home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЗАВЕЩАНИЕ КОНРАДА ЛИНЦА

«Я, слава Богу, не ученый, то есть не из тех людей, что ставят с большим увлечением маленькие искусственные, порой опасные, но от этого не менее смехотворные, опыты. Они забывают при этом следить за ходом одного действительно и единственно грандиозного эксперимента, предметом или участником которого оказывается любой родившийся на Земле человек и в результате которого рано или поздно достигается Истина. Но в том-то и заключается главный вопрос человеческой жизни: рано или поздно?»

Под этими словами Конрада Линца смело мог бы подписаться и я. А потому мне и в голову никогда не приходило пытаться раскрыть тайну Галагара, прибегнув к научным методам. Я даже не задавался вопросом, вымысел или правда то, что мне известно о нем. Думаю, как и в случае с бароном Мюнхгаузеном, это просто было бы некорректно.

Даже если мы имеем здесь дело с чистейшей фантазией незаурядного литератора, каковым несомненно следует признать Конрада Линца, та сила, с которою плод этой фантазии действует на наши чувства и разум, заставляет всерьез задуматься о реальности вымысла.

По крайней мере, сам носитель этих пpавдивых или пpидуманных обpазов, – хотя ни мне, ни, вероятно, кому-либо еще на Земле не известно, жив он до сих пор или уже умер, – безусловно, лицо реальное. И чтобы рассеять всякое сомнение, могущее возникнуть на этот счет, я расскажу здесь коротко и без прикрас о моей единственной, но чрезвычайно знаменательной встрече с удивительным человеком по имени Конрад Линц.

Это случилось в июле 1988 года (обратите внимание на то, что меня не смущает довольно точное указание даты, без труда позволяющее установить подлинность упоминаемых мною обстоятельств) . Как раз накануне я принял решение навсегда оставить карьеру школьного учителя, которая по истечении семи лет, накрытых сеткой расписания уроков, показалась мне бесплодной и не сулящей ничего, кроме дальнейшего ухудшения здоровья от недосыпания и стрессов. А поскольку к тому времени я уже достиг некоторых результатов в своей литературной деятельности наедине с ящиком стола, то, порвав с педагогикой, новый роман завязал с журналистикой.

Легкомыслие этой «дамы» признается всем человечеством, что позволяло надеяться – и надежда моя оправдалась – на безнаказанное продолжение моего адюльтера с вольной изящной словесностью, не требующей информповода, проверки соответствия фактам и прочей белиберды, угнетающей верных своему делу газетчиков.

Поэтому я, не раздумывая, подал заявление об уходе, как только обнаружилась подходящая вакансия. Директор школы, принимая мой меморандум, которого не могла отменить обязательная отработка, ибо впереди был двухмесячный отпуск, вздохнул с нескрываемой завистью.

А я не преминул усилить эффект, помахав заграничным паспортом и сообщив о предстоящей поездке в Югославию, тогда еще бывшую благодатной страной, продававшей советскому туристу двести тысяч динаров за пятьдесят целковых.

Это удивительное путешествие, а точнее теплоходный круиз по Дунаю с промежуточной автобусной вылазкой по маршруту «Белград-Дубровник-Сараево-Белград», на самом деле одна из довольно странных случайностей, какими, в той или иной степени, пестрит жизнь любого человека, и не только рожденного в СССР. Путевкой меня (правда, за мои же, в основном, деньги) наградил коммунистический союз молодежи, причем наградил за мою борьбу против него же на идеологическом фронте в доперестроечные времена. Впрочем, может, правильнее сказать – за его борьбу против меня. Лично я-то всегда предпочитал лояльность с большой фигой в кармане.

Но так или иначе, а в Дубровнике мне удалось провести целых пять дней. В первый же день я вволю накупался в голубых водах Адриатики и немного заскучал по причине отсутствия в них водорослей, медуз, полиэтиленовых пакетов и прочей гадости, которая своими прикосновениями всегда пробуждала во мне свирепую волю к жизни во время заплывов в Черное и Азовское моря.

Итак, вволю накупавшись и проглотив гарантированный ужин в столовой при кемпинге, где нашу группу остановили без особых удобств, я подумал, что спать в этаком парадизе есть самое тупое, а для меня, при моей впечатлительности, попросту невозможное занятие, и с наступлением темноты, наполовину одолеваемой лучезарным неоном, бодрым шагом направился в Старый город.

Ночью он выглядел втрое великолепнее, чем днем. Дух роскоши золотым костром полыхал за окнами развлекательных заведений. Дух нищей средневековой вольницы пародировался праздношатающейся молодежью. И все было непривычно благопристойным, чистеньким. Кругом курили, а под ногами ни одного окурка. Девчонки в мини-юбках украшали мостовую, мягко говоря, рискованными позами, но физиономии были неприступны, а трусики белоснежны. И сама мостовая была чистой, гладкой и теплой, как светлый шоколад.

Часа полтора бродил я взад и вперед в этом подозрительном интерьере под звездным небом и сам у себя домогался: что меня так тревожит и жмет посреди столь явной расслабухи и откровенных прелестей?

Деньги у меня были: карман невообразимо хрустел местными купюрами достоинством в десятки тысяч. Во всяком случае, на пиво хватало. Подавив совковый инстинкт, подбивавший напиться воды из фонтана и убираться баиньки, сэкономив валюту, я вышел из Старого города и бодро направился к одному из белых ажурных столиков, в бессчетном количестве расставленных по обширной площади возле какого-то ресторана.

Усевшись, я стал поджидать официанта. Но он ко мне не спешил, увлеченно обслуживая упитанную и подвыпившую чисто арийскую компанию. Честно говоря, я даже обрадовался такой нелюбезности, поскольку как раз занимался напряженным изучением своего изрядно подпорченного временем словарного запаса в надежде соорудить пару вразумительных фраз для объяснения с официантом на среднем арифметическом трех европейских языков, включая русский.

Наконец, остановившись на предельно упрощенном выражении «Бир, три батлз», я начал изнурительную борьбу с собственной застенчивостью в решении гамлетовского вопроса: схватить или не схватить… официанта за штаны во время какого-нибудь из его рейсов к немецкому столику и обратно с веером, соответственно, полных и пустых бутылок?

Застенчивость оказалась не слабее решительности датского принца и окончательно склонила меня к отрицательному ответу.

Но просто сидеть и ждать все же было довольно унизительным делом, и я, вытянув из заднего кармана блокнот с авторучкой, принялся старательно корчить Хемингуэя. Минут через десять я уже позабыл, где и зачем нахожусь, и решительно рифмовал звуки, приблизительно выражавшие тревогу, посетившую меня в Старом городе. Получилось неплохое, на мой взгляд, стихотворение в двадцать строк, открывавшееся откровенным:

Не милы мне покатые стены

Предстоящих судьбе городов…

и завершавшееся загадочным:

Как бы душу ни грели всечасно

Подтвержденьем дарованных прав,

Только смерть весела и прекрасна —

К этим теплым ступеням припав.

Как вдруг я обнаружил, что у меня за спиной кто-то стоит и через плечо заглядывает в мою писанину. Это было просто невыносимо, и я, не спрашивая разрешения у застенчивости, резко обернулся. Обернулся – и едва не задел своим носом нос любопытного и, разумеется, совершенно не знакомого мне господина. От неожиданности он вытянулся по стойке «смирно» и в смущении пробормотал без малейшего акцента:

– Вы позволите? Зажигалку… прошу прощения.

Я протянул зажигалку, но вопросительного взгляда не снял. А любопытный господин рассеянно покрутил ею в руке и, вероятно, к ужасу своему припомнил, что сигарет при себе не имеет. Еще больше смутившись, он не решился вдобавок попросить у меня сигарету, понимая, конечно, что и этим его странного поведения не оправдать, и неожиданно, кивнув и расплывшись в улыбке, представился:

– Конрад Линц, к вашим услугам. Вы позволите?

Пришлось и мне кивнуть, а когда он расположился напротив, расшифровать свой незатейливый вензель.

Внимательно разглядев навязавшегося на мою голову визави, я прежде всего обнаружил на его красноватом, слегка заостренном по-птичьи носу сияющие линзы в шикарно массивной роговой оправе. Добавив к ним изысканно подстриженный седой ежик, модную косынку, пышно цветущую под подбородком, снежно свежий блейзер из натурального хлопка, золотой зажим «паркера», скромно украсивший наружный карман, и, наконец, избыточное облако драгоценного галльского аромата, я получил портрет человека, которого не мог признать советским, даже если бы он заговорил без акцента не на русском языке, а, к примеру, по-ханты-мансийски.

Вероятно, разделявший мое мнение официант подскочил к нашему столику.

– Я чувствую себя виноватым, – стремительно заговорил Конрад Линц, а это, в чем я скоро убедился, была его обычная манера речи. – Вы не обидитесь, если я предложу вам чего-нибудь выпить… за мой, разумеется, счет?

Я не обиделся, прекрасно понимая, что мои потертые до сеточки шорты, бывшие некогда вельветовыми джинсами фирмы «Rifle», выцветшая футболка с надписью «спринт» и потертые теннисные туфли говорят за себя не менее выразительно, чем все атрибуты моего собеседника, причем говорят нечто противоположное.

Но «Бир, три батлз» показалось мне все-таки чересчур вульгарным для такого случая заказом, и я скромно сказал, с неким даже аристократическим холодком:

– Кофе двойной крепости и без сахара, если вам угодно.

Тактично разделив мою умеренную жажду, он заказал два кофе и, как ни в чем не бывало, запросто спросил:

– Давно вы сочиняете стихи?

Мне не понравилось слово «сочиняете». Его первоначальный смысл в обиходе давным-давно запачкан оттенком «вранья» или, по меньшей мере, «завирания». И уж лучше бы он сказал «слагаете».

Но я, ничем не выразив своего недовольства, так же просто ответил:

– Десять лет.

– Успех колоссальный, – продолжал он без всякого намека на свойственный лести взвинченный тон. – Вы простите еще раз, глупо скрывать, простите, но вы бы удивились и возмутились, вероятно, еще больше, когда бы мне вздумалось испросить у вас разрешения, а так – получилось не очень вежливо, зато я нечаянно наблюдал рождение этих строк, – он протянул сухие пальцы в сторону моих записей и продолжал строчить как из пулемета, – и я не жалею, может быть, вы-то мне и нужны, не только техника, хотя техника безупречна, вы обладаете редкостным даром предвидения, согласитесь, что никому из этих людей, приехавших сюда со всего света, чтобы рассеяться и забыться, не приходит и не может прийти в голову то, что вы сумели почувствовать и достаточно ясно выразить в этих строках, вы знакомы с политической ситуацией и подспудными настроениями населения Югославии?

Разумеется, я не знал ничего подобного в отношении Югославии, так же, как и в отношении любой другой страны, включая свою собственную.

– Так я и думал! В вас есть то, что не совсем удачно принято называть шестым чувством, каждый дурак, простите, сумеет разглядеть тень смерти, лежащую на тюремных стенах, больничной койке или эшафоте с гильотиной, но далеко не каждый и даже вряд ли один из миллиона видит эту тень, когда она нависает над благодатным местом, залитым солнцем, исполненным мирной суеты и, так сказать, буйного цветения жизни. Пройдет года два-три, и вы, возможно с ужасом, убедитесь сами, что тень, которую вам каким-то чудом удалось разглядеть сегодня, вовсе не была результатом своевольной работы воображения. Смерть уже на пороге этого сказочного города, сотни лет не знавшего бедствий войны.

Эти слова, несмотря на несколько усложняющую восприятие скороговорку, были настолько убедительны и серьезны, что я не мог допустить даже мысли о том, чтобы счесть их изысканным комплиментом, и задумчиво произнес:

– Возможно, вы правы.

– Возможно, возможно, – подхватил он с улыбкой и, кивнув официанту, поставившему перед нами по беленькому наперстку с настоящим, судя по запаху, кофе, заказал пачку «Camel». – Но я был бы счастлив в том, что касается вас, убедиться, как говорят, на все сто, – и не дожидаясь моего вопроса, спросил сам. – Не могли бы вы познакомить меня со своим творчеством более детально?

Советский инстинкт пробудился вновь и вызвал во мне усиленное сердцебиение. Что, собственно, происходит? Небедный дядечка, очень похожий на русского эмигранта, уж не берусь определить, которой волны, проявляет живой интерес к моим творениям. Что это сулит? Как минимум, хороший выход на стезю международного признания, а как максимум – валютные гонорары. Вероятно, на нечто подобное я и рассчитывал, перетаскивая через таможню пару тысяч строк, отпечатанных на пишущей машинке «Москва» накануне поездки.

Повинуясь этому инстинктивному рассуждению, я поспешил ответить утвердительно:

– Да, я могу показать вам две книги стихов в рукописи.

Минут через десять мы подкатили в сиреневом «BMW» к тупо спящему кемпингу. А еще минут через пять я рысью подбежал к моему новому знакомцу, тем временем распахнувшему дверцу и закурившему, не сходя с водительского места, и вручил ему аккуратную пачку листов потребительского формата, извлеченных со дна моего чемодана.

– Если вы не возражаете, я изучу все это, – он мягко возложил свою сухощавую руку на мои труды, – а завтра часиков в десять вечера встретимся на моей яхте, она стоит у маленькой пристани, что возле аквариума, вы без труда ее узнаете, называется «Христофор Колумб», согласны?

Ну конечно, скрепя сердце, я согласился. Что же еще оставалось? Но он успел заметить мое смущение и тут же протянул мне прямоугольник из голубого картона, черкнув на нем несколько цифр своим «паркером».

– Вот моя карточка и телефон в номере отеля, где я остановился. Если что-то не сложится, позвоните мне загодя, и я найду способ переправить вам рукопись в целости и сохранности.

Это было слабым утешением, но не мог же я, в самом деле, потребовать у него в залог паспорт, как на лодочной станции!

Когда «BMW», сверкнув под фонарями, развернулся и укатил вниз по улице, я вышел на свет и внимательно изучил то, что осталось мне взамен заветной рукописи.

В правом верхнем углу богатой визитки поблескивал выпуклой позолотой какой-то экзотический символ (позднее я узнал от владельца карточки, что это так называемый синдар, геральдический знак, весьма распространенный в Галагаре) , а ниже в красивой виньетке из волосяных линий помещалась простая надпись: «Konrad A. Linz, professor». И все. Ни адреса, ни телефона, ни даже названия страны, где проживает профессор неизвестно каких наук. Только временный чернильный номер, по которому я и не собирался звонить. Зачем? Я-то, конечно, явлюсь на свидание. А если не найду яхты или не найду на яхте Конрада Линца, просто махну на все это рукой: в конце концов авторство рано или поздно всплывает и все плагиаторы бывают посрамлены.

На следующий день, не дожидаясь назначенного времени, я отправился на пристань возле аквариума и прогуливался там не менее часа, предаваясь не очень веселым раздумьям.

Правда, яхту «Христофор Колумб» я обнаружил довольно быстро, но единственным человеком у нее на борту был голый по пояс механик, копавшийся в наполовину разобранном дизеле и даже отдаленно не напоминавший кого-либо из известных мне профессоров.

Наконец, неподалеку на башне кто-то там, не помню, то ли рыцарь с мечом, то ли смерть с косой, шарахнул по колоколу своим инструментом – и я, международным образом окликнув механика, отчетливо назвал ему имя с визитной карточки. В тот же миг из глубин своего «Колумба» вынырнул Конрад А. Линц собственной персоной. Он приветливо помахал рукой и протянул ее мне, помогая взойти на борт и избавиться от пустых опасений.

В жизни моей не так уж много было кают, и со всеми уют рифмовался без натяжки. Не исключая той, куда я спустился во второй дубровницкий вечер. Угостив меня из бутылки с изображением бодро шагающего джентльмена на этикетке (названия что-то не припомню) , Конрад Линц, как давеча, возложил на рукопись руку и уверенно сообщил:

– Что в этой рукописи хорошо, так это то, что не все в ней одинаково хорошо.

Не без труда переварив это софистическое высказывание, я удивился:

– Разве не лучше, когда все одинаково хорошо?

– Одинаково хороши, вероятно, лишь ангельские песни, – ответил с улыбкою Линц, вращая рюмку в пальцах. – Но целой книги ангельских песен я никогда не встречал. А мое выражение следует понимать в том смысле, что все ваши стихотворения хороши, но каждое – по-своему.

– Ах, вот как! Благодарю… – Проговорил я, уже откровенно польщенный.

– Не стоит благодарности… Вы пробовали свои силы в переводе с других языков? – Неожиданно спросил он, поставив рюмку на пластиковый стол скорее в качестве утвердительной точки, чем вопросительного крючка.

Я отвечал охотно и не без гордости перечислил французов, с которыми к тому времени более или менее коротко сошелся посредством переводческих медитаций.

– Так я и думал, – заметил Линц. – А ваши опыты в прозе?

Список моих прозаических достижений был менее внушительным, но весьма разнообразным, и также включал переводы французских текстов.

– И еще один вопрос. Надеюсь, он вас не смутит – ведь для недавно знакомых вполне естественно открывать друг другу свои литературные привязанности. Вы много читали и любите так называемую фантастику?

Я понял, что врать не смогу и засыплюсь на этом вопросе. Нет, разумеется, я мог без запинки назвать имена и даже произведения доброго десятка фантастов. Но даже среди этого перечня – прочитанного было слишком мало. И я ответил уклончиво:

– Читал, но не могу сказать, чтобы очень любил литературу этого рода…

На мое удивление Конрад Линц и тут ввернул свое излюбленное «Так я и думал», добавив:

– Какая же книга вам особенно нравилась в детстве?

Не знаю, как это вышло, ведь выбирать одну из множества любимых в детстве книг – непростая задача, но я вдохнул и выдохнул:

– «Песнь о нибелунгах» в переводе Корнеева.

С не меньшим основанием я мог назвать «Шах-намэ», «Приключения барона Мюнхгаузена» или «Легенду о Тиле Уленшпигеле», но, вероятно, результат был бы тем же. Мой собеседник с торжествующим видом поднялся и оценил мой ответ, протянув мне руку, которую я с радостью пожал.

– Если даже у меня были сомнения, – сказал он, – теперь от них не осталось и тени. Дело за малым: получить ваше согласие.

По простоте душевной я чуть было не ответил утвердительно тут же, забыв о том, что до сих пор не имею ни малейшего представления – под чем мне предлагают подписаться. Но Линц, по всей видимости не заметив моего порыва, продолжал:

– Однако, прежде чем разъяснить суть моего предложения, я, вероятно, должен сказать несколько слов о себе…

Я с готовностью кивнул, а он понимающе улыбнулся.

– Мое имя уже вам известно, уверяю вас, оно – настоящее. Я – наполовину русский и никогда не овладел бы, судя по опыту с другими языками, столь чистым произношением, если бы не моя мать. До войны, разумеется, последней мировой, жил в Париже и Вене, журналистика, короткие рассказы в развлекательных еженедельниках, неудачная попытка с большим романом в стихах и полный провал пьесы в любительском театре, антифашизм и антисталинизм в качестве идеологического кредо, затем – война, слабая попытка участвовать в Сопротивлении, арест, лагеря, побег и эмиграция в Соединенные Штаты, безработица в течение года, неожиданный успех серии моих репортажей, постоянное место в одной из крупнейших газет, поездки в Мексику, Гватемалу, Панаму, обвинение в сочувствии красным, возвращение во Францию, поездка в Юго-восточную Азию, война во Вьетнаме – разумеется, не на стороне агрессоров, снова Франция, Швейцария, Австрия, занятия историей и филологией, преподавание. Вот, собственно, и все.

«Ничего себе биография», – подумал я невольно и не решился ни на один вопрос, о чем до сих пор сожалею ужасно, ибо «вот, собственно, и все», что известно мне о жизни Конрада Линца.

Покончив с этим, он перешел к тому, что назвал «сутью своего предложения». Как оказалось, она сосредоточивалась в довольно увесистом кейсе. Линц водрузил его к себе на колени и, щелкнув замками, откинул крышку.

– Здесь рукописи, – сказал он, и в голосе его мне послышалась какая-то новая таинственная интонация. – В какой-то степени их можно считать результатом моего труда за последние несколько лет… Собственно говоря, я собираюсь доверить вам их дальнейшую судьбу. В случае, если вы не ограничитесь простым сохранением, задача окажется не из легких, но… Да вот, взгляните сами!

Я бережно принял этот «ящик Пандоры», от всего сердца полагая, что все зло, если оно в нем было, уже улетучилось и на дне покоится только надежда. Не знаю, так ли оно было на самом деле, но, стоило мне слегка разворошить его содержимое, и я решил, что горько ошибся в своих радужных расчетах.

– Что же мне с этим делать?

Уловив в моем голосе крайнюю растерянность с оттенком разочарования, Линц поспешил меня успокоить:

– Никаких обязательств, ни устных, ни, тем более, письменных! Я всего лишь предлагаю вам владеть моим имуществом, а уж как им распорядиться, это полностью передается на ваше усмотрение. Могу лишь предполагать. Возможно, вы захотите привести эти бумаги в порядок. Может статься, переведете на русский язык то, что написано не по-русски. Решитесь опубликовать в России или в другой стране – пожалуйста, ничего не имею против. Авторские права всецело принадлежат вам. Можете подписать своим именем или использовать мое. Мне и это положительно безразлично.

В недоумении я открыл рот, собираясь засыпать его вопросами, но он предупредил меня и угадал, о чем я в первую очередь собирался спросить.

– Почему бы мне самому не распорядиться этим богатством? Очень просто. Я отправляюсь… скажем так, в кругосветное плавание и уверен, как говорят, на все сто, что… – Тут он задумался ненадолго, а я не решился ему подсказать. – Короче говоря, здесь меня никто уже больше не увидит. Родственников у меня нет. Из друзей также – в живых никого не осталось. Нашу случайную встречу я счел подарком судьбы и даже подозреваю, что она не так уж случайна. Вы – недюжинный литератор; ваши качества вовсе не превосходны, но исключительно близки к моим собственным; наконец, вы – русский, а я не так давно пришел к выводу, что язык моей матери лучше иных мне известных способен передать галагарские понятия. – Он впервые употребил загадочное слово «Галагар», но я поначалу не обратил на него внимания. – Соглашайтесь, и вы снимете с моей души камень, в то же время ничем не обременив себя.

Что было делать? Конечно, предложение Конрада Линца вовсе не походило на то, что я надеялся от него услышать, но оно и в самом деле казалось ничуть не обременительным. А все же я позволил себе, прежде чем давать согласие, пробежать глазами несколько листов, наугад извлеченных из кейса…

– Но это же итальянский! Кроме нескольких музыкальных терминов и начальных слов арии Моцарта «Per pieta, non ricercate», я не знаю по-итальянски ни звука! – Воскликнул я невольно и даже захлопнул кейс.

– Не скрою, – без тени смущения заявил на это Линц, – одна из трудностей, с которыми вы столкнетесь, если все же решитесь продолжать мою работу, заключается в том, что разные части рукописи, которые могут и должны быть связаны в единое целое, написаны на разных языках. Кроме итальянского и французского, вы встретите английский, немецкий и португальский.

– Но я – отнюдь не полиглот и, кроме французского со словарем…

– Не скромничайте, – мягко перебил он меня, – латынь, английский и немецкий вам все же знакомы.

– С чего вы решили? – Пробормотал я, смущенный точностью его догадки: в детстве я действительно изучал азы латинского и немецкого, а английский не был мне чужд, благодаря былому страстному увлечению поп-музыкой.

– Я читал ваши стихи и обратил внимание на органичные и абсолютно не книжные цитаты. Но позвольте напомнить, что я не связываю вас никакими обязательствами. А если вы все же возьметесь за перевод всего этого на русский – к чему лукавить? конечно же, я надеюсь, что рано или поздно это произойдет – то вспомните мои слова: переводчик в первую очередь должен знать тот язык, на который он переводит.

– Ну что ж, – сказал я, стараясь придать голосу решительную твердость, – отсутствие повелительных распоряжений и назначения каких-либо стеснительных условий, вроде срока исполнения, не только делает ваше предложение заманчивым, превращая его всего-навсего в просьбу принять щедрый дар, но и вдохновляет меня на труды. Я не могу ничего обещать, но в глубине души уверен, что эти бумаги не залежатся в каком-нибудь чулане, а потому нуждаюсь в подробных разъяснениях по поводу их содержания и того, как с ними следует обходиться с чисто литературной точки зрения.

– Следует ли понимать ваши слова как выражение принципиального согласия? – Спросил Конрад Линц, оживившись.

Я кивнул, и он, с благодарностью пожав мне руку, заявил:

– В таком случае примите вот этот конверт, содержащий мою инструкцию относительно дальнейшей работы над галагарскими рукописями. Такой вариант позволит нам избежать пробелов, вполне возможных при устном выяснении деталей. К тому же, наше соглашение заслуживает небольшого пиршества в хорошем ресторане, куда я и намерен незамедлительно вас пригласить. Как вы относитесь к устрицам?

Ему не удалось сбить меня последним вопросом, равносильным для меня одному из тех, какими озадачивали Алису жители Уандерландии. Теперь я заметил загадочное слово и сам спросил Конрада Линца, пропустив устриц мимо ушей:

– Вы назвали свои рукописи «галагарскими». Это от слова «Галагар»?

– Да, от слова «Галагар».

– И что же это такое?

– Честное слово, я не хочу сегодня говорить о Галагаре! – Воскликнул он тоном заправского гуляки, которому напомнили о семейных обязанностях. – Считайте, что это страна, планета или одна из неизвестных вам французских провинций! И давайте беседовать о чем-нибудь более близком и понятном. Позднее вы узнаете о Галагаре все, что возможно, и – поверьте – он вам еще надоест, как некстати одолевающая простуда!

Я не посмел возражать и отказался от дальнейших расспросов, так же, как и от устриц, отдав предпочтение более привычным блюдам, во время роскошного ужина, которым в тот вечер меня угостил Конрад Линц.

А когда мы прощались под утро, он сам вернулся к тому, о чем столь решительно отказывался говорить:

– Открою вам большую тайну. Хотя я действительно собираюсь обогнуть на своей яхте земной шар, цель моего плавания заключается вовсе не в том, чтобы вернуться на эту пристань с грузом ярких впечатлений.

– Ну, разумеется, – вставил я, восхищенный раскованностью, то есть тем качеством, в которое перешло количество выпитого мною.

– Боюсь, вы не так меня поняли, – продолжал Конрад Линц. – Дело в том, что в итоге своего плавания я рассчитываю попасть в Галагар, в тот самый Галагар…

Заметив, как вытянулось мое лицо, – а я и в самом деле вдруг начал подозревать, что имею дело с клиническим случаем, – он рассмеялся так весело и естественно, что рассеял все мои сомнения по поводу его душевного здоровья.

– Вы конечно знакомы с тем принципом, которым в свое время неосознанно воспользовался Колумб?

Я неуверенно кивнул, и он на всякий случай пояснил:

– Великий мореплаватель отправился на запад для того, чтобы попасть на Восток. И в результате…

– Открыл Америку?

– Совершенно справедливо. Так вот, я несколько развил колумбов принцип и почти уверен, во всяком случае надеюсь, что в результате осуществления своего маршрута открою Галагар. Информация о нем, которой я по воле случая располагаю уже несколько лет, подсказала мне следующее решение. Для того, чтобы открыть новый материк, подобно Колумбу, следует проделать нечто по видимости противоположное здравому смыслу. Бессчетное число мореплавателей и путешественников обогнули планету со времен Магеллана, и кажется, на сегодня уже не осталось неоткрытых земель – каждый островок в океане назван и нанесен на карту. Что уж говорить о материках! Но я уверен, грядет эпоха новых ошеломляющих географических открытий. И для вступления в неведомые просторы вовсе не понадобится отрываться от поверхности Земли и, тем более, выходить за пределы Солнечной системы. Нужно всего лишь сделать то, что до сих пор никому не приходило в голову!

– Что же именно? – Воскликнул я, сильно заинтригованный.

– Всего-навсего не останавливаться и, обогнув Землю один раз, продолжать движение по ее поверхности – подобно спутнику, зайти на второй виток.

– И к чему же это приведет?

– Согласно моим расчетам, в начале третьего витка должен произойти переход в экзосмос планеты Земля. Этот термин, изначально химический, не совсем удачно, как и большинство ему подобных, перенесен мною на конус гравитационно привязанного к Земле пространства, чья совокупность с пространством, открытым нами, напоминает две жидкости различной плотности, разделенные, к примеру, органической перепонкой. Собственно, экзосмосом называется постепенное смешение таких жидкостей. А в новом смысле я употребляю это слово по созвучию с термином «космос». Вполне ли вразумительны мои объяснения? Простите, я сам не терплю наукообразия, затемняющего вопрос, но в данном случае…

– Не беспокойтесь и продолжайте, прошу вас. Терминология ваша не слишком хитра и, очевидно, оправдана, – сказал я, наверняка выдавая охватившее меня нетерпение всем своим видом.

– Да я уже, в общем-то, сказал самое главное. Остается добавить, что после того, как догадался о нахождении Галагара в экзосмосе Земли, я более трех лет посвятил поискам и вычислению пути в экзосмос – так называемой экзосмической спирали. И теперь собираюсь практически проверить правильность моих расчетов.

– Вы полагаете, это опасно?

– Как любое кругосветное плавание. Тем более, мне придется дважды обогнуть Землю за довольно короткий отрезок времени. Я ведь еще рискую опоздать и остаться с носом, упустив момент перехода в верхнем сегменте спирали. Но самые серьезные опасения связаны с возможностью обратного пути. Я не удивлюсь, если такового не существует вовсе и, проникнув в экзосмос, я останусь там навсегда…

– Но почему бы вам…

– Почему бы мне не заявить о своем открытии официально и публично? – Подхватил он скучающим голосом. – Почему бы не снарядить хорошо подготовленную экспедицию из добровольцев? Я вам отвечу. Во-первых, любой ученый сочтет меня сумасшедшим из числа неизбежных спутников современной науки, ею же самой порождаемых. Что вы скажете, к примеру, о среднем геометрическом двух чисел, одно из которых – среднее арифметическое ежесуточных широт маршрута Эйрика Гнупсона, а другое – тот же самый показатель маршрута братьев Дзено? Нет, я, слава Богу, не ученый…

Тут он произнес в точности те слова, которые я уже приводил в самом начале, и продолжал:

– Кстати, вот вам и вторая причина. Если я опоздаю и упущу момент перехода в верхнем сегменте спирали, возможность повторения экспедиции с хорошими шансами проникнуть в экзосмос повторится примерно через сорок лет. Так что времени у меня осталось только на то, чтобы молча отправиться в путь и попытаться самостоятельно достичь цели. Мне некогда добиваться признания своего открытия. И если бы не наша встреча, мои галагарские рукописи разделили бы избранную мной неопределенную судьбу.

Таковы были последние слова Конрада Линца. Он обнял меня на прощанье, и мне показалось, что в глазах его блеснули вдруг навернувшиеся слезы.

На третий день своего пребывания в Дубровнике я вновь посетил пристань возле аквариума и, не обнаружив яхты «Христофор Колумб», понял, что плавание Конрада Линца началось.

Началось и мое путешествие в загадочный простор экзосмоса, а теперь начнется и ваше. Но прежде чем погрузиться в книгу «Кровь и свет Галагара», прочтите, как в свое время поступил и я, вскрыв упомянутый конверт, инструкцию Конрада Линца, которая приводится здесь с существенными сокращениями, вызванными нежеланием утомлять вас некоторыми деталями чисто специального свойства. Конечно, она не дает ответа на все вопросы, и то, например, из какого источника Линц получил сведения, цитаты, большие фрагменты и целые произведения разных жанров, имеющие непосредственное отношение к Галагару, остается загадкой. Ведь он только собирался туда отправиться и, если верить его словам, никогда прежде там не бывал. На этот счет можно строить множество предположений и более или менее стройных гипотез. Но это я предоставляю вам, ибо решил говорить здесь только о том, что доподлинно знаю, о том, что было на самом деле, оставив игру воображения до следующего раза.


ПОСЛЕДНИЙ УРПРАН | Кровь и свет Галагара | ВМЕСТО ИНСТРУКЦИИ