home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XII

— Они там все прямо с ума из-за этого посходили. Особенно Старик и Рыжий ярятся. Нужно продать усадьбу, говорят они, и построиться где-нибудь в другом месте. Никто из достойных людей не захочет теперь с ними знаться… И ведь надо же, чтобы это случилось именно теперь, когда у них дела идут так хорошо! Мисс Мэри тоже совсем убита: говорит, что теперь все ее надежды рухнули, а Рыжему, говорит она, остается только жениться на судомойке, чтобы уж совсем погубить семью.

— Мисс Мэри — добрая душа — она нипочем не скажет ничего обидного для других. Только такая старая лгунья, как вы, и может такое выдумать.

— Ну что, получили, миледи! — сказала Сара, радуясь случаю отплатить Гровер, с которой она не ладила.

Гровер с удивлением поглядела на Сару, как бы говоря: «Вы что — все начали держать сторону этой жалкой судомойки?»

А Сара, чтобы подольститься к миссис Лэтч, принялась распространяться о том, какое хорошее положение занимало в прежние времена семейство Лэтчей. Варфилды были тогда никто. И теперь они могут похвалиться только деньгами, да и те принесла им конюшня.

— Оно и видно: взять хотя бы Рыжего — куда ему насупротив Престона или молодого Норскота. Разница-то сразу в глаза бросается.

Шел конец октября, и Эстер слушала эти пересуды совершенно так же, как она слушала их в первые дни сентября, — с застывшим лицом и тупой болью в сердце. Теперь у нее не было врагов, не было даже недоброжелателей. Тот, кто был предметом ревности и зависти, исчез, и все стали ее жалеть. Все понимали, что ее сильно обидели и она страдает, и теперь, видя вокруг себя только друзей, Эстер невольно думала о том, как хорошо жилось бы ей в этом красивом доме, как она была бы здесь счастлива, если бы не Уильям. Она любила свою работу и любила тех, на кого работала. Другого счастья она не знала и не могла мечтать о нем. Но она согрешила, и господь покарал ее, и она должна безропотно нести наказание за свой грех и благодарить Его за то, что Он не покарал ее еще более тяжко.

Вот какие мысли бродили в уме Эстер три месяца после отъезда Уильяма, и изо дня в день в послеполуденные часы, когда в работе наступала передышка, она погружалась в размышления о постигшем ее великом несчастье — измене возлюбленного.

Как-то в начале декабря, когда миссис Лэтч поднялась к себе вздремнуть после обеда, Эстер сидела у камина, придвинув стул поближе к огню. По двору вели покалечившуюся скаковую лошадь, — ноги у нее были забинтованы от бабок до колен, — ее выводили для прогулки по холмам. Вскоре, стук копыт замер вдали.

Эстер сидела одна со своими мыслями. Поставив ногу на решетку камина, она отклонилась на деревянную спинку стула, закинула руки за голову и смотрела в окно. Отблески огня играли на ее пестром ситцевом платье. Она долго сидела так, в полузабытьи, и вдруг почувствовала, как что-то словно бы шелохнулось в ней — что-то едва уловимое, как трепетание крыл; по телу ее пробежала дрожь, и сердце отчаянно заколотилось. Когда дурнота прошла, она поднялась на ноги. Лицо ее смертельно побледнело, на лбу выступили капли пота; она вся напряглась, судорожно прижав вытянутые руки к бокам. Открытие озарило ее, словно свет внезапно вспыхнувшей звезды, и в этот миг прозрения она, казалось, охватила взором всю свою трагическую судьбу, от которой уже ничто не могло ее избавить, все, что предстояло ей пережить за часом час. Дикий ужас пронзил ее; промелькнула мысль: «Верно, я схожу с ума». Но нет, она уже понимала, что это правда. Значит, ей придется покинуть Вудвью. Срам-то какой! Как признаться в своем позоре миссис Барфилд, которая так добра к ней и такого о ней хорошего мнения! Отец не пустит ее на порог. В Лондоне у нее не будет даже крыши над головой… И никакой надежды устроиться на место… Никто теперь не даст ей рекомендации. Она будет в Лондоне одна как перст, бездомная, и с каждым месяцем ее положение будет все ужасней…

Она снова почувствовала дурноту. Тело приходило на выручку духу, и, уже почти теряя сознание, она тяжело опустилась на стул; ей казалось, что она умирает. Медленным движением она утерла фартуком пот со лба… Может быть, она ошиблась… Она закрыла лицо руками… Потом упала на колени и взмолилась господу, чтобы Он дал ей силы безропотно нести уготованный ей крест.

В душе ее все еще брезжила надежда, что, может быть, она ошиблась, и с этой надеждой она жила одну неделю, за ней другую, но в конце третьей надежда угасла, и она поняла, что ей остается только молиться. Она молилась, чтобы господь ниспослал ей силы выдержать испытания, которые, как она понимала, ей предстоят, чтобы Он просветил ее разум, указал ей путь, каким она должна идти. Следует ли ей пойти к миссис Барфилд и признаться, что с ней случился грех? Миссис Барфилд, узнав правду, не сможет оставить ее в своем доме, даже если и пожалеет ее. А ведь если она не обмолвится никому ни словом, так никто ничего не будет знать. Она может остаться в Вудвью и заработать жалованье еще за один квартал; первое жалованье она все потратила — купила себе платье и башмаки, сейчас ей только что выплатили второе. Если она проработает в Вудвью еще три месяца, у нее будет восемь фунтов, и с этими деньгами она еще, может быть, как-нибудь протянет, ведь ждать уже останется не так долго. Но сумеет ли она сохранить свою тайну еще почти целых три месяца — до выплаты следующего жалованья? Надо попытаться.

В вечном страхе, в мучительном напряжении протекли эти три месяца, и никто, даже Маргарет, ничего не заподозрил. Ободренная своим успехом и видя, что фигура у нее почти не изменилась, Эстер решила попробовать протянуть еще месяц — ведь от каждого пенни, которое она еще может заработать, будет скоро зависеть ее жизнь, — а потом она пойдет и попросит, чтобы ее рассчитали. Прошел месяц, Эстер уже стала готовиться к отъезду, как вдруг слуги начали перешептываться, и прежде чем Эстер успела сама заявить о своем уходе, ей сказали, что миссис Барфилд просит ее подняться в библиотеку. Эстер изменилась в лице и побледнела. Ей казалось, что она не найдет в себе силы взглянуть в глаза миссис Барфилд и признаться ей в своем позоре. Маргарет, стоявшая возле Эстер, поняла, каково ей в эту минуту, и сказала:

— Не робей, Эстер. Ты же знаешь Ангелочка — это добрая душа. А добрые люди — они не так суровы…

— О чем это вы? Что случилось с Эстер? — спросила миссис Лэтч, до ушей которой еще не дошел слух о постигшей Эстер беде.

— Сейчас я вам все объясню, миссис Лэтч. Ну, ступай, милок, кончай с этим.

Эстер, не раздумывая больше, отворила обитую байкой дверь и прошла по коридору. Повернуть налево, сделать несколько шагов, и вот библиотека. Комната сразу возникла перед ее мысленным взором: она отчетливо видела все — неяркий свет лампы, маленький зеленый диванчик, круглый стол, на нем много книг, у стены рояль, в углу — клетка с попугаем, на окне — клетки с канарейками. Постояв с минуту в нерешительности перед дверью, она постучала. Хорошо знакомый голос произнес:

— Войдите.

Эстер повернула ручку двери и оказалась лицом к лицу с хозяйкой. Миссис Барфилд отложила в сторону книгу и подняла на Эстер глаза. Она не казалась рассерженной, как ждала Эстер, но голос ее звучал жестче, чем обычно.

— Это правда, Эстер?

Эстер опустила голову. В первую минуту она не в силах была произнести ни слова; потом прошептала:

— Да.

— Я считала вас порядочной девушкой, Эстер.

— Я сама так считала, мэм.

Миссис Барфилд снова быстро вскинула на девушку глаза. Помолчав, она сказала:

— И все это время… Как давно это случилось?

— Почти семь месяцев назад, мэм.

— И все это время вы обманывали нас!

— Я была уже на третьем месяце, когда заметила это, мэм.

— На третьем месяце! Значит, на протяжении трех месяцев вы каждое воскресенье преклоняли с молитвой колени в этой комнате, двенадцать воскресений вы сидели здесь возле меня, и я учила вас читать, а вы ни словом не обмолвились мне о своей беде?

Упрек прозвучал очень резко, и непокорный дух Эстер взбунтовался. Брови ее хмуро сошлись на переносице; она сказала:

— А признайся я вам в этом раньше, вы бы отослали меня отсюда. А у меня денег было — всего только одно жалованье за квартал. Мне бы тогда либо с голоду помирать, либо утопиться.

— Мне больно слышать от вас такие слова, Эстер.

— Чего человек не скажет, когда попадет в беду, мэм, а у меня ведь беда, да еще какая.

— Почему вы не пришли, не доверились мне? Разве я была к вам сурова?

— Нет, конечно, нет, мэм. Лучшей хозяйки, чем вы, ни одна девушка Себе не пожелает, только…

— Что только?

— Понимаете, мэм, ведь это вот как… Мне самой до смерти противен был весь этот обман, право же. Только ведь я теперь не могу думать об одной себе. Теперь я должна позаботиться о ком-то другом.

Во взгляде миссис Барфилд промелькнуло что-го похожее на восхищение. Видимо, она все же не совсем ошиблась в оценке характера этой девушки. Она сказала уже несколько иным тоном:

— Быть может, вы и правы, Эстер. Я не могла бы оставить вас, потому что это подало бы дурной пример молодым служанкам. Я, конечно, могла бы помочь вам деньгами. По что бы вы делали шесть месяцев в Лондоне, совсем одна, в вашем положении! Сейчас я даже рада, что вы ничего не сказали мне, Эстер. И вы правы — теперь нужно подумать о ком-то другом. Я верю, что вы никогда не бросите на произвол судьбы вашего ребенка, если он, бог даст, благополучно появится на свет.

— Конечно, не брошу, мэм. Я буду стараться для него, как смогу.

— Бедная, бедная девочка! Вы еще не знаете, какие вам уготованы испытания. Одна, с ребенком, в двадцать-то лет!.. О, это ужасно! Да подаст вам господь бог силы!

— Я знаю, мэм, что меня ждет тяжелая жизнь, по я молила господа, чтобы Он укрепил меня, и я знаю — Он меня не оставит, и я не должна роптать. Мне еще не так плохо, как другим, у меня есть почти восемь фунтов. Я не пропаду, мэм, если, конечно, вы меня поддержите — не откажетесь дать мне рекомендацию.

— Могу ли я дать вам рекомендацию? Вы были чистой, неискушенной девушкой и пали жертвой соблазна. Я должна была строже следить за вами. Теперь и на меня ложится ответственность. Скажите мне, ведь это случилось не по вашей вине?

— Это не может быть не по вине девушки, мэм. Но он не должен был бросать меня, а он бросил. Вот за это только я его и виню, а в остальном я сама виновата — не надо мне было пить эту вторую кружку пива. Я тогда уже была без ума от него, знаете, как это бывает. Позволяла ему целовать себя, думала — беды большой в этом нет. Он водил меня гулять на холмы и вокруг фермы. Говорил, что любит меня и женится на мне… Вот как все было. А потом стал просить, чтобы я подождала с женитьбой до скачек, а меня это здорово обозлило, и тут я поняла, что вела себя дурно. После этого я не стала гулять с ним и даже разговаривать не стала, а пока мы были в ссоре, мисс Пегги прибрала его к рукам, и тогда он меня бросил.

При упоминании имени Пегги лицо миссис Барфилд омрачилось.

— С вами поступили очень постыдно, дитя мое. Я ничего об этом не знала. Так он обещал жениться на вас, если выиграет на скачках? Ох, эти скачки! В этом доме — что у нас наверху, что там у вас внизу — ни о чем другом не говорят. Просто как отрава какая-то! А во всем виноват… — Миссис Барфилд взволнованно прошлась по комнате, поглядела на Эстер и заговорила снова: — Всю мою жизнь я не видела вокруг себя ничего, кроме лошадей, и никогда эти скачки не приносили людям ничего, кроме греха и бед, и вы не первая жертва. Ах, боже мой, сколько горя, сколько крушений, сколько смертей!

Миссис Барфилд закрыла лицо руками, словно заслоняясь от обступивших ее видений.

— Если мне позволено сказать, — то я так думаю, мэм, что от этой игры на скачках и вправду много вреда. В тот день, когда ваша лошадь выиграла, я, пока вы все были в Гудвуде, спустилась к морю поглядеть, какое оно тут у вас. Я ведь росла на побережье, в Барнстейпле. Так вот, на пляже я встретила миссис Леопольд, то есть миссис Рэндел, жену мистера Джона. Она была ужас как расстроена и такая несчастная… Она пригласила меня к себе домой попить чайку. Не хотелось, верно, быть одной. И в таком она была расстройстве, мэм, что позабыла даже про чайные ложечки — позабыла, что они у нее в закладе, а когда сообразила, что ложек-то нет, так и совсем расплакалась и рассказала мне про все свои беды.

— Что же она вам рассказала, Эстер?

— Я не очень-то хорошо запомнила, мэм, только все это про то же самое: не выиграет лошадь, — значит, иди по миру, а выиграет — надо ставить снова. Только, сказала она, им еще никогда не приходилось так туго, как накануне того дня, когда Серебряное Копыто взял скачку. Если бы он не выиграл, они оказались бы на улице, и, как говорят, — половина города тоже.

— Значит, этот маленький человечек тоже бедствует. А я думала, что он рассудительнее других… Наш дом — рассадник греха, он несет гибель всей округе, а ведь должен был бы служить примером нравственности Миссис Барфилд подошла к окну, продолжая разговаривать, словно сама с собой. — Всю жизнь я боролась против этого зла, и все напрасно. Сколько еще горя суждено мне будет увидеть? — обернувшись к Эстер, она сказала: — Да, игра на скачках — это большое зло… Много людей погибло из-за этого… Но сейчас мы должны подумать о вас, Эстер. Сколько у вас денег?

— Около восьми фунтов, мэм.

— А сколько, по-вашему, потребуется вам на первых порах, пока вы не подыщете снова работу?

— Право, не знаю, мэм, мне ведь еще не приходилось… думаю, отец позволит мне остаться дома, если я буду платить за стол. На семь шиллингов в неделю я вполне могу прожить. А когда придет срок, лягу в больницу.

Выслушав Эстер, миссис Барфилд прикинула, что на все ее нужды ей понадобится фунтов десять. Проезд поездом до Лондона, оплата содержания за два месяца по семь шиллингов в неделю, плата за комнату, которую ей придется снять перед родами где-нибудь поближе к больнице, — потом она вернется в нее вместе с младенцем, — все это обойдется примерно в четыре-пять фунтов, и нужно будет еще позаботиться о белье для малютки… Если дать Эстер четыре фунта, у нее будет в общей сложности двенадцать фунтов, и этого ей должно хватить. Миссис Барфилд подошла к старинному секретеру, выдвинула один из маленьких ящичков, достала бумажный конверт.

— Вот что, дитя мое. Я дам вам четыре фунта. Вместе с вашими сбережениями у вас будет двенадцать фунтов, и, мне кажется, с этими деньгами вы обернетесь. Вы были хорошей служанкой, Эстер, вы мне очень пришлись по душе, и я искренне сожалею, что должна расстаться с вами… Вы мне напишите, когда все будет позади, и если будете искать место, а я смогу вам что-нибудь предложить, буду рада взять вас обратно.

Суровость, резкий тон всегда заставляли Эстер ощетиниваться и замыкаться в себе, но на доброе слово она была очень отзывчива, а сейчас ей захотелось броситься к ногам своей хозяйки. Однако, сдержанная по натуре, она не могла позволить себе подобных излияний и только пробормотала сдержанно, как истая англичанка:

— Вы слишком добры ко мне, мэм. Я не заслужила такого обращения… Я понимаю, что не заслужила.

— Не нужно об этом больше, Эстер. Я верю, что господь даст вам силы нести свой крест… А теперь ступайте, уложите вещи. Но сначала скажите мне, Эстер, сознаете ли вы свой грех? Можете ли вы перед лицом господа нашего искренне, от всей души, сказать, что раскаиваетесь?

— Да, мэм, мне кажется, могу.

— Тогда, Эстер, подойдите сюда и преклоните вместе со мной колени, и помолимся господу, чтобы Он укрепил вашу волю и не дал вам больше впасть в соблазн.

Миссис Барфилд взяла Эстер за руку, они опустились на колени перед овальным столом, положили руки на его край, и миссис Барфилд ясным, звонким голосом начала молиться вслух, а Эстер повторяла за ней слова молитвы:

— Боже милостивый! Ты, кому открыты все наши помыслы! Ты знаешь, как впала в грех сия заблудшая раба твоя. Но Ты сказал, господи, что одному раскаявшемуся грешнику больше возликуют на небесах, чем девяноста девяти праведникам. И потому, о господи, преклонив здесь перед тобой колена, мы молим Тебя: сжалься над бедной девушкой, ибо она раскаивается в своем грехе, и в несказанном милосердии своем укрепи ее против новых соблазнов. Прости ей ее прегрешение, господи, как простил Ты самаритянке ее грех. Дай ей силы честно идти путем Твоим, дай ей силы безропотно нести бремя страданий, ожидающих ее.

Женщины поднялись с колен и стояли, глядя друг на друга. Глаза Эстер были полны слез. Она молча повернулась к двери.

— Обождите минутку, Эстер. Вы просили дать вам рекомендацию. Я колебалась, но сейчас мне кажется, что было бы неправильно отказать вам в этом. Если я не дам вам рекомендации, вы можете не получить места, а кто знает, как сложится тогда ваша жизнь. Я не уверена, что поступаю сейчас правильно, но я знаю, что значит для прислуги не получить рекомендации, и не могу взять на себя такой ответственности.

Миссис Барфилд написала Эстер рекомендацию, аттестовав ее как девушку честную и трудолюбивую. Она хотела добавить «положительную», задумалась и вместо этого написала: «Я уверена, что в глубине души она глубоко религиозна».

Эстер поднялась к себе укладываться. Когда она спустилась вниз, все женщины уже собрались на кухне, — как видно, они ждали ее. Шагнув к ней навстречу, Сара сказала:

— Надеюсь, мы расстанемся друзьями, Эстер. Мы, правда, ссорились иногда… Но ведь никто из нас не затаил обиды, верно?

— Я ни на кого не в обиде. Мы все сдружились последнее время, и вы были очень добры ко мне. — И с этими словами Эстер поцеловала Сару в обе щеки.

— Право же, нам всем очень жалко расставаться с тобой, — сказала Маргарет, подходя ближе. — Надеюсь, ты будешь нам писать, сообщишь, как твои дела.

Сердобольная Маргарет даже расплакалась, целуя Эстер, и заявила, что ни с одной девушкой ей не жилось в ее каморке так хорошо. Гровер пожала Эстер руку, и Эстер подняла глаза на миссис Лэтч. Старуха обмяла ее.

— У меня сердце разрывается, как подумаю, что он, плоть от плоти моей, мог так дурно поступить с тобой… Если только тебе что понадобится, дай мне знать, я все сделаю. Я знаю, тебе нужны деньги, так вот я тут кое-что приготовила для тебя.

— Спасибо вам, спасибо, но у меня есть деньги. Миссис Барфилд была очень добра ко мне.

На шум голосов выглянул из буфетной мистер Леопольд; он появился с кружкой пива в руке, и это навело Сару на мысль предложить тост.

— Давайте выпьем за здоровье малютки, — сказала она. — Мистер Леопольд, верно, не откажется дать нам пивка по такому случаю.

Это предложение вызвало на лицах добродушные ухмылки, а Эстер закрыла лицо руками и хотела убежать, но Маргарет ее не отпустила.

— Вот еще глупости! — сказала Маргарет. — Ты от этого не стала для нас хуже. Чего уж там! Такое может случиться с любой из нас.

— Упаси бог, — сказала Эстер.

Прикончив кувшин пива, снова обнялись и расцеловались, поплакали, и вот уже Эстер зашагала через двор мимо конюшен.

Аллея ее встретила дождем и ветром; жалобно шумели ветви над головой; пустынные поля одело белым туманом, дорогу развезло, дома выглядели бесприютно на фоне уныло-бесцветного моря, и на душе у Эстер было так же пусто и безотрадно. Она приехала сюда, в Вудвью, из родного дома, жизнь в котором стала для нее невыносима, и теперь возвращалась обратно, а положение ее было во много раз хуже, и ко всем ее бедам прибавилась еще горечь воспоминаний об утраченном счастье. Все горести, все заботы, какие достаются в удел девушкам ее класса, терзали сердце Эстер, когда она, стоя у окна вагона, в последний раз провожала взглядом суровые холмы и промелькнувших между деревьями мраморных ангелов итальянской беседки. Достав из кармана жакетки платок, она изо всех сил старалась скрыть от посторонних глаз душившее ее отчаяние.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава