home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДЕСЯТЫЙ УРПРАН

Нередко наследник наш и преемник оказывается не тем, кому бы мы предпочли все передать и оставить. Иной раз он безразличен к нашему и до того увлечен своим, что относится к завещанному делу, как мертвый камень к семени видраба. А не то, так проявляет слишком великое рвение – дерзает, где надо стерпеть, рубит с плеча, где надо годами трудиться, – говоря по-другому, становится зыбкой болотистой почвой, где также древу корней не пустить. Но в любом таком случае – будь он камню или болоту подобен – лучше нам при жизни о том ничего не знать. Ибо, ничего не исправив, тут пострадаешь бесплодно.

Крианский государь был несчастен вдвойне: полагая наследника мертвым камнем, по уши угодил в трясину.

Потерпев поражение под Фатаром, Цфанк Шан отделался сравнительно невеликими потерями и отвел войска к Стору. Он все не терял надежды на то, что течение судьбы еще переметнется на его сторону и утолит жажду славы блестящей победой.

Но на следующее утро после прибытия в Стор подоспело донесение о том, что войска Син Ура пополнились четырьмя черными дюжинами с берегов Равизы, грузной дюжиной, составленной галтланами из Альдитурдовой степи и ополчением Миглы, а через два-три дня ожидается подход гавардерии Саина, которая по пути соединилась с полками глионских косарей и вместе они составили с лишним грозную дюжину.

Одна эта весть подорвала его планы настолько, что он задумался над тем, как бы выиграть время. Силы противника вот-вот числом уравняются с крианскими войсками. Обозы – неведомо где. Тсаарнские полки волнуются – того и гляди перейдут на сторону Цли. В таких условиях удержать завоеванные позиции – и то было бы великим благом. Где уж думать о новом сражении!

Возвращение Гоц Фура во главе миргальской грузной дюжины незначительно и все-таки меняло соотношение сил в пользу Кри. Но когда гонец, принесший это радостное известие, сообщил вдобавок о смерти царевны, Цфанк Шан уронил голову, как громом пораженный, и в этот лум понял, что проиграл войну.

Переубедить царя оказалось никому не под силу. Сторский мир поспешно заключенный вскоре, почти все крианское воинство, от последнего ополченца до первых арфангов, сочло позорным. Понимал это и крианский царь, не только согласившийся вернуть захваченные Стор, Укбат и Каллар, но отдавший цлиянам впридачу к огромной дани всю Пограничную степь, мало того – все крианские корабли, находившиеся в водах Зеленого моря в тот лум, когда заключили мир.

Для Цли это была великая и легкая победа. И криане, отступая через горные перевалы на севере Шо и берегом Дымного моря, открыто говорили о том, что Син Ур войдет в Корлоган еще до наступления следующей весны. Удивлялись, отчего это он сразу не потребовал отдать всю Форлию, а главное – острова Зеленого моря. Но великий цлиянский государь прекрасно знал, что ему делать, и не спешил наступать на горло Цфанк Шану.

Да это и в самом деле было бы излишней жестокостью. Всякий, кто видел крианского властелина по пути в Саркат, мог подтвердить, что долго он не протянет. Стенания и слезы наполнили женскую половину дворца в Саркате, когда четверо дюжих жизнехранителей, поднявшись по ступеням, внесли во дворец носилки, укрытые пышным латкатовым пологом. Там, на носилках, лежал осунувшийся, изжелта-бледный и заходящийся в хрипах и кашле Цфанк Шан.

Вскоре из царских покоев, испуганные и заплаканные, выбежали все, кто осмелился там находиться в сей горестный нимех – и по дворцовым коридорам, как эхо в горах, разнеслось:

– Государь просят пожаловать наследника Шан Цвара!

Шан Цвар, скромный болезненный юноша шестнадцати зим от роду, был сыном государевой наложницы и право называться наследником приобрел только по смерти царевны Шан Цот. Он прилежно учился, много читал и никогда не выказывал особого рвения ни к государственным делам вообще, ни, в особенности, к военным.

Когда он явился на зов и решительным легким шагом вошел в царские покои, Цфанк Шан вздрогнул и с трудом его признал, попристальнее вглядевшись.

Обыкновенно Шан Цвар в своем неизменном длиннополом тифсале из темной таранчи жался по стенам, потупив взор и изо всех сил стараясь не попадаться на глаза царю. На сей же раз его грудь сияла золоченым латкатом. Тагунские черные штаны по бокам – ярко-желтою прошвой, а мягкие сапоги – серебристым узором. Горделиво вздернув свой женственный подбородок, покрытый нежным рыжеватым пушком, он взглянул непокорно и ясно и уж только затем в пояс поклонился простертому на смертном ложе Цфанк Шану.

«Какой молодец вылупился из жалкой невзрачной скорлупки, стоило ей только приблизиться к моему трону!» – изумился тот и, повременив, молвил чуть слышно:

– Сын мой, мне радостно созерцать твой царственный вид. Но не слишком ли поспешно ты переменил повадку? Ведь я еще жив и, быть может, народ наш покину нескоро.

– Не слишком ли поспешно? Так вы, кажется, соизволили спросить, батюшка?

Голос наследника, окрепший и звонкий, как ведущая струна тантрина, заставил царя вздрогнуть вторично. Меж тем, он продолжал говорить, вопреки законам вежества и в нарушение всех церемоний не только не отвечая на вопрос, но и своевольно выражая все, что ему ни вздумалось.

– Не слишком ли поспешно? Охотно отвечу – нет, в самый раз. А ответив, спрошу в свой черед: не слишком ли поспешно вы заключили мир с белобрысым цлиянским сарпом? Спрошу – и не стану дожидаться ответа. Все ясно и так: вы торопитесь, когда следовало бы помедлить, и напротив – донельзя медлительны, когда требуется спешить! К примеру, мне ведомо, что на Буйном лугу вы не вняли совету всесильного дварта и отважились начать битву только на третий день после его посещения.

Цфанк Шан задохнулся от гнева и попытался всю свою грозную волю выразить взглядом, что вперил он в наследника в тот же лум. Но вместо грозной воли вышел наружу лишь ничтожный остаток упрямства, избалованного тщеславием и придворной лестью.

Зато Шан Цвар глядел непоколебимо – и царь почувствовал себя так, будто лоб разбил о его высокомерие и в презрении вымазан, как в грязи. После этого он не нашелся, что сказать, и вновь заговорил наследник.

– Так не проявить ли вам, государь, подобающую случаю поспешность и не оставить ли поскорей Галагар в уютном атановом клузе под вопли скорбящих женщин и многозначительное молчание удовлетворенных воинов? А думается мне, в Крианском царстве и ныне настоящие воины превосходны числом, а после вашей кончины станет их еще на одного больше, чем жалких беспомощных трусов!

– Да мой ли ты сын, в самом деле? – пробормотал Цфанк Шан, отворачиваясь.

– И я сомневаюсь в этом, государь, – усмехнулся Шан Цвар, а продолжал уже не шутя, холодно и непреклонно. – Во всяком случае, надеюсь, что не унаследовал тех дурных свойств, что привели вас к падению, и напротив, обладаю достоинствами, в силу которых теперь же готов начать правление, намерен продолжать его с блеском и завершить с бессмертною славой!

– Твоя готовность похвальна, сын мой…

– Не пытайтесь делать вид, что не поняли моего намека! Впрочем, если вам угодно увиливать, как вейра увиливает от летящей стрелы, так должен разочаровать вас: я – меткий стрелок и прямо говорю вам: созовите советников и арфангов и прикажите подать зайгал Тац Фахата!

– Да кто ты такой, необлизанный стренок?! – вдруг закричал Цфанк Шан, срываясь на визг. – Я прикажу тебя заточить, нет, казнить! И казнить без промедления! Здесь же! На месте!

Он закашлялся, захрипел и более не произнес ни слова.

– Попробуйте, прикажите! И вместо того, чтобы казнить меня без промедления – без промедления убедитесь, что все войска в Саркате верны наследнику Шан Цвару. И даже ваши жизнехранители в любой лум готовы по моему приказу превратиться в ваших палачей. Так выбирайте, что для вас лучше: почетная смерть или позорная казнь. И выбирайте без промедления!

Цфанк Шан взглянул на наследника как затравленный зверь и безвольно уронил голову.

– Я разумею это так, что почетная смерть все же милее, – спокойно отметил тот и громко хлопнул в ладоши.

Вскоре все было приготовлено, царь облачен и усажен на троне, а вокруг трона толпились советники и арфанги, шепотом переговариваясь в предвкушении редкого зрелища. И вот в сопровождении несмолкаемого гула в тронный зал внесли продолговатый видрабовый ларец, под чьею крышкой, украшенной золотыми вензелями, на красной латкатовой подушке покоился простой, неухоженный с виду зайгал: без ножен, с пятнами ржавчины на лезвии и с почерневшей серебряной сканью на рукоятке.

– Великое горе! – без единой слезы в голосе молвил наследник. – Наш царь, криане, страдает неизлечимой болезнью. Мало того, наш царь находит, что более не в силах и не в праве над нами быть, а стать среди нас – ему не по роду и за бесчестие выйдет.

Все замерли, страшась пошевелиться, и он продолжал в полнейшей тишине.

– Но помнит славный Цфанк Шан великий завет Тац Фахата и, подобно ему, не желая в тумане истлеть, с блеском ныне сгорает: как некогда славный Тац Фахат в ущелье Буцуда, Цфанк Шан по доброй воле просит подать ему боевой зайгал…

Наследник обернулся к царю, но тот молчал, обмякнув на троне и бессмысленно выпучив свои грязно-желтые глаза с маленькими зрачками. Выждав два или три лума, наследник повторил с угрозой в голосе и, с мнимым почтением склонившись, сжал руку царю.

– Просит подать ему боевой зайгал, не так ли?..

– Прошу… – раздался глухой растерянный голос. И немедленно перед троном откинулась крышка видрабового ларца, а наследник извлек оттуда зайгал Тац Фахата и вложил его в руку царю.

В тот же лум все советники и арфанги простерлись ниц и сбивчиво «возроптали», как было положено по церемониалу.

– Не ропщите… – подсказал наследник.

– Не ропщите… – повторил за ним царь.

– Ибо оставляю вас новому царю по имени Шан Цвар.

– Оставляю вас. Шан Цвару…

– А он выведет вас невредимыми из этого страшного ущелья…

– Выведет из ущелья…

– И под его началом одолеете вы всех врагов ваших!

– Всех врагов ваших… одолеете…

Последние слова Цфанк Шан произнес почти шепотом. Силы его были на исходе. Из глаз и из носу текло, губа отвисла, и, наконец, он разжал руку, непроизвольно сжимавшую перед этим зайгал.

– Помоги же государю выполнить его последнюю волю! – вполголоса строго сказал наследник одному из жизнехранителей, возвышавшихся возле трона.

И в следующий лум под сводами тронного зала взревел нестройный хор подобострастных голосов:

– Долгих зим, великий царь Шан Цвар!

***

В крианском порту Эсба вечером того же дня было.

Войдя в город об руку с царевичем Ур Фтою, Трацар сразу заявил, что знает славное место, где никто не помешает их разговору и, к тому же, можно заказать отменный ужин из лучших приморских блюд. Этим хваленым местом, куда они добрались в итоге довольно долгих блужданий по эсбийским запутанным кварталам, оказалась небольшая харчевня, стоявшая у самой пристани и украшенная диковинным изображением безрукого агара с волосами дыбом и верхом на толстом голубом рузиаве.

– Харчевня «Зеленый рузиав» – вопреки вывеске, но в полном соответствии с истиной известил Трацар, вводя царевича в помещение с невысоким потолком и пятью добела выскобленными дощатыми столами в окружении здоровенных габалевых ослонов.

В этот нимех посетителей здесь оказалось немного: один безобидный пьяница, опустив голову на руки, дремал перед рофовой кружкой из глазурованного тайтлана, да двое почтенных агаров в распоясанных цадаловых диклотах и широкополых шляпах с кубообразными тульями вполголоса беседовали в углу, потягивая какой-то напиток из высоких и узких чарок.

Трацар повел царевича в противоположный угол, и, не успели они с удобством расположиться, как подбежал к ним проворный малый в складчатом лестерцовом переднике и с чистой цинволевой тряпицей на шее.

– О! Сам драгоценный Тэр Цат пожаловал! Внимательно жду ваших указаний.

– Приготовь, любезный, для нас с приятелем своего коронного рузиава, фаршированного распаренным корсом и кисленькой лирдой, а прежде подай красный бульон с арзатанами в раковинах и эсбийскую смесь для разгону, потом принесешь нам по большому бракрагу с жерфом и лиглоновым уксусом, по плошке инзужной икры и по хорошему куску печени букта в голечном масле.

– Значит, всего шесть блюд? А что будут пить драгоценные гости?

– Всего шесть? Нет, кажется, маловато. Знаешь, ты после принеси нам на сладкое по дюжине таргарских лацаев, чтобы вновь аппетит разгулялся – а там будет видно. А из питья подай-ка чего-нибудь помягче. Приятель мой крепкого не любит. Да вот, кстати, жив ли еще тот волшебный мирдрод стозимней выдержки, густой как смола мубигала и черный, как небо без звезд?

– Как не жив? Только для вас и берегу, драгоценный Тэр Цат? Прикажете сразу подать?

– Изволь, принеси кувшинчик рофа на полтора.

Расторопный малый умчался, через пару афусов возвратился со сказанным мирдродом и скрылся вновь, чтобы, как видно, похлопотать на кухне.

К тому времени, как на столе, одно за другим, стали являться изысканные эсбийские кушанья, царевич, не умолкавший и по дороге к «Зеленому рузиаву», успел завершить свой рассказ словами:

– Такова, дорогой Трацар, моя печальная история. Как видишь, я не сумел сберечь двоих верных слуг и обрек на страшную гибель невинное и слабое создание. Зрения при этом себе не вернул и к предназначенной цели ни на шаг не продвинулся. Что мне теперь делать, в отчаяньи даже не знаю!

– Как что? Для начала пособи мне управиться с этими великолепными яствами, а после подумаем вместе, что предпринять.

По прошествии нимеха они завершили трапезу, к которой сверх сказанного прибавили еще четыре блюда, и, потягивая мирдрод, в самом деле оказавшийся славным, закурили свои трубки.

– Не унывай, царевич! – с природной своей беспечностью заговорил Трацар. – Ведь единственная твоя невосполнимая потеря – царевна Шан Цот. Но ее ты уже довольно оплакал в каменном мешке Ог Мирга.

– А как же Кин Лакк? Да и витязь с посохом, где он теперь? Ведь Галагар велик, и всякое могло с ним случиться!

– Сперва о витязе с посохом. Поверь мне, благородный царевич, он жив. И если ты наберешься терпения, я в несколько афусов могу определить, где он теперь пребывает.

– Умоляю тебя, сделай так, если можешь, – и я поклонюсь тебе как могущественному дварту!

Трацар отложил трубку, затем, отогнув большие пальцы своих тонких рук, соединил ладони и плотно приставил их к переносице наподобие перегородки. Но этого царевич, понятно, видеть не мог, равно как и того, что проделывал его новый приятель следом. Он только слышал какое-то невнятное бормотание, из которого не понял ни единого звука и вздрогнул, услыхав внезапное восклицание:

– Ах, дурная моя голова! Ключевое слово забыл. Не то «жедеш», не то «тешеж», а скорее всего ни то, ни другое. Да, верно, и порядок в заклинании перепутал. Ну ничего, я вспомню, обязательно вспомню!

И Трацар расхохотался над самим собой, еще обругав свою голову «дырявым коцкутом» и «прохудившейся черепушкой».

Но царевичу было не до смеха, и он уже без особого воодушевления произнес:

– Я рад уж тому, что славный Нодаль жив, и надеюсь, что рано или поздно, наша встреча случится. Но неужели же честный Дац Дар меня обманул и стрела не поразила Кин Лакка прямо в сердце?

– Что ты, царевич! Нет у тебя оснований сомневаться в правдивости этого доблестного миргальца! Кин Лакк и в самом деле сражен стрелою. Но это вовсе не значит, что он уж тебе не способен служить.

– Ты утверждаешь нечто, не доступное моему разумению, дорогой Трацар! – воскликнул изумленный царевич. – Или Кин Лакк только ранен и ранен не смертельно?

– Мне известно вернее, чем твоему Дац Дару, что последний из племени форлов сражен насмерть. Ну так, и что за беда? – весело отвечал Трацар.

– Довольно! Теперь у меня и вовсе ум за разум зашел. Или ты меня морочишь, или нарочно издеваешься над непоправимой бедою! – в сердцах воскликнул Ур Фта.

– Да нет же, милый царевич! Ты удивлен и растерян лишь оттого, что тебе никогда не приходила в голову одна не очень обычная, но вполне согласная действительности мысль: Кин Лакк – не простой агар.

– Кто же он? Всемогущий дварт? Но ведь и дварты смертны, хотя и не так уязвимы!

– Нет, не дварт.

– Так кто же?!

– Открою тебе великую тайну, царевич! – прошептал, наклонившись, Трацар. – Тайну, не доступную никому из агаров.

– Открой, пожалуй, – недоверчиво молвил Ур Фта. – Да только как же она тебе-то открылась? Или и ты – не простой агар?

– Об этом мы после поговорим. А теперь о Кин Лакке. Его настоящее имя не вылетело даже из этой худой головы, – он постучал себя пальцами по макушке, – благодаря тому, что рифмуется с моим собственным.

– Удивительное совпадение, – со все возрастающим сомнением заметил царевич. – И как же его зовут на самом деле?

– Он – не кто иной, как Дацар, один из воинов Астола!

– Дацар – Трацар… В самом деле созвучно. А что это еще за воины Астола?

– Как? Тебе и это неведомо? Впрочем, ничего удивительного. Ведь горы Ло высоки, и песни с берегов озера Ях редко долетают к айзурским стенам. Знай же, царевич. Когда круглоголовые мериды положили конец жестоким войнам и Великий Восточный Край объединился под легким бременем правления Нотроца Справедливого, единственным военным вождем, отказавшимся ему поклониться, был Астол. Проехав по берегу Зилабилы, он собрал войско из покорных ему итацов, издавна славившихся не только своим гончарным и кузнечным искусством, но и гордым воинственным нравом.

Войско Астола разгромило гарнизон Лифаста и дочиста разграбило этот несказанно прекрасный город. Самому великому Нотроцу пришлось тогда спасаться бегством. Вместе со своим многочисленным семейством он и еще несколько дюжин стариков, женщин и детей по настоянию доблестного коменданта Тафала погрузились в лодки, пересекли озеро Ях и укрылись в Хакоре.

Сюда, повинуясь призыву Нотроца, пришла гавардерия славного города Мера, с гор спустились силины и сарты, еще не разучившиеся орудовать топорами и копьями, и, наконец, вооружились знаменитые скорняки Хакора. В нерушимом единстве, охваченное справедливым гневом, двинулось новое войско Нотроца числом составлявшее не менее восьми грозных дюжин, прямиком на Лифаст. С ходу взяли они штурмом город, действуя согласно лучезарному плану своего государя, выбили из него Астола и погнали его с остатками войска вверх по течению Зилабилы, в самую глубину Бурой чащобы. Много дней продолжалось это неотступное преследование. И только убедившись в том, что Астол со своим поредевшим войском навсегда канул в непроходимых трясинах Золотистого болота, Нотроц повернул своих и возвратился к делам вечного мира.

Но страшной гибелью не исчерпывалось назначенное непримиримым воинам Астола наказание. Доподлинно мне известно, что были они превращены в бесплотных призраков – лутаков. И с тех самых пор, не ведая покоя, каждую ночь под началом своего горделивого командира проносятся они по пути своего последнего отступления, вдоль темного течения Зилабилы и тают в рассветных лучах где-то над Золотистым болотом. Они не могут оставить Галагар до тех пор, пока здесь не прекратятся навсегда братоубийственные войны, пока все земли и племена не объединятся под властью единого доброго и могущественного государя.

– Когда же это произойдет? – спросил Ур Фта, невольно увлекшийся рассказом.

– Когда – даже всесильные дварты могут только догадываться. Но я полагаю, что это случится гораздо скорее, чем они думают. А теперь вернемся к последнему форлу. Сам о том не подозревая, он прожил вторую жизнь в Галагаре, будучи воплощением лутака, и настоящее его имя упоминается в древней величественной «Песни о призрачном войске», которую в Лифасте каждый мальчишка помнит наизусть. Там есть и такие строки:

Не помню, что-то делают… неумолимо твердые

Чернявый Кэх, свирепый Нор и Дацар молодой…

Чего-то там какие-то… гаварды тонкомордые

Рычат и вдаль уносят их неровной чередой.

«Каждый мальчишка помнит, а он и здесь ухитрился забыть», – отметил про себя царевич, а вслух спросил:

– Разве возможно, чтобы бесплотный лутак, обремененный тяжелым заклятием, воплотился в агара, после этого погиб, а затем воскрес и продолжил прижизненную службу?

– Погоди, погоди, ты даже меня запутал! – воскликнул Трацар, расхохотался и внезапно опять перешел на шепот: – Прежде всего, нет ничего невозможного даже вопреки тысяче заклятий, если вступают в действие те самые силы, на коих держится любое заклятие. Кроме того, погиб-то Кин Лакк, а лутака убить невозможно. И речь идет не о воскресении форла, а о том, чтобы привязать к тебе, и я могу это сделать, именно Дацара. Впрочем, ты можешь по-прежнему считать и называть его Кин Лакком. Он не обидится.

– Хорошо, – согласился царевич, – но если ты хочешь, чтобы я тебе окончательно поверил, сделай это поскорее, сделай это немедленно!

Трацар ничуть не смутился, но отрицательно покачал головой.

– Здесь и теперь? Ты ведь знаешь, что это действительно невозможно.

Царевич почувствовал, что это правда и что он знал о невозможности выполнения своей просьбы уже в тот лум, когда она сорвалась с его уст. Но почему?

– Но почему? Ты опять запамятовал нужное слово?

– Нет, помню. Помню все хорошо. Только время еще не пришло и обстоятельства, подходящие для успешного свершения этого дела еще не сложились.

– Тогда я не могу тебе верить! – воскликнул царевич. – Кто ты? Зачем рассказываешь мне о чудесах, которые осуществить не в силах? Впрочем, даже если ты объявишь себя всемогущим двартом, я нисколько не удивлюсь! Не удивлюсь и не поверю!

С этими словами он ухватился за коцкут, намереваясь закинуть его на плечо, но Трацар остановил его:

– Постой, благородный царевич. Тебе ведь известно, что я не дварт. И не завидую двартам! Их сила ограничена, их время истекает, их магия исчерпывается дешевыми фокусами по перемещению вещества. Я – частица иного, я служу гораздо более могущественному господину, тому, кто воистину вызвал всех нас из тьмы небытия, тому, кто внимательно следит за каждым шагом, твоим, моим и любого агара, и всех двартов в настоящем и прошлом, и в будущем!

Царевич задохнулся от неожиданно охватившего душу чувства безопасности и легкого, как пена прибоя, восторга. Когда-то он уже испытал нечто подобное, но где и когда это было, вспомнить не чаял. А Трацар, меж тем, продолжал:

– Я понимаю, тебе нелегко принять все сказанное мною на веру. Ты хочешь побыть один, чтобы взвесить каждое слово и принять окончательное решение. Но для этого нам вовсе не нужно расставаться надолго. Побудь еще в этой славной харчевне, а я прогуляюсь немного вдоль пристани и постараюсь припомнить то слово, без которого нам не узнать, где нынче находится Нодаль. Ведь ты не уйдешь без меня и не станешь в мое отсутствие думать обо мне плохо.

И царевич кивнул, уверенный, что так оно и есть, что итог предстоящих раздумий почти уже предрешен и что ни шагу не ступит от теперь без удивительного Трацара. Разве что уволокут его силой.

А Трацар допил свой мирдрод и вышел на пристань невесомыми шагами. В лицо ему дунул настоящий ветер прилива, протяжный, холодный и горький. И он залюбовался огнями факелов, что покачивались, полыхая, на трех кораблях, стоявших у пристани на приколе. Думалось ему о тех увлекательных и опасных приключениях, которые еще доведется пережить, сопровождая слепого царевича. Действительно увлекательных, ибо далеко не все известно ему наперед. Действительно опасных, ибо здесь он оторван от вечной живительной силы Перекрестка Великих Ключей, а значит смертен, простому агару подобно. И еще мечтал он о многом. О чем и о ком, этого тебе при всей твоей проницательности до поры не открыть, тем более что ты никогда не бывал в Галагаре и не стоял подле Трацара на темной пристани Эсбы в тот лум, когда ее огласила веселыми воплями, смехом и пением нахлынувшая неведомо откуда пестрая толпа с факелами, пучками раскрашенных перьев, лент и надутых пузырей. Гудя в расстроенные бьолы, звеня колокольцами и приплясывая, толпа закружила и увлекла за собой Трацара, как речной водоворот.

Не зная, что ему делать, плакать или смеяться, он сперва пробовал отбиться от своевольных весельчаков, но скоро уразумел бесполезность этих попыток. Время от времени приподнимаясь на носки, он разобрал, что толпа продвигается по направлению к Главной площади. Когда же его вместе со всеми вынесло из темного квартала со стороны так называемой Красной Кровли, огромного дома, где обосновался правитель Эсбы, Трацар увидел, что Главная площадь уже полна народу и волнуется как море.

Внезапно раздался внушительный треск – и над площадью, освещая задранные кверху возбужденные лица, вспыхнули и повисли разноцветные грозди потешных огней. В тот же лум толпа вздрогнула и подалась вперед. Вновь приподнявшись на носки, Трацар увидел, как через балюстраду, отгородившую окна в первом этаже Красной Кровли, в толпу один за другим перекатываются крепкие бочонки, каждый нимеха в полтора-два. «Уж верно, в них не речная вода», – подумал Трацар и положил свою легкую руку на плечо какому-то горожанину в помятом колпаке с пучком ярко-синих листьев, чуть не плакавшему от невозможности пробраться к выпивке на дармовщинку.

– Ты ведь объяснишь мне, честной агар, какое событие здесь празднуется нынче, – сказал он ему отчетливо в самое ухо. Горожанин, на лум позабыв о привлекательных бочонках, оглянулся и, сам себе удивляясь, ответил спокойно и ясно:

– Нынче наследник Шан Цвар занял престол в Саркате и в ознаменование столь радостного события повелел во всех крианских городах запалить потешные огни, бесплатно раздавать народу выпивку, всем – петь, плясать и веселиться.

– Послушай-ка, любезный. Знаешь ли ты харчевню «Зеленый рузиав»?

– Как не знать!

– Вижу я, к царевым бочонкам тебе все равно не пробиться, а ведь и пробиться – не значит напиться. Наломают тебе бока, да не нальют ни глотка.

– Ха-ха-ха! Ну и весельчак ты, как я погляжу! И язычок к зубам не липнет!

– Ну и ладно! Возьми вот золотой хардам. А ежели поработаешь хорошенько локтями да проведешь меня сквозь толпу к сказанной харчевне – будет тебе еще один. Вот и получишь, почитай, что даром – и бочонок рабады, и закуску к нему.

– Эх! Да ты держись только за пояс покрепче! – радостно заорал горожанин, сунул блестящий шарик за щеку, надвинул колпак на уши и так заработал локтями, что в три афуса выволок Трацара с площади. А затем кратчайшим путем привел к назначенной цели.

У входа в «Зеленый рузиав», получив обещанный второй хардам, он поклонился Трацару и в ответ на приглашение потратиться здесь же – весело возразил:

– Нет уж, позволь проститься. Здесь чересчур накладно будет, а нам ведомо, где подешевле!

С этим счастливый горожанин удалился, а Трацар вошел в харчевню. Вошел – и не увидел там ни одного посетителя. Только поворотливый малый в лестерцовом переднике протирал тряпицей столы, что-то насвистывая себе под нос.

– А! Это опять вы, почтенный Тэр Цат! Забыли что-нибудь?

– Как же, конечно, забыл! – простодушно воскликнул Трацар. – Забыл за ужин расплатиться. Сколько с меня?

– Э-э, драгоценный Тэр Цат, был бы я последним негодяем – так непременно содрал бы с вас плату за то, что уж с лихвой оплачено. Да только мое заведение и без обмана процветает. А потому честно отвечу: ничего вы мне не должны: ваш приятель опередил вас…

– И что же? Он так вот просто – заплатил и пошел прочь?

– Заплатить – заплатил, чего уж проще! А пошел не сразу, да и не совсем пошел, то есть как бы не совсем своими ногами.

– Ты ведь объяснишь попроще, а то я что-то ничего не пойму.

– Конечно, господин Тэр Цат. Скрывать тут нечего. Не успел ваш приятель отсчитать хардамы по моему скромному намеку, как вот те двое, ну, те, что сидели в противоположном углу, поднесли ему чарку вежества. А я его еще убедил, что по нашему обычаю не только выпить полагается, но и ответную поднести…

– Ну! Отчего же ты замолчал?

– Нет, нет, не молчу, почтенный Тэр Цат! Да как-то неловко все вышло. На какой-нибудь лум я тогда отвернулся. А глянул вновь – и вижу: сильно приятеля вашего развезло. Видать, лишней чарка вежества-то оказалась. Те двое, по всему люди благородные, осторожно взяли его под руки и мне еще говорят: мол, прогуляются с ним по пристани, по ветерку приливному – и допивать вернутся…

– И дальше что?

– Так и не вернулись. Хорошо, я догадался и с них взять, как положено…

Отвечая на расспросы Трацара, хозяин харчевни не оставлял своего занятия и работал тряпкой так тщательно, словно решил отполировать свои столы до зеркального блеска. И вдруг воскликнул:

– Гляньте-ка! А ведь под хмельком-то он и про коцкут свой забыл! Вот он, лежит себе под столом.

Трацар, приблизившись, заглянул под стол и вцепился обеими руками в ремень царевичева коцкута, но без помощи харчевника даже приподнять его не смог.

– Послушай-ка, – без тени тревоги сказал он тогда. – Ты ведь пособишь мне припрятать этот коцкут в каком-нибудь чулане и сохранишь его там, покуда мы с приятелем не явимся.

Нечего говорить, что хозяин «Зеленого рузиава» не стал возражать. И вскоре Трацар опять вышел на пристань, и хотя вышел он на сей раз не просто подышать морским воздухом, на лице его не появилось ни тени, глядел он по-прежнему чисто и бестревожно.

– Ага! Вот, вернее всего, и отгадка! – радостно сказал себе Трацар, приметив, что только два корабля из трех по-прежнему покачиваются у пристани в слабом сереньком свете осенней зари. А углядев на корме одного из них – коренастого агара, дымившего короткой и крепкой, подстать себе, трубкой, он окликнул его, как ни в чем не бывало:

– Эй, любезный! Ты ведь подскажешь мне, что это за судно только что вышло в море!

И услыхал в ответ:

– Отчего не подсказать? Двухмачтовый букталан «Соленая вейра», на Ачеду пошел.

Тут, ни с того, ни с сего, скрылся в волнах Дымного моря и десятый урпран книги «Кровь и свет Галагара».


ДЕВЯТЫЙ УРПРАН | Кровь и свет Галагара | ОДИННАДЦАТЫЙ УРПРАН