home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

Почти все блюда уносили вниз нетронутыми. На скачках то и дело подкреплялись едой и питьем, и теперь к девяти часам вечера Эстер уже перемыла всю посуду и застелила скатертью стол в столовой для прислуги. Если наверху съедено было мало, то внизу насыщались вовсю; бараний бок был уничтожен в мгновение ока, и миссис Лэтч достала из кладовой остатки мясного пудинга. Но даже после этого аппетиты не были удовлетворены до конца, и пришлось почать новый круг сыра. Пиво было разрешено пить в неограниченном количестве, и сверх того господа послали вниз еще четыре бутылки портвейна, чтобы не посрамить честь лошади, за которую пили.

Утоляя голод, мужчины обменивались впечатлениями о том, как Демон плохо провел конец скачки — ведь он едва не проиграл. Когда с едой было покончено, оставшееся время можно было посвятить беседе, и мистер Леопольд, подзадориваемый Уильямом, принялся методично и профессионально, с множеством подробностей разбирать скачку. Женщины слушали, поглядывая на круг сыра и молчаливо спрашивая себя, может ли в желудке вместиться еще кусочек. Мужчины потягивали портвейн и попыхивали трубками. С особенной жадностью слушал мистера Леопольда Уильям, смакуя про себя каждое словечко жаргона скаковых конюшен и с большим знанием дела напоминая рассказчику кое-какие подробности, опущенные им, чтобы сократить повествование. Особенно много времени было уделено разбору ошибок, допущенных Демоном, а Уильям искусно вставленными замечаниями заставил мистера Леопольда углубиться в воспоминания о высоком искусстве знаменитых жокеев первой половины века. Эти экскурсы в прошлое прискучили Саре и Гровер; их мысли улетели к нарядам, увиденным в этот день на скачках, и тут камеристка заметила, что вечером, укладывая спать барышень, она узнает все необходимое по части туалетов. Наконец, потеряв терпение, Сара заявила, что ей наплевать, что сказал какой-то там Чеффни, когда ему удалось на последних двенадцати ярдах опередить на полноздри своих соперников; она желает знать, почему Демон едва не проиграл скачку, — может, он принял кого-нибудь за финишный столб и раньше времени осадил лошадь? Уильям кинул на нее презрительный взгляд, и грубое слово уже готово было сорваться с его губ, но в эту минуту мистер Леопольд принялся рассказывать о том, какие указания получил Демон от Старика. Демон должен был на первой полумиле подравняться к лидерам и держаться за ними. Но, само собой разумеется, если бы он заметил, что у лошади еще много резвости в запасе, как, собственно, и рассчитывал Старик, ему не возбранялось при желании и оторваться от них, — ведь опасались только одного, как бы лошадь, сразу показав резвость, не выдохлась на финише.

— Ну, так вот, — говорил мистер Леопольд, — было два фальстарта, и Серебряное Копыто проскакал сотни две ярдов, прежде чем Демону удалось остановить его, и мальчишка сразу сдал. Он вообще был еле жив после того, как с него согнали эти четыре фунта. Ему теперь уже, верно, никогда и не оправиться… Еще перед стартом он говорил, что чувствует ужасную слабость. Ты, Уильям, совсем загнал его, когда вы возвращались из Портслейда в последний раз.

— А попробуй оставь его одного, — он тут же остановится и начинает играть в камушки с мальчишками у саусвикского трактира.

— Словом, еще один фальстарт, и для нас все было бы кончено. Старик был бледен как полотно и смотрел в бинокль не отрываясь. Лошадей бежало больше тридцати, так что, сами понимаете, легко ли было выстроить их в линию. Все же с третьего раза они пошли как надо, вытянулись темной ленточкой поперек скаковой дорожки. И почти тут же черный камзол и черный картуз вырвались вперед, и кругом загудели: Серебряное Копыто повел скачку. В жизни своей не видал такого. Он был на три корпуса впереди, и остальные явно отставали все больше. «Ну, черт побери, этот мальчишка уйдет от них на двенадцать корпусов и выиграет скачку шутя», — сказал Старик, не отнимая от глаз бинокля. Но когда до трибуны оставалось всего несколько ярдов…

Раздался звонок. Мистер Леопольд сказал:

— Слышите? Они хотят пить чай. Я должен идти.

— К черту их с ихним чаем! — сказала Маргарет. — Пусть подождут. Кончайте рассказ; мы хотим знать, как он выиграл.

Мистер Леопольд поглядел вокруг, увидел, что все взоры прикованы к нему, прикинул в уме, много ли еще осталось рассказать, и скороговоркой продолжил свое повествование:

— Короче говоря, замечаю я, что Серебряное Копыто, приближаясь к трибунам, начинает сбавлять ход. В эту минуту Демон поглядел через плечо, увидал, что его достают, и поднял хлыст. Но едва он дал лошади хлыста, как она, словно крыса, шарах в сторону прямо под трибуны. Демон ударил ее слева кулаком в нос, но тут Жестянщик на Зяблике наддал. У меня, скажу вам, сердце захолонуло. — При воспоминании об этой страшной минуте мистер Леопольд понизил голос, и лицо его помрачнело… Впрочем, оно тут же снопа осветилось улыбкой, когда он перешел к описанию последующего триумфа. — Сначала я подумал, что все кончено, — сказал он, — да и Старик думал то же самое В жизни не видал, чтобы человек был так бледен. Ну прямо как мертвец. Все произошло в какие-то секунды, но нам то показалось, что это длилось целую вечность Уже примерно на половине финишной прямой Жестянщик поравнялся с Демоном, Было десять шансов против одного, что Серебряное Копыто сойдет с круга, а даже если и не сойдет, то у мальчишки не хилым сил дотянуть до финиша первым. И тут мне вспомнилось, как вы, Уильям, таскал его в Портслейд, и я бы дорого дал в эту минуту, чтобы у него было фута на два больше в шенкелях и в плечах. Жестянщик был великолепен, он выжимал из своего Зяблика все до последнего. А Демон так ослаб, что от него мало было толку, казалось, он еле держится в седле. Да, мы уже думали, что нам крышка, но тут Серебряное Копыто каким-то чудом сам, по собственной охоте, пошел таким галопом, такой показал запас резвости, что у финиша вырвался вперед на целую голову — ровно на голову… Со мной творилось что-то невообразимое, да и Старик тоже был как помешанный, но я сказал ему еще прежде, чем на таблице появились цифры: «Все в порядке, сэр, он сделал свое дело»… А когда выставили его номер, все так и поплыло у меня перед глазами. Да, клянусь богом, мы были на волосок от гибели.

Все молчали, затаив дыхание. Наконец мистер Леопольд сказал, словно очнувшись от каких-то мыслей:

— А теперь надо идти подавать господам чай.

Эстер сидела, подперев щеку рукой. Краем глаза, не поворачивая головы, она могла видеть Уильяма. Сара перехватила один из этих украдкой брошенных взглядов, и лицо ее стало злым; повернувшись к Уильяму, она спросила, скоро ли будут выдавать выигрыши по билетикам. Вопрос заставил Уильяма пробудиться от мечтаний об удачных ставках, и он отвечал, что не видит причины, почему бы им не поделить выигрыши прямо сейчас.

— Двенадцать человек брали билетики. Правильно? Сара, Маргарет, Эстер, мисс Гровер, мистер Леопольд, я, четверо жокеев, Надувало и Уолл… Условия были такие: чья лошадь пришла первой, получает семь долей, у кого пришла второй — три доли, и у кого третьей — две. Третьей лошади ни у кого не было, значит, я полагаю, эти два шиллинга должны достаться главному победителю.

— Главному победителю? Это что — Эстер? А почему, скажите на милость, ей? Что же такое получается? И как это не было третьей лошади? Третьим пришел Мыльный Пузырь, так ведь?

— Так, только эта лошадь не участвовала в лотерее.

— Почему это она не участвовала?

— Потому что не попадала в число первых одиннадцати — в число фаворитов. Мы играли только на тех лошадей, которые были названы в «Спортсмене» как фавориты, на которых больше всего делали ставок.

— А как же тогда попал в игру Серебряное Копыто?

— Да что ты так кипятишься, Сара, никто не собирается тебя обманывать, все делается честно, а если ты нас в чем-то подозреваешь, говори прямо.

— Я хочу знать, как попал в игру Серебряное Копыто — он же не был в числе фаворитов.

— Ну, не строй из себя дурочку, Сара. Ты же прекрасно знаешь, что мы согласились сделать исключение для нашей лучшей лошади. Хороша была бы лотерея, если бы мы не включили в нее Серебряное Копыто.

— А если бы первым Мыльный Пузырь пришел, — воскликнула Сара, сдвинув брови, — что бы тогда было с нашими денежками?

— Вам бы их вернули — каждый получил бы свой шиллинг обратно.

— А теперь я, видите ли, должна получить три шиллинга, а эта святоша, Плимутская Сестричка, или как там ее, получит девять! — вскричала Сара, быстро, несмотря на выпитое пиво, все прикинув в уме. — Почему это два шиллинга, которые должны были достаться за Мыльного Пузыря, отдавать теперь за первую лошадь, а не за вторую?

Уильям был в нерешительности, он не мог сразу найти на это убедительного ответа, и Сара, почувствовав, что берет верх, тотчас обвинила его в том, что он просто старается угодить Эстер.

— Будто мы не видели, как ты с ней гуляешь допоздна, чуть не до полночи, — вот потому ты и хлопочешь, чтобы все денежки достались ей. Что же, ты нас за дураков считаешь, что ли? Вот уж, у кого бы я ни работала, а такого еще не видала, — где это слыхано, чтобы лакей гулял с судомойкой, да еще с сектанткой.

— Ну ты, потише! Не смей задевать мою религию! — Эстер вскочила с места, но Уильям успел схватить ее за руку.

— Не обращай внимания, пусть себе мелет языком…

— Ишь ты, не обращай внимания!.. Чтобы такая особа… Она даже и не служила прежде нигде. Верно, ее взяли из какого-нибудь работного дома — так вроде это называется…

— Я не позволю ей оскорблять меня!.. Не позволю! — кричала Эстер, вся дрожа от ярости.

— Подумаешь, важная птица — оскорбили ее! — уперев руки в бока, выкрикивала Сара.

Вот что я тебе скажу, Сара Тэккер, — сказала миссис Лэтч, поднимаясь со стула. — Я запрещаю тебе дразнить эту девушку. Ты нарочно ее бесишь, чтобы она сделала что-нибудь, чего не положено, а ты тогда ухватишься за это и побежишь жаловаться на нее хозяйке… Пойдем отсюда, Эстер, пойдем со мной. Пускай делят свои выигрыши, если им охота. Я-то знаю, что это никогда не приводило к добру.

— Вам хорошо так рассуждать, маменька, но нам же надо договориться и поделить деньги.

— Не нужны мне ваши деньги, — угрюмо сказала Эстер. — Не возьму я их.

— Что за вздор, черт подери! Ты должна взять свои деньги. Ага, вон идет мистер Леопольд — он нас рассудит.

Мистер Леопольд сразу же сказал, что деньги, которые должны были бы достаться за третью лошадь, следует поделить между теми, кто получает за первую лошадь и за вторую. Однако Сара не согласилась с таким решением. В конце концов было предложено передать этот вопрос на решение редактору «Спортсмена», но поскольку Сара и тут осталась глуха ко всем доводам, Уильям предложил ей выбрать самой, кому она больше доверяет — «Спортсмену» или «Спортивной жизни».

— Послушайте, вы, — сказал Уильям, становясь между обеими девушками, — в такой вечер, как сегодня, грех ссориться. Каждый из нас что-то выиграл и должен быть этому рад. Спор-то ведь пошел из-за двух шиллингов, которые должны были бы достаться за третью лошадь, если бы она участвовала в лотерее. Мистер Леопольд сказал, что эти деньги надо поделить. Ты, Сара, с этим не согласна. Мы предложили написать в «Спортсмен». Эстер сказала, что она вообще отказывается от этих денег. Так, Христа ради, Сара, скажи же нам, чего ты хочешь?

С минуту Сара колебалась; затем предложила что-то совсем нелепое и после продолжительной перепалки с Уильямом, состоявшей преимущественно из брани и оскорбительных намеков, объявила, что не возьмет этих двух шиллингов и одного не возьмет тоже. Пусть ей отдадут те три, что она выиграла, больше ей ничего не надо. Уильям поглядел на нее, пожал плечами, достал свою трубку и кисет и заявил, что, по его глубокому убеждению, ни одна женщина на свете не должна играть на скачках.

— Спокойной ночи, сударыни, на сегодня я сыт вашим обществом по горло, пойду лучше покурю в буфетной. Смотрите не выдерите друг другу волосы — оставьте что-нибудь для медальона мне на память.

Дверь буфетной захлопнулась. Несколько минут мужчины курили в молчании, затем Уильям сказал:

— Как вы считаете, у него есть шансы выиграть Честерфилдский кубок?

— Он выиграет шутя, если пойдет сразу. Только на месте Старика я бы посадил на него парня покрепче. Его же могут загандикапировать на семь фунтов, а тогда на него можно посадить и Джони Скотта.

Разгорелся жаркий спор по вопросу о том, в какой мере можно рассчитывать на то, что норовистая под одним жокеем лошадь станет спокойной под другим; приводились интересные примеры из того далекого прошлого, когда мистер Леопольд служил еще камердинером у Старика, и оба они были холосты, и в их жизни не было ничего, кроме скачек и бокса. Однако, закончив свой рассказ о том, как однажды он встретился в раздевалке с Бирмингемским Цыпленком и, не зная, с кем имеет дело, предложил выйти с ним на ринг, мистер Леопольд признался, что он не уверен в том, как ему следует сейчас поступить: он может поставить пятьдесят фунтов против десяти шиллингов в дубле. Ставить все на одну лошадь или подстраховаться, поставив часть денег на другую? Уильям даже затрясся от восторга. Ну и отчаянная же голова! Кто бы мог подумать, что эта маленькая, чуть больше кокосового ореха, голова начинена такими мозгами! Пятьдесят фунтов к десяти шиллингам — поставить все на одну лошадь или подстраховаться? Кто может ответить на этот вопрос лучше, чем сам мистер Леопольд? Только, конечно, жалко разбивать такую круглую сумму. Какое значение могут иметь десять шиллингов? Мистер Леопольд не такой человек, чтобы не выдержать удара, если даже эти деньги ухнут. Уильям был очень горд, что у него спросили совета. Никто до сих пор не слыхал о том, чтобы мистер Леопольд посвящал кого-нибудь в свои планы.

На следующий день они вместе отправились в Шорхем. В «Красном льве» было полно народу. Порой голос трактирщика или кого-нибудь из посетителей перекрывал шум:

— Две кружки бартоновского, кружку горького, три порции виски со льдом!

Железнодорожные служащие, матросы, рыбаки, приказчики, торговцы овощами — все собрались здесь. Каждый из них что-то выиграл на скачках, и все пришли за своими выигрышами.

Старина Уоткинс, пожилой мужчина с седыми бакенбардами и округлым брюшком, тоже заглянул в бар, чтобы промочить горло. В контору к себе он вернулся вместе с мистером Леопольдом и Уильямом. Контора представляла собой просто маленький закуток, отгороженный от какого-то флигеля; в нее попадали прямо с улицы.

— Вот и говорите о фаворитах! — сказал Уоткинс. — Мне куда легче выплачивать за трех первых фаворитов, чем за одного этого: тридцать — двадцать к одному стартовая ставка, и весь город на него ставит, это кого хочешь разорить может!.. А вы, друзья, зачем пожаловали? — спросил он, обернувшись к станционным носильщикам.

— Да вот, мы тут с приятелем вроде малость выиграли на этой самой лошадке.

— Сколько?

— По шиллингу ставили — двадцать пять к одному.

— Проверь-ка, Джой. Все нормально?

— Да, сэр, все правильно, сэр, — сказал клерк.

Старик Уоткинс запустил руку в карман штанов и вытащил пригоршню золота и серебра.

— Ну давайте, давайте, друзья, теперь уж вам никак нельзя не поставить на него в скачках на Честерфилдский кубок — вам теперь это по карману. Так сколько вы ставили, говорите, — по шиллингу каждый?

— По шиллингу ставили, — сказал младший носильщик. — Эта лошадка лучше всех показала себя на пробных… Так какая ставка, мистер Уоткинс?

— Десять к одному.

— Идет, вот вам мой шиллинг.

Остальные носильщики тоже дали по шиллингу. Уоткинс опустил их деньги обратно в карман и велел Джою записать ставки.

— Ну, теперь займемся с вами, мистер Лэтч.

Уильям начал перечислять ставки, которые он делал. Он поставил десять шиллингов на одну лошадь в одном заезде и проиграл; поставил полкроны на другую и проиграл; таким образом, три шиллинга и шесть пенсов следует скостить с той суммы, которую он выиграл, поставив на Серебряное Копыто. Значит, ему причитается больше пяти фунтов. Щеки Уильяма зарделись от удовольствия, когда он опустил четыре соверена и пригоршню серебра в жилетный карман с таким видом, словно завоевал весь мир. Не поставит ли он соверен из этого выигрыша на Серебряное Копыто на предстоящих скачках в Честерфилде? Хватит и полсоверена!.. Рискнуть совереном — на это у него не хватало духу.

— Итак, мистер Лэтч, — сказал Уоткинс, — если вы желаете сделать ставку, решайтесь. Я веду дела не только с вами, у меня клиентов много.

Уильям все еще колебался, затем сказал, что поставит полсоверена из десяти к одному на Серебряное Копыто.

— Полсоверена из десяти к одному? — переспросил старик Уоткинс.

— Да, — пробормотал Уильям, и Джой записал ставку.

Дело мистера Леопольда требовало большего внимания. Толстый букмекер и маленький, тощий, как пугало, дворецкий отошли в сторону и переговаривались, явно не замечая нетерпения, проявляемого кучкой менее важных клиентов. Временами раздавался резкий хрипловатый голос Джоя, — он повторял поступавшие к нему предложения; полкроны, десять к одному или пять шиллингов, десять к одному — и спрашивал хозяина, принимать ли ставку. Тогда Уоткинс отворачивался от мистера Леопольда, кивал, соглашаясь, или отрицательно тряс головой, а иногда показывал на пальцах, какие шансы он дает. Ни с кем другим не повел бы старик Уоткинс столь продолжительной беседы, никому не оказал бы такого уважения, как мистеру Леопольду. А тот ухитрялся окружать все свои действия ореолом такой таинственности, что эта беседа привлекала к себе огромный интерес. Наконец, покончив, по-видимому, с наиболее важными вопросами, они оба снова обернулись к Уильяму, и тот услышал, что Уоткинс уговаривает мистера Леопольда не ставить все пятьдесят фунтов только на одну лошадь.

— Я принимаю вашу исходную — двенадцать к одному… Значит, двадцать четыре фунта к двум. Можно записать?

Мистер Леопольд кивнул и, загадочно улыбаясь, заявил, что ему пора домой. Это произвело очень сильное впечатление на Уильяма, и он в душе похвалил себя за то, что у него хватило храбрости поставить полсоверена десять к одному. Мистер Леопольд знает, что делает. Утром он беседовал со Стариком; если бы у него не было уверенности, он поставил бы часть денег на другую лошадь. Вторичная победа Серебряного Копыта едва не разорила старика Уоткинса. Он заявил, что это самый тяжелый из всех ударов, какие выпадали на его долю, но, поскольку он ни у кого не просил отсрочки и продолжал целыми пригоршнями вытаскивать и серебро, и золото, и бумажные деньги из своих объемистых карманов, его жалобы только раззадоривали удачливых игроков, и с ликованием в душе они возвратились в трактир, чтобы выпить за здоровье лошади.

На следующий день одна из двухлеток Старика тоже вышла победительницей на скачке, а еще через день Серебряное Копыто выиграл Честерфилдский кубок. И золото потекло в маленький, обветшалый городишко, притулившийся у высокой каменистой отмели за длинным плесом илистой речки. Доброе золото весело позвякивало в карманах, оно заставляло трепетней биться сердца, убыстряло шаги, рождало улыбку на губах, звенело радостным смехом. Доброе золото выпало ласковым живительным дождем, облегчив тяжелую участь рабочего люда. Согбенные тяжким трудом спины распрямились, и в душах ожили мечты. Доброе золото действовало, как наркотик; оно изгоняло из сердца печальные думы о трудной, полной лишений жизни, оно окрашивало все в более светлые, радужные тона, и люди смеялись над своими вчерашними страхами и не понимали, почему жизнь могла казаться им такой жестокой и беспросветной. Доброе золото радовало, как пение птички на ветке, как аромат цветка; звон его был сладок, яркий цвет ласкал глаз.

Копыта лошадей принесли столько денег и столько волнений, что никакая торговля, никакое ремесло не могли с ними состязаться. Копыта лошадей поднимали в воздухе пыль, и она золотым дождем проливалась на Шорхем. Все было озарено блеском золота. Нарядное красное платье на жене подрядчика, перья на шляпках девиц, — как они щеголяли ими перед своими кавалерами! — брюки самых кричащих тонов на мужчинах, сигары у них во рту — все это было золото Гудвуда. Оно сверкало в ушах молодых девушек и на их пальцах.

Прошел слух, что жители Шорхема выиграли на скачках две тысячи фунтов; прошел слух, что мистер Леопольд выиграл двести фунтов; прошел слух, что Уильям Лэтч выиграл пятьдесят; прошел слух, что кучер Уолл выиграл двадцать пять; прошел слух, что Старик выиграл сорок тысяч фунтов. На десять миль и округе только и разговоров было, что о богатстве Барфилдов, и, подобно тому, как мотыльки слетаются на свет свечи, так со всех концов графства в усадьбу начали съезжаться визитеры, даже из самых отдаленных уголков, даже ведущие самый замкнутый образ жизни; все оставляли свои визитные карточки, иные же разгуливали со сквайром по газону и, затаив дыхание, слушали каждое его слово. Желтый усадебный дом, построенный в стиле итальянских палаццо, был окружен золотым ореолом преуспеяния. Что ни час, под кронами вязов появлялся какой-нибудь экипаж и, обогнув купу каменных дубов, подкатывал к дому. Говорили, что в усадьбе намечаются большие переустройства, что предполагают разбить итальянский сад, творили о балюстрадах и террасах, о больших и пышных приемах, о том, что конюшни уже начали переоборудован, и закупили новых скаковых лошадей. Лошади прибывали ежедневно — изящные создания в матерчатых капорах, сквозь прорези которых поблескивали темные глаза, — и восторженные зеваки сопровождали их от вокзала до усадьбы, обмениваясь впечатлениями. Теперь здесь жили на широкую ногу — танцы, песни, вино и в верхних покоях дома, и внизу, в помещении для прислуги, — и все эти увеселения завершились большим балом для слуг в шорхемском Городском саду.

Вся прислуга Вудвью, за исключением миссис Лэтч, была на этом балу, а также и прислуга из поместья мистера Норскота и из поместья сэра Джорджа Престона — двух наиболее видных семейств графства. Немало слуг понаехало и из западного Брайтона, и из Лепсинга, и из Уорсинга. Всего собралось человек двести, а может, и триста. «Вечерние туалеты обязательны» — было напечатано на пригласительных билетах. С помощью этой уловки дворецкие, лакеи, повара, камердинеры, камеристки и экономки надеялись собрать на балу только избранное общество. Это суровое ограничение снова обрекало Эстер на роль Золушки.


предыдущая глава | Эстер Уотерс | cледующая глава