки заглянул в дверь, нырнул под прилавок и бросился в раскрытые материнские объятия.

— Ты получил хорошие отметки сегодня?

— Да, мамочка, хорошие.

— Ну, умник. А теперь, верно, хочешь чаю?

— Да, мамочка, я очень голоден, едва дотащился до дому.

— Едва дотащился? Неужто так проголодался?

— Да, мамочка. А на Оксфорд-стрит открылся новый магазин. И в окне полным-полно корабликов. Как ты думаешь, если в этом месяце фавориты не придут первыми на скачках, папа купит мне кораблик?

— А мне что-то послышалось, будто кто-то так проголодался, что едва доплелся домой?

— Да, мамочка, я правда проголодался, по…

Эстер рассмеялась.

— Ладно, садись вот здесь и будешь пить чай — Она прошла в гостиную и позвонила, чтобы подали чай.

— Мамочка, а мне можно гренков с маслом?

— Да, мой дорогой, можно.

— А можно, я спущусь вниз и помогу Джейн их приготовить?

— Можно, можно, и ей тогда не придется подыматься наверх. Снимай куртку, давай мне твою шапочку, а теперь беги помоги Джейн делать гренки.

Эстер отворила стеклянную дверь, затянутую красной шелковой занавеской, отделявшую пивной зал от гостиной — крошечной комнатки, немногим больше буфетной; сюда с трудом был втиснут маленький круглый столик, буфет, три стула и кресло. По утрам сквозь тусклое стекло единственного окна в гостиную проникал унылый рассвет, но уже после полудня здесь приходилось зажигать газовую лампу. Эстер достала из буфета скатерть и накрыла для Джекки стол. Джекки поднимался по лестнице из кухни и объяснял Джейн, как он сегодня обставил всех в игре в шарики. В этот момент из зала донеслись чьи-то голоса.

Эстер приотворила дверь. Она увидела высокую худую фигуру Уильяма; на нем был серый, застегнутый на все пуговицы сюртук, на плече висел полевой бинокль. Рядом с ним стоял Тед Блейми, его помощник, — тщедушный, сухонький человечек в поношенном костюме из твида, с ног до головы покрытый белой известковой пылью; он держал кожаный саквояж, заметно оттягивавший ему руку.

— Поставь-ка ты этот саквояж, Тедди, и давай выпьем.

Эстер с первого взгляда поняла, что дела у них на этот раз шли не слишком удачно.

— Ну что, фавориты выиграли?

— Да, черт побери, все до единого. Пять фаворитов один за другим — три вчера и два накануне. Против такого невезения ни один человек не выстоит, клянусь богом! Ну, Тедди, что тебе налить?

— Немножко виски, хозяин, если позволите.

Мужчины выпили. Затем Уильям велел Тедди отнести саквояж наверх, а сам прошел за Эстер в гостиную. Она видела по его лицу, что проигрыш очень велик, по воздержалась от расспросов.

— Ну, Джекки, теперь поговори с папой, расскажи ему, как у тебя дела в школе. А я пойду на кухню, погляжу, что там с обедом.

— Насчет обеда не беспокойся, Эстер, я сегодня думаю пообедать в ресторане. Ворочусь часикам к девяти.

— Значит, я опять тебя не увижу? Мы всю эту неделю и двумя словами не перемолвились. Ты целыми днями на скачках, а вечером — со своими друзьями. Мы ни минуточки не бываем вдвоем.

— Да, Эстер, это верно, но, правду сказать, я немного не в своей тарелке. Последняя неделя была хуже некуда. Фавориты выигрывали один за другим, а я принял очень много ставок на Коноплянку. У меня, понимаешь, были сведения, что это — самое надежное дело. Теперь хочу пойти посидеть с ребятами в ресторане, развеяться немножко.

Однако, заметив, что Эстер расстроилась, Уильям остановился в нерешительности и спросил, что у нее сегодня на обед.

— Хороший бифштекс и рыба — морской язык. Я знаю, тебе понравится. А мне так нужно поговорить с тобой. Прошу тебя, Билл, останься, уважь меня.

Устоять против ее просьбы, выраженной присущим ей спокойным, рассудительным тоном, было невозможно. Уильям заключил ее в объятия и, целуя, сказал, что никуда он не уйдет, что никто на свете не умеет так приготовить морской язык, как она, и у него уже при одной мысли об этом блюде слюнки текут.

— А можно мне побыть с папой, пока ты готовишь обед? — спросил Джекки.

— Можно, но как только я подам обед, ты сейчас же отправишься спать. Мне надо поговорить с папой.

Джекки это, по-видимому, вполне устраивало, однако, когда Эстер с блюдом в руках поднялась по лестнице из кухни и уже хотела препроводить Джекки к Джейн, он принялся выпрашивать, чтобы ему позволили побыть в столовой, пока отец обедает.

— Тебе же все равно, мама, — сказал он. — Ты опять пойдешь на кухню жарить бифштекс.

Но вот Эстер принесла и бифштекс, а Джекки по-прежнему не хотел уходить.

— Немедленно отправляйся в постель, — сказала Эстер, и на этот раз Джекки понял, что упрашивать бесполезно. Впрочем, чтобы немножко утешить мальчика, Эстер пообещала прийти поцеловать его на сон грядущий.

— Ты правда придешь, правда, мамочка? Я не усну, пока ты не придешь!

Родители улыбнулись. Эстер была довольна — она все еще не перестала немного ревновать Джекки к отцу.

— Ну, пошли! — крикнул Джекки служанке и побежал вверх по лестнице, рассказывая на ходу, какие игрушки видел он на Оксфорд-стрит. Чарльз принялся зажигать газовую лампу. Эстер заглянула в буфет, чтобы обслужить посетителей, и возвратилась к Уильяму, оставив дверь приотворенной. Уильям закурил трубку. Приготовленный Эстер обед возымел свое действие. Уильям уже перестал сокрушаться о проигрыше и готов был поделиться новостями. А у него было что рассказать. Он видел Рыжего. Рыжий подошел к нему, прямо как к самому закадычному другу, и спросил, какие ставки он принимает.

— И что ж, поставил он у тебя что-нибудь?

— Поставил. Я дал ему десять к пяти.

Заработал ли Уильям на этом что-нибудь, спрашивать было бесполезно. Он снова начал жаловаться на судьбу.

— Завтра тебе больше повезет, — сказала Эстер, — Не могут фавориты без конца приходить первыми. Расскажи мне про Рыжего.

— Да нечего в общем-то рассказывать. Мы немного поболтали. Ему все известно насчет этой маленькой сделки, ну, насчет пятисот фунтов, понимаешь, и он посмеялся от души. Пегги вышла замуж. Позабыл, как зовут этого субъекта.

— За того самого, которого ты спустил с лестницы?

— Нет, за другого. Чудно, право слово. А впрочем, что мне. Рыжий тебя сразу вспомнил, пожелал нам счастья, взял наш адрес и сказал, что, если сможет, забежит повидаться с тобой сегодня вечером. Верно, дела у него не очень-то хороши, иначе он не держался бы так, запанибрата. Потом я видел Джимми Уайта — ты помнишь крошку Джимми, мы прозвали его Демоном — ну, того, что выиграл Кубок Стюартов на Серебряном Копыте? Помнишь, ты еще влепила ему оплеуху за обедом в первый день твоего приезда?

— Это было на второй день.

— Да, верно, на второй. В первый день ты повстречалась мне на аллее; я стоял возле ограды, курил трубку, а ты идешь с тяжелым узелком в руках и спрашиваешь, как пройти к дому. Я тогда еще не был у них на службе. Да, черт побери, как летит время! Ведь прямо словно вчера все было… И надо же повстречать тебя снова, когда ты на минутку выбежала из дома за пивом, а теперь вот мы с тобой муж и жена и сидим рядком в нашем собственном доме!

Уже почти год, как Эстер стала хозяйкой «Королевской головы». Первая супруга мистера Лэтча без всяких затруднений добилась развода, а Эстер мало-помалу начала понимать еще задолго до того, как они с Уильямом однажды завернули в ближайшую брачную контору и вышли оттуда законными супругами, что судьба послала ей совсем неплохого мужа.

Чарльз заглянул в дверь.

— Там мистер Рэндел, сэр, он хочет поговорить с вами.

— Хорошо, — сказал Уильям. — Скажи ему, что я сейчас приду. — Чарльз ушел. — Боюсь, — сказал Уильям, понизив голос, — что у старика плохи дела. Он уже давно ни у кого не служит, и ему теперь нелегко будет снова устроиться на место. Только начни стариться, и на тебя уже никто смотреть не хочет. Мы с ним оба сейчас вроде как не у дел.

Мистер Рэндел сидел у стены в своем излюбленном углу, покуривая трубку. На нем был длинный сюртук, несколько утративший первоначальную форму; во всей его внешности заметны были трогательные попытки сохранить былую респектабельность. Однако края его круглой шляпы засалились, тулья пропылилась и побурела, рубашка, хотя и чистая, не была накрахмалена, худую шею обвивал ветхий черный шелковый шарф; словом, он имел вид типичного старого слуги, оставшегося без места, — старого слуги, услуги которого никому уже больше не нужны.

— Черт знает, как не повезло мне нынче в Ньюмаркете, — сказал Уильям, — фавориты так и перли к финишу одни за другим.

— Я видел, что все фавориты приходят первыми. Но я кое-что узнал — про одну темную лошадку, ее готовят к призу для старшего возраста. Сегодня утром получил письмо. Решил заглянуть, поделиться с тобой новостью.

— Очень признателен, старина, но мне не положено интересоваться этими вещами. Букмекер не должен принимать во внимание сведения такого рода, пусть даже самые что ни на есть проверенные… Но все равно, большое вам спасибо, старина. Что вам налить?

— А я еще не прикончил свою кружку… — И он осушил ее до дна.

— Повторить? — спросил Уильям.

— Да, пожалуй!

Уильям налил две кружки портера.

— За удачу! — Оба кивнули друг другу, выпили, и Уильям обернулся к группе мужчин, расположившихся в другом конце стойки.

— Послушай, — сказал Джон Рэндел, тронув Уильяма за плечо. — Это верняк, какой только раз в жизни бывает. Я не забыл свой долг тебе, и если на этот раз все пойдет как надо, я смогу расплатиться с тобой. Принимай ставки, хоть двадцать соверенов к одному, а сам ставь на… — Старик Джон оглянулся по сторонам, убедился, что никто не может подслушать, и, наклонившись к Уильяму, шепнул ему на ухо кличку лошади. Уильям рассмеялся.

— Раз уж вы так уверены в этой лошади, — сказал он, — я, кабы мог, скорее одолжил бы вам соверен, чтобы вы поставили на нее еще у кого-нибудь.

— А ты можешь одолжить мне соверен?

— Одолжить вам соверен, когда пять фаворитов один за другим взяли все первые призы! Да вы, видать, принимаете меня за барона Ротшильда. Если у меня пивная, так вы что, думаете — я деньги кую? Так я их не кую. Нам они здесь достаются тоже не легко. Вы можете этому не поверить, но вам ли не знать, что лучших напитков, чем у нас, не сыщешь ни в одной пивной во всей округе.

Старик Джон слушал с безразличием человека, целиком поглощенного одной-единственной страстью и не способного заинтересоваться ничем другим. Эстер начала расспрашивать его о жене и детях, но разговоры такого рода всегда были ему неприятны, и он постарался отделаться несколькими фразами. А как только Эстер отошла, он наклонился к Уильяму:

— Одолжи мне двенадцать фунтов, проценты — десять шиллингов. Я сумею выплатить, не беспокойся. На Оксфорд-стрит открывается новый ресторан, им понадобится метрдотель, и я хочу предложить свои услуги.

— Вы-то хотите, а вот захотят ли они? — напрямик спросил Уильям. Ему совсем не хотелось обижать старика, но по натуре он был человек грубоватый и простой, и деликатности в нем было не больше, чем в табуретке.

Худой подбородок исчез в недрах ненакрахмаленного воротника и старомодного шарфа; старый Джон продолжал посасывать свою трубочку, и никому не было до него дела. Эстер поглядела на старика. Она видела, что счастье повернулось к нему спиной, и ей вспомнилась высокая, бледная печальная женщина, плакавшая на морском берегу, где она встретила ее в тот день, когда Серебряное Копыто выиграл Кубок. Где-то она теперь ютится и что с ней сталось? — думала Эстер. И что сталось с ее сыном, которому Джон Рэндел не разрешал идти в услужение к Барфилдам, считая, что он заслуживает лучшей участи?

Один за другим начали появляться завсегдатаи. Эстер встречала их кивком и приветливой улыбкой. Она разливала пиво по кружкам, держа сразу две кружки в одной руке, потом взяла два маленьких градуированных стаканчика — один побольше, другой поменьше — и отмерила виски. Она уже изучила вкусы своих клиентов, и если ей случалось ошибиться, бормотала себе под нос: «Вот дуреха!» — и очень позабавила мистера Кетли, забыв, что он любит брать сразу бутылку. Он был один из немногих посетителей «Королевской головы», который мог позволить себе пить дорогое виски.

— Мне пора бы уж запомнить, — виновато сказала Эстер.

— Ничего, грех да беда на кого не живет, — отвечал торговец маслом. Он был маленький, тощий, довольно жалкий с виду: желтоватый, болезненный цвет лица, белокурая бородка, бесцветные глаза, вечно встревоженный взгляд, беспокойные движения узких костлявых рук… Он всегда казался каким-то удрученным и то и дело приподнимал шляпу и вытирал платком высокий потный лоб и лысину. Рядом с ним стоял Джорнеймен, являвший собой полную противоположность Кетли, — высокий, ширококостный мужчина с продолговатым смуглым лицом и решительными манерами отставного офицера. Он покусывал кончик каштанового уса, держа в волосатой руке стакан виски с содовой. На нем был поношенный черный сюртук, под мышкой торчала газета. Кетли и Джорнеймен придерживались прямо противоположных методов игры на скачках. Кетли верил в сны и предзнаменования… Джорнеймен работал клерком в районном муниципальном бюро и черпал свои сведения из официального скакового бюллетеня: он руководствовался им во всех своих действиях и не придавал значения всевозможным слухам, постоянно циркулирующим по поводу результатов предварительных испытаний. Конечно, на официальные данные тоже полностью полагаться нельзя, говорил он, но если у человека есть голова на плечах и он помнит все предыдущие скачки и умеет сопоставлять, официальный бюллетень ему не повредит, надо только уметь им пользоваться. В игре на скачках, говорил Джорнеймен, все дело в правильном расчете, и он от души презирал тщедушного, робко улыбающегося Кетли и старался задеть его при каждом удобном случае. Но Кетли, несмотря на свою жалкую внешность, был не лишен известного мужества, и постоянные схватки между этими двумя противниками служили неиссякаемым источником развлечения для посетителей «Королевской головы».

— Ну, что, Герберт, ваши предзнаменования на сей раз не оправдали себя? — спросил Джорнеймен, и его небольшие карие глазки злорадно блеснули.

— Нет. Просто произошел непредвиденный несчастный случай, как это часто бывает.

— Несчастный случай! — насмешливо передразнил его Джорнеймен. — При чем тут несчастный случай, если все дело в предзнаменовании? Вы же все выше таких мелочей, как дистанции, вес, плохая езда… Какое значение могут иметь два-три фунта лишнего веса, если предзнаменование должно сбыться?

При этих словах Джорнеймена в группе мужчин, толпившихся возле стойки, послышались смешки, но Кетли это ни в коей мере не смутило. Он не спеша осушил свой стакан виски с содовой. Кетли, говоря на жаргоне ипподрома, был не из тех, кто легко сходит с круга.

— Знаю я эти разговоры, не впервой мне их слышать, вы меня с толку не собьете. Я столько странных случаев перевидал на своем веку, что мне смешно думать, будто все можно рассчитывать с помощью карандаша и листка из грязного блокнота.

— А какое отношение имеет к этому мой грязный блокнот? — спросил Джорнеймен, окидывая взглядом слушателей. Те заулыбались и закивали. — Вы сказали, что приметы и предзнаменования стоят большего, чем расчеты и соотношения весов. Так что оставьте в покое мой блокнот, какой бы он там ни был, — грязный ли, чистый ли. Вы сказали, что на предзнаменование молено больше полагаться, чем на сведения из скаковых конюшен.

— А мне сдается, что вы не очень-то полагаетесь на такого рода сведения, а руководствуетесь высчитыванием весов, которые производите в своем блокноте.

— Да что вам дался мой блокнот? Хотите на него взглянуть? Вот, пожалуйста, и ничуть он не грязнее любого другого блокнота, который отыщется здесь, спорю на две кружки пива.

— Да при чем тут блокноты, будь то грязные, будь то чистые? — сказал Уильям, — Уолтер правильно поставил вопрос Герберту. Предзнаменование не сбылось, и Уолтер хочет знать, почему оно не сбылось.

— Вот именно, — сказал Джорнеймен.

Теперь уже все глаза были прикованы к Кетли.

— Вы хотите знать, почему предзнаменование не сбылось? Я вам скажу: потому что это вообще было не предзнаменование, вот почему. Предзнаменования всегда сбываются. А вот мы не всегда умеем правильно их разгадать, иной раз у нас для этого не то состояние духа.

Джорнеймен презрительно пожал плечами, но Кетли поглядел на него все с тем же невозмутимым и снисходительным видом.

— Хотите, чтобы я вам объяснил? Ну что ж, объясню. Предзнаменование всегда бывает правильным, но мы не всегда находимся в том состоянии духа, при котором способны его разгадать. Вам это кажется сметным, Уолтер, но почему предзнаменования должны отличаться от всех прочих явлений? А ведь все мы, к примеру, один день проверяем свои счетные книги медленнее, а другой день вдвое быстрее, потому как мозг яснее работает. Пусть-ка мне кто-нибудь скажет, что это не так!

Теперь вниманием присутствующих завладел Кетли, и замечание Джорнеймена, что, может, это бывает, когда выпито лишнее, лишь на мгновение вызвало смешки. Кетли уставил на Джорнеймена долгий, пристальный взгляд и промолвил:

— Если выпито лишнее, это может сказаться на ваших подсчетах не меньше, чем на моих предзнаменованиях… Мне все эти шуточки знакомы, я их не в первый раз слышу, но только я-то совсем не шучу, а говорю вполне серьезно. — Присутствующие одобрительно закивали. — Я ведь о чем: бывают такие минуты, когда мозг наш свеж, как майское утро. Вот такими минутами должны уметь пользоваться те, кто наделен даром читать предзнаменования. Это озарение находит вдруг, словно луч солнца, который вырывает из мрака то, что было в нем скрыто, и тогда ты можешь узреть… если ничто не помешает тебе узреть. Ну, вы поняли теперь?

Никто ничего не понял, но у всех возникло такое чувство, словно еще немножко — и они что-то поймут.

— Все дело только в том, чтобы ничто не помешало озарению.

— Но вы же сами сказали, что далеко не всегда бываете в состоянии прочесть предзнаменования, — сказал Джорнеймен, — и какая-нибудь случайность может сбить вас с правильного пути, так что все сводится к тому же самому, что с предзнаменованиями, что без них.

— Человек может споткнуться, переходя улицу, но это еще не значит, что ему надо перестать выходить из дома, разве не так, Уолтер?

На это Уолтер не нашелся что ответить, и его противник выиграл еще одно очко.

— Так вот, я допустил ошибку, сам знаю, и могу объяснить, как это произошло. Может, вам тогда легче будет понять. Три недели назад я пошел в эту самую пивную и взял то, что беру всегда… Час был ранний, никто из вас еще не заглядывал сюда. Думаю, было не позже восьми. Мистер Лэтч уехал на север — уже дня три-четыре пропадал там на скачках, и хозяюшка малость заскучала. — Кетли с улыбкой поглядел на Эстер, которая слушала его так же внимательно, как остальные, предоставив Чарльзу обслуживать посетителей. — Я неплохо поужинал, мозги у меня прояснились, ну, словом, был я как раз в таком состоянии, как уже объяснял, — подходящем, так сказать, для предзнаменования, — сидел, ни о чем не думал, и вдруг меня озарило. Вспомнился мне разговор с одним парнем насчет американского зерна, что правительство, дескать, облагает пошлиной американское зерно, будто это может помочь английским фермерам. Так вот, говорю, на меня словно озарение нашло, — так припомнился мне весь этот разговор от слова до слова, а пуще всего стояло у меня перед глазами это проклятое зерно. Прямо, кажется, мог бы все зернышки пересчитать. Тут я сразу почувствовал, что это неспроста, что это мне знак какой-то, и, поверите ли, аж задрожал весь. Хватаю я газету — она лежала на стойке, точнехонько, где вы сейчас держите руку, Уолтер, — и в ту самую минуту, когда я уже хотел пробежать глазами список лошадей, слышу на улице грохот какой-то: извозчик проскакал, как на пожар. Нас в пивной всего двое-трое было, и мы все выбежали наружу. Гляжу: лошади брыкаются, встают на дыбы, оглобли сломаны, извозчик держит лошадей из последних сил, а сделать ничего не может… Лошади понесли, и экипаж перевернулся. Бедняга извозчик был еле жив; он сломал ногу, и нам пришлось доставить его в больницу. Так вот, спрашивается, когда такое сотворилось, мог я проглядеть знамение? А на другой день — так уж, видно, судьбе было угодно — я возьми да и заверни полфунта масла в газету с этим самым скаковым столбцом.

— Ну, а пусть бы ничего не случилось, и вы глянули бы на список лошадей, почем вы знаете, что угадали бы победителя?

— Да вы что? Я бы не угадал Коноплянку, когда вся голова у меня была набита этим самым американским зерном? По-вашему, я мог бы не сообразить такое?

Все молчали, задумавшись, и Кетли допил свое виски в полной тишине. Наконец кто-то сказал, выражая, по-видимому, мнение большинства присутствующих:

— Не знаю, стоит ли ставить на лошадь из-за хорошей приметы, но пусть меня повесят, если я поставлю, когда примета плохая.

А еще один подхватил:

— Да, иной раз диву даешься, до чего все сходится У меня у самого бывало так, да небось и у вас тоже. — Все задумчиво закивали головами. — И ведь какой-нибудь новичок, который ни уха ни рыла не смыслит в лошадях, — и чем меньше он смыслит, тем, заметьте, больше ему везет, — заглянет в программку, выберет какую попало лошадь просто так, сдуру, — кличка понравится или еще что, — и попадет на победителя.

— Что-то в этом есть, — сказал тучный мясник с внушительным животом и рачьими глазами под набрякшими веками. — Я и раньше посещал церковь, а с тех пор, как поставил на Суету и она взяла Честерский кубок, ни одной службы не пропускаю. Я тогда задремал было во время проповеди и вдруг проснулся и слышу: «Суета сует и всяческая суета»…

После этого было рассказано еще несколько подобных же историй, затем подвергся обсуждению вопрос — как лучше делать ставки.

— Вы вот не верите, а бывает, что иной раз лошадь нарочно придерживают, — сказал мистер Стэк, швейцар из богатого дома на Оксфорд-стрит, представительный мужчина, высокий, дородный, краснолицый, с редкой бороденкой, маленькими черными бусинками глаз и громким самонадеянным голосом, одетый в темно-голубую ливрею с медными пуговицами. — Знаю, вы не верите, что лошадей придерживают, — повторил он.

— Я не говорю, что не бывает, чтобы придерживали, — сказал Джорнеймен. Он стоял, прислонясь к перегородке, расставив длинные ноги. — Это, конечно, случается, ничего не скажу, так ведь нужно знать, а кому это может быть известно?

— Это как сказать, — заметил мистер Стэк. — У нас гостит один молодой человек, держит своего слугу, а у того есть двоюродная сестра, которая живет в деревне и дружит с одним парнем из конюшни Уайт-хауз. Если этого, по-вашему, мало, так я уж не знаю, чего вам еще, а, по мне, словечко оттуда стоит моей полкроны и еще одной пинты пива, с разрешения миссис Лэтч.

Эстер подала пиво. Старик Джон, не проронивший пока ни слова, внезапно вступил в разговор. Он тоже слышал кое-что, — может, то самое, что и Стэк, только, пожалуй, нет… Нет, едва ли, потому как про его лошадь не знает ни одна живая душа. И он тоже не скажет никому, пока сам не поставит. И тут уж никакие полкроны или доллар его не устроят; если он не сможет раздобыть два-три соверена, чтобы поставить на эту лошадь, так просто плюнет на это, и все. Да, на этот раз либо пан, либо пропал. Все напряженно слушали старика, но он напустил на себя таинственный вид и отказался добавить хоть слово. Разговор возвратился в прежнее русло, и снова разгорелся горячий спор — как делать ставки. Прерывая одного из спорщиков, предлагавшего особенно нелепый способ, Джорнеймен не выдержал и сказал:

— Давайте-ка послушаем, что скажет наш хозяин. Ему-то уж лучше известно, кто на своих ставках больше всех выкачал денег у него из кармана.

Предложение Джорнеймена было встречено всеобщим одобрением. Даже бродяга, пристроившийся на скамье с кружкой портера и объедками, собранными со столов, подошел поближе: ему тоже хотелось узнать, кто из игроков лучше других обставил букмекера.

— Ну что ж, — сказал Уильям, — я не так давно занимаюсь этим делом, как некоторые, но раз вы меня спрашиваете, я скажу. Мне ровным счетом наплевать, почему вы делаете ставку, — высчитали чего, или сои такой приснился, или просто блажь. Для меня все равны — и тот, кто ставит на лошадь, и тот, кто — на жокея, и тот, кто играет от случая к случаю, когда что-нибудь пронюхает, и тот, кто не пропускает ни одной скачки и ставит по системе, да еще каждый раз подстраховывается, и тот, кто играет то так, то этак, как бог на душу положит. Да разве всех перечислишь! Словом, я готов принимать ставки у каждого. Всем и каждому я говорю одно и то же, и говорю от чистого сердца: «Старая фирма, старая надежная фирма, не обходите вашим вниманием нашу старую фирму… Чем могу я быть вам полезен сегодня, сэр?» Есть только один субъект, которого я на дух не принимаю.

— Это кто ж такой? — спросил Джорнеймен.

— Это мистер Джордж Бафф.

— Кто? Кто? — зашумело сразу несколько голосов. И всех немало позабавило, когда бродяга вдруг спросил:

— Он делает ставки на ипподроме?

— Да, на ипподроме, — сказал Уильям, только на ипподроме, и нигде больше. И не пропускает почти ни одной скачки, прямо как самый заправский букмекер. Глаза б мои не глядели на его рожу… Я был бы богачом, если б мог вернуть деньги, которые этот малый выкачал из меня за последние три года.

— А по какой системе он ставит? — спросил мистер Стэк.

— Да я знаю об этом не больше, чем вы.

Это признание разочаровало всех — каждому показалось, что он уже на несколько шагов приблизился к Эльдорадо.

— А вам не приходилось замечать, что он делает ставки по каким-то определенным дням? — спросил мистер Кетли.

— Нет, не замечал.

— Он ставит на темных лошадок? — спросил Стэк.

— Нет, только на фаворитов. Но вот чего я никак в толк не возьму: почему иной раз он не делает ставок совсем, и в девяти случаях из десяти в эти дни фавориты остаются за столбом.

— Может, он ставит только на тех, кто уже основательно показал себя? — спросил Джорнеймен.

— Нет, не обязательно.

— Тогда, значит, он получает информацию из конюшен, — сказал Стэк.

— Не знаю, — сказал Уильям, — может, оно и так. Одно скажу: хорошо, что таких, как он, не много. Хотелось бы мне, чтобы он нашел себе другого букмекера. Меня от него с души воротит.

— А на кого он смахивает с виду? Похоже, что был у кого-нибудь в услужении или нет? — спросил старик Джон.

— Да трудно сказать. Всегда в хорошем костюме и с моноклем в глазу. Когда я вижу этот монокль и его каштановую бороду, у меня прямо душа в пятки уходит. Если он не делает ставок, так он тебя вовсе не замечает, проходит мимо с таким видом, будто вокруг него ни души и лошади его не интересуют. А я как увижу, что он не намерен играть, так начинаю зазывать его: «Лучшую цену даю, мистер Бафф. Два к одному вкруговую на любую лошадь, десять к одному тоже на любую, за исключением двух-трех фаворитов». А он только подбросит свой монокль, утвердит его в глазу, поглядит на меня этак с улыбкой, покачает головой и шествует дальше. А денежки у него водятся, карман набит куда как тую.

— Одно мне невдомек, — сказал Джорнеймен, — почему он всегда делает ставки только на поле. Вы же говорите, что он совсем не разбирается в лошадях. Для чего ж тогда тратиться зря на разъезды, а не играть, сидя дома.

— Я тоже об этом думал, — сказал Уильям, — и не больше вашего понимаю, в чем тут дело. Ясно одно: нашему брату букмекеру этот самый Бафф обходится на круг, если считать на всех нас пятерых-шестерых, никак не меньше шестисот фунтов в год.

В пивную вошел невысокий худощавый мужчина. Эстер узнала его сразу. Это был Рыжий. Он почти не изменился — чуть отощал и спал с лица, чуть меньше стал походить на джентльмена.

— Не пожалуете ли в буфетную, сэр? — сказал Уильям. — Там вам будет удобнее.

— Да не стоит. Я заглянул просто так, по дороге из театра… А вы, я вижу, не забыли старых лошадок, — добавил он, заметив вырезанные из журналов фотографии Серебряного Копыта и Солнечной Долины, развешанные по стенам. — Это был великий день, верно? Пятьдесят к одному, а началось с тридцати, и вы помните, как Старик тренировал его с двадцатью фунтами веса сверх положенного… Привет, Джон! Рад видеть вас снова. Надеюсь, вы здоровы и дела в порядке?

У старого дворецкого был такой потрепанный вид, что Рыжий не поздоровался с ним за руку, и это не удивило Эстер. «Интересно, узнает ли он меня?» — промелькнуло у нее в голове, и в эту минуту Рыжий протянул ей руку над стойкой.

— Надеюсь, вы окажете мне честь распить со мной бутылочку вина, — сказал Уильям. Рыжий ничего не имел против, и Уильям велел Эстер спуститься вниз и принести бутылку шампанского.

Кетли, Джорнеймен, Стэк и все прочие внимательно прислушивались к их разговору. Увидеть лицом к лицу прославленного жокея из благородных — это было немалое событие в их жизни. Однако разговор вертелся все время только вокруг барфилдовских лошадей, да и то полунамеками, и Джорнеймену надоело в него вникать; он заявил, что ему пора домой. Остальные согласно кивнули, осушили свои кружки и, попрощавшись с Уильямом, покинули пивную. Заглянули несколько девушек-цветочниц с распущенными волосами, в накинутых на плечи шалях и с корзинами цветов в руках; девушки заказали четыре порции эля и принялись болтать с бродягой, который собирал свои спичечные коробки, готовясь сделать последнюю попытку раздобыть милостыню. Уильям уже откупоривал бутылку шампанского, но тут Чарльз, выносивший лестницу, чтобы потушить уличный фонарь, возвратился с плащом в руке и сказал, что один малый предлагает продать его за два шиллинга шесть пенсов.

— А ты знаешь этого малого? — спросил Уильям.

— Знаю. Вчера вечером мне пришлось выставить его за дверь. Это Билл Ивенс, он еще всегда ходит в синей куртке.

Вращающаяся дверь пропустила мужчину лет тридцати пяти, среднего роста, курчавого, смуглого, в синей суконной куртке и котелке; вид у него был живописный и не внушающий доверия; что-то хищное сквозило во всей его повадке.

— Берите, берите плащ, — редкий случай, другого не представится, — сказал он и, подойдя, кинул на стойку пени с таким видом, словно это был соверен. — Кружку портера. Погожие денечки стоят, как раз под жатву, как по заказу. Я прямиком из деревни… Немного пропылился, а?

— Уж вы не тот ли малый, — сказал Уильям, — который держал пари с мистером Кетли на полкроны шесть к одному, что Шелапут не выиграет скачку?

Чарльз утвердительно кивнул, и Уильям сказал:

— Как же у вас хватило нахальства прийти ко мне в пивную?

— Не серчайте, хозяин, никто ж не слышал, иначе я бы не стал.

— Ну, ладно, — сказал Уильям. — Ваш плащ никому не нужен. Мы любим знать, откуда берутся вещи, которые мы покупаем.

Билл Ивенс допил свое пиво.

— Ну, что ж, спокойной ночи, хозяин. Значит, никто не в обиде.

Цветочницы пересмеивались. Одна из них предложила Биллу цветок.

— Бери за так, ты мне понравился, — сказала она.

Билл соблаговолил принять цветок, и они удалились вместе.

— Не по нутру мне этот малый, — сказал Уильям и пустил пробку от шампанского в потолок. — Ваше здоровье, сэр.

Они подняли бокалы, и разговор перешел на ближайшие скачки.

— Насчет этих скачек мне ничего не известно, — сказал старый Джон, — а вот на Леджеровских победит темная лошадка.

— А вы поставили на нее?

— Поставил бы, будь у меня деньги, но последнее время мне крепко не везет. А вам, сэр, я бы посоветовал рискнуть. Таких надежных сведений я еще отродясь не получал.

— Неужто! — сказал Рыжий, у которого явно пробудился интерес, — Значит, будем ставить — и я и вы. Будь я проклят, если вы не сделаете свои ставки тоже. Ну давайте, выкладывайте, какая лошадь? А Уильям скажет, какие ставки он готов принять. Так что за лошадь?

— Розовый Шиповник, сэр, из конюшни Уайт-хауз.

— Вот как! А я предполагал, что…

— Нет, сэр, Розовый Шиповник, только он.

Рыжий взял газету.

— На Розового Шиповника ставят двадцать пять к одному.

— Вот видите, сэр.

— Ну как, Уильям, — примете полсоверена двадцать пять к одному?

— Приму, сэр.

Рыжий вынул полсоверена из кармана и протянул его букмекеру.

— Я никогда не принимаю ставок здесь, за стойкой. Пусть останется за вами, сэр, — сказал Уильям, с улыбкой возвращая деньги.

— Но я же не знаю, когда теперь увижу вас, — сказал Рыжий. — Это будет меня обременять. Да и нет здесь никого.

— Никого, кроме бродяги со спичками да двух цветочниц. Они же не в счет? — Серое лицо старика озарила улыбка. Появилось что-то, ради чего стоит жить. Каждое утро будет приносить какие-то вести о лошади, каждый день послеполуденные часы будут протекать в приятном нетерпеливом ожидании вечерней газеты и разговоров за пивной стойкой. Сделал ставку — и надежда оживляет душу, омертвевшую от безнадежности.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава