home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XVI

Не больше трех недель отделяло теперь Эстер от предстоящего ей испытания. Она надеялась провести эти последние дни с матерью, которая была полна тревоги, совсем пала духом и отчаянно нуждалась в поддержке. Но это было невозможно: отчим пил все безудержнее и день ото дня все настойчивее вымогал у Эстер деньги. У нее осталось уже меньше шести фунтов, и она понимала, что ей надо уйти из дома. Дела принимали такой оборот, что, останься она здесь, никто бы не поручился за сохранность не только ее денег, но и ее последнего платья. Миссис Сондерс судила об этом совершенно так же и убеждала Эстер уйти. Но Эстер не могла решиться оставить мать.

— Нет, не могу я бросить тебя, мама. Чувствую я, что должна остаться с тобой. Страшно нам разлучаться. Как бы я хотела, чтобы ты легла вместе со мной в больницу. Там тебе будет куда лучше и спокойнее, чем дома.

— Я знаю, доченька, но что об этом толковать. Только еще тоскливее на душе становится. Сама понимаешь — не могу я оставить дом. А уж тяжко мне, ох, как тяжко, сама знаешь. — Миссис Сондерс закрыла лицо передником и заплакала. — Ты всегда была хорошей девочкой, самой лучшей на свете, единственной моей отрадой после смерти твоего бедного отца.

— Не плачь, мама, — сказала Эстер. — Мы будем молиться друг за друга, и господь не оставит нас в беде. Через месяц мы обе уже поправимся, и ты благословишь моего ребеночка, а я стану мечтать о том, как сдам его тебе с рук на руки.

— Бог даст, Эстер, бог даст, но только страшно мне. Боюсь я, ой боюсь, что не свидеться нам больше… на этой земле не свидеться.

— Мама, дорогая, не говори так, ты разобьешь мне сердце!

Извозчик, на котором Эстер добиралась до своего нового жилья, запросил с нее полкроны, и такая пустая трата денег очень испугала бережливую по натуре девушку, унаследовавшую эту бережливость от многих поколений предков, привыкших добывать хлеб своим трудом. Но, слава тебе господи, с этим покончено, подумала она, очутившись наконец в своей комнатке неподалеку от больницы, в небольшом восьмикомнатном меблированном доме, принадлежавшем одной старой женщине, сын которой был каменщиком.

Миновала неделя. Как-то после полудня Эстер сидела одна у себя в комнате, и вдруг ей показалось, что жизнь покидает ее. Это было словно удар молнии. Несколько минут она продолжала сидеть совершенно неподвижно, не в силах шевельнуться, а жгучая боль разрывала ей поясницу… Эстер поняла, что ее час настал, и, как только боль утихла, она спустилась вниз, чтобы посоветоваться с миссис Джонс.

— Не поехать ли мне сразу в больницу, миссис Джонс?

— Еще время не приспело, милочка. Это только первые схватки, а до больницы недалеко. Обождем часика два, посмотрим, как оно пойдет.

— Неужто еще так долго?

— Скажи спасибо, если родишь до ночи. У меня роды длились куда дольше.

— Можно мне побыть с вами на кухне? Одной как-то боязно.

— Ну конечно, сиди, мне только веселей. Сейчас напоим тебя чаем.

— Нет, я даже думать ни о чем не могу. О, господи, какая мука! — воскликнула Эстер и принялась шагать по кухне из угла в угол, прижимая ладони к бокам и со стоном раскачиваясь. Время от времени миссис Джонс, хлопотавшая возле плиты, поглядев на нее, говорила:

— Знаю, знаю, каково тебе, не раз сама испытала. Веемы через это проходим — таков уж наш земной удел.

Часов около семи вечера Эстер вдруг припала к столу, и такая боль исказила ее лицо, что миссис Джонс отставила в сторону кастрюлю с сосисками и подошла к измученной девушке.

— Ну что? Неужто так плохо?

— Ох, мне кажется, я умираю, — простонала Эстер. — Я сейчас упаду, дайте мне стул, дайте стул! — И она повалилась на стул, упав головой на руки. Лицо и шея у нее были в холодном поту.

— Придется Джону самому приготовить себе ужин, я оставлю для него сосиски на полке в очаге. Побегу наверх, надену шляпку. Ты приготовила все детские вещички, чтобы взять с собой, связала их в узелок?

— Да, да.

Миссис Джонс спустилась с лестницы, накинула на плечи Эстер шаль, и стоило посмотреть, как заботливо хлопотала она вокруг бедной девушки, то и дело уговаривая ее покрепче опереться на ее руку и, главное, ничего не бояться.

— Ну что же, милочка, храбрее, — нам и пройти-то нужно всего несколько шагов.

— Какая вы хорошая, как добры ко мне, — сказала Эстер, прислонясь к стене, когда миссис Джонс звонила у дверей больницы.

— Крепись, девочка. К завтраму все уже будет позади. А я приду тебя проведать.

Дверь распахнулась. Швейцар позвонил, и по лестнице поспешно спустилась сиделка.

— Сюда, сюда, возьми меня под руку, — сказала сиделка, — и дыши глубже, когда будешь подниматься по лестнице. Идем, не надо мешкать.

Поднявшись на площадку, сиделка отворила дверь, и Эстер увидела комнату, где было довольно много народу — человек восемь-девять молодых мужчин и женщин.

— Как! Это здесь? Но тут полно народу! — изумилась Эстер.

— Ну, конечно, — это же все акушерки и студенты.

Эстер поняла, откуда исходят вопли, долетавшие даже на лестницу: у левой стены стояла кровать, и на ней, разметавшись, лежала женщина. Онемевшую от ужаса Эстер сиделка увела за ширму и быстро принялась раздевать. Потом на нее надели рубашку, которая была ей непомерно велика, и такую же огромную кофту. Она заметила, что сиделка что-то пробормотала по этому поводу. Все окна стояли настежь; когда Эстер проходила по комнате, ей бросились в глаза тазы на полу, лампа на круглом столе и блеск стальных инструментов.

За спиной у нее студенты и сиделки угощались конфетами, — Эстер слышала, как один из студентов спрашивал женщин, не хотят ли они еще леденцов. Их смех и болтовня бередили ей нервы. У нее снова начались схватки, и она увидела, что молодой человек, угощавший всех конфетами, направляется к ней.

— Ой, нет, нет! Только не он, только не он! — закричала Эстер, обращаясь к сиделке. — Только не он! Он слишком молод! Не позволяйте ему подходить ко мне!

Все громко расхохотались, а Эстер, истерзанная стыдом и болью, зарылась головой в подушку. Услышав, что студент приблизился к ее кровати, она сделала попытку вскочить.

— Пустите меня! Я уйду отсюда! Да вы все просто животные!

— Ну, ну, без глупостей! — сказала сиделка. — Мало чего ты захочешь. Студенты приходят сюда учиться.

Пока студент проверял, как протекают схватки, Эстер услышала, что акушерка предложила послать за доктором; другая же заметила: у этой часа через три все будет кончено.

— Тут, похоже, роды будут легкие, — сказала она, — вон у той поинтереснее…

Потом они заговорили о каких-то пьесах, которые смотрели в театре или предполагали посмотреть, затем принялись обсуждать достоинства какого-то романа, выпущенного дешевым изданием и читавшегося нарасхват, а вслед за этим Эстер услышала, что все — и сиделки, и акушерки, и студенты — бросились к окнам. По улице проходил немецкий духовой оркестр.

— Разве это годится, няня, — так бросать пациентку? — спросил студент, стоявший возле кровати Эстер. У него было приятное, открытое круглое лицо. Эстер взглянула в его ясные, голубые, совсем девичьи глаза, удивилась чему-то про себя и отвернулась, охваченная стыдом.

Сиделка, имитировавшая в этот момент игру какой-то популярной комедийной актрисы, прервала свое занятие и сказала:

— Так у нее же все в порядке. Если бы у всех было, как у нее, нам бы незачем и приходить сюда.

— К сожалению, все они на один лад, — сказал другой студент, — коренастый, плотный молодой человек с остроконечной рыжей бородкой, золотившейся в лучах солнца. Эта рыжая щетина притягивала к себе взгляд Эстер помимо ее воли, и ее охватывала неприязнь к этому человеку — к его громкому голосу и шуточкам. Эстер казалось, что одна из акушерок — длинноносая, с маленькими серыми глазками — насмехается над нею, и она взмолилась в душе о том, чтобы эта женщина не подходила к ней; ей казалось, что она не вынесет ее прикосновения. Что-то зловещее чудилось Эстер в ее лице, и она очень обрадовалась, когда к ней подошла другая — та, что понравилась ей больше остальных — маленькая курчавая блондинка, — и спросила ее, как она себя чувствует. Эстер показалось, что она чем-то сродни студенту, стоявшему возле ее кровати; ей подумалось сначала, что они брат и сестра, а потом она решила, что это возлюбленные.

Прозвенел звонок, и студенты спустились вниз — ужинать: дежурная сиделка должна была известить их, если в состоянии рожениц произойдет какая-нибудь перемена. Обессиленная родовыми схватками, Эстер задремала. Впрочем, ей казалось, что она не спит, — так явственно доносилась до нее болтовня сиделок. В этом полусне восприятие реальности приняло искаженные формы, и когда сиделки заговорили о какой-то неудачной операции, Эстер померещилось, что они составляют заговор с целью ее убить. Она пробудилась, прислушалась, и мало-помалу в голове у нее прояснилось. Она находится в больнице… Сиделки говорят о какой-то женщине, умершей на прошлой неделе… Несчастная женщина, лежавшая на другой койке, по-видимому, очень страдает. Перенесет ли она роды? А она сама? Суждено ли ей дожить до утра? Как медленно тянется время! Как ужасна, эта больница!.. Хоть бы уж сиделки перестали так громко болтать… Вот сейчас снова начнутся схватки… Как это страшно — лежать тут, прислушиваться, ждать. В растворенные окна ночной ветерок доносил дразнящий, веселый уличный шум… Потом раздались голоса, топот ног — студенты, отужинав, возвращались обратно. В эту минуту боль снова поползла по ее телу вверх от колеи. Кто-то из студентов заявил, что роды у нее еще не начались. Акушерка со зловещим выражением лица, которой так боялась Эстер, придерживалась другого мнения. Поднялся спор, и все, заинтересовавшись, отошли от окна и окружили споривших. Молодой человек проявил большие познания в анатомии и медицине. Сиделки слушали с обычным для женщин преклонением перед мужским авторитетом.

Отчаянный крик Эстер неожиданно положил конец спору. Эстер казалось, что ее рвут изнутри на части и душа ее расстается с телом. Сиделка кинулась к ней и произнесла торжествующе:

— Сейчас мы увидим, кто был прав! — И тут же бросилась за доктором. Доктор прибежал, прыгая через ступеньки, и наука и опыт сразу пришли на помощь Эстер. Быстро осмотрев роженицу, доктор негромко произнес:

— Боюсь, это не такие уж легкие роды, как можно было предположить. Придется прибегнуть к хлороформу.

Он наложил небольшую проволочную сетку с ватой на нижнюю часть лица Эстер, она вдохнула тошнотворный запах хлороформа, которым была пропитана вата, и голова у нее закружилась: ей показалось, что она задыхается, все поплыло у нее перед глазами, склонившиеся над ней лица с каждым вдохом отступали куда-то все дальше и дальше…

Когда она открыла глаза, доктор и сиделки все еще стояли возле ее кровати, но на лицах уже не было прежнего живого интереса. На секунду она удивилась этой перемене, но тут чей-то слабый крик нарушил тишину.

— Что это? — спросила Эстер.

— Это твой ребенок.

— Мой ребенок? Дайте мне взглянуть на него! Это мальчик или девочка?

— Мальчик. Его принесут тебе, когда тебя переведут из родильной палаты.

— Я знала, что родится мальчик. — Жалобный вопль прорезал воцарившуюся было тишину. — Неужто эта женщина все еще мучается? Она ведь уже была здесь, когда я пришла. Неужто она все еще не родила?

— Нет, и, должно быть, не разродится раньше полудня, у нее очень тяжелые роды.

Отворилась дверь, и кровать Эстер выкатили в коридор. Эстер была как оживающее растение, которое всеми своими веточками тянется из сумерек умирания к животворному солнцу, но мысль о новом существе, уже появившемся на свет, преобладала над всем.

— Где мой мальчик? — спросила Эстер, — Принесите мне его.

Вошла сиделка и сказала:

— Вот он.

На подушку рядом с Эстер положили комочек красного мяса, завернутый в фланелевую пеленку. Глаза у этого существа были открыты, они глядели на нее, и она испытала чувство блаженства, столь глубокое, столь острое, что это было подобно колдовству. Эстер взяла ребенка, и ей показалось, что она сейчас умрет от счастья. Она не слышала слов сиделки и не поняла, почему, отняв у нее ребенка, сиделка снова положила его на подушку, приговаривая:

— Дай малютке поспать, и сама постарайся заснуть тоже.

А Эстер казалось, что она уже не существует больше сама по себе; она стала лишь фоном существования ребенка, безликой эманацией любви. Она лежала, растворяясь в этой плоти от ее плоти, в этой жизни, сотворенной из ее жизни, осознавая себя не больше, чем осознает себя губка, плывущая в теплой морской воде. Она робко прикоснулась рукой к этому живому комочку и затрепетала, и снова вся растворилась в чувстве любви. Она открыла глаза и поискала взглядом ребенка — он был здесь. Она вспомнила, что сказала сиделка: это мальчик. Она должна поглядеть на своего сына. Ее руки как бы по собственной воле принялись распеленывать младенца; одержимая любовью, она исступленно глядела и глядела на него, пока он не пробудился и не заплакал. Тогда она принялась убаюкивать его, хотела снова запеленать, но силы ей изменили. Она не могла успокоить ребенка, и ее охватил страх — ей показалось, что он сейчас умрет. Она снова попыталась взять его на руки и не нашла в себе сил, а крик младенца тревожно и глухо отдавался в ее мозгу… Но тут подошла сиделка и сказала:

— Глянь-ка, что ты наделала! Бедный малютка весь раскрыт, не мудрено, что он плачет. Сейчас я его запеленаю, только ты уж больше его не тронь.

Однако не успела сиделка отвернуться, как Эстер снова взяла ребенка. Всю ночь она не сомкнула глаз: преисполненная любви и обожания, она думала о своем сыне.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава