home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Хельмаспергеровский нотариальный акт. Фрагмент

В чем же состоял первый пункт иска Йоханна Фуста? По собственному его изложению, сколько-то времени назад между ним и Гутенбергом было заключено соглашение, скрепленное записью (Zettel irs uberkummens): Фуст под 6 % годовых ссудил Гутенбергу 800 гульденов на завершение некоего дела (domit er das werck volnbringen solt), причем деньги сам занимал под проценты. Гутенберг жаловался, что денег ему недостаточно, и тогда Фуст, хотя по соглашению «будет это стоить больше или меньше», его не касалось, ссудил ему еще 800 гульденов, так как «всегда желал его удоволить». За вторые 800 гульденов он — Фуст — ко времени иска внес 140 гульденов процентов. Кроме того, он должен был платить проценты с первых 800 гульденов (их накопилось 250 гульденов), ибо Гутенберг ни разу их не вносил, и 36 гульденов сложных процентов (т. е. для выплаты процентов тоже занимал деньги под проценты). В итоге сумму долга он исчисляет в 2020 гульденов. Ответ Гутенберга иначе освещает дело: долгом были только первые 800 гульденов, взятые им в свою пользу, на улучшение и изготовление (zurichten und machen) своего оборудования (geczuge), которое и было заложено Фусту в обеспечение ссуды. Вторая сумма (Гутенберг здесь указывает, что Фуст обещал вносить по 300 гульденов в год) предназначалась на общее дело — на оплату найма помещения и людей, на покупку пергамена, бумаги, черни (dinte); договор в этом случае был устный. Если бы далее они с Фустом не сошлись, Гутенберг должен был вернуть первые 800 гульденов и тем выкупить свое оборудование. На общее «дело книг» (werck der bucher) он из ссуды не обязан добавлять средства и по второй сумме не должен платить проценты. Однако ссуду он от Фуста получил не сразу, как записано, а по частям, и не всю; от процентов Фуст отказался. В употреблении вторых 800 гульденов он готов отчитаться. После вторичных — «многими словами» — высказываний сторон суд, исходя из указанного Гутенбергом разделения — ссуды и пая Фуста в совместное предприятие, принял предложение отчитаться в расходах по общему делу. Если он больше получил, чем израсходовал, то разница пойдет на восполнение ссуды, если он из этих денег перетратил на свое дело, то разницу он должен выплатить Фусту. Если Фуст при помощи присяги или свидетелей докажет, что сам занимал под проценты, Гутенберг должен оплатить и проценты в соответствии с «записью соглашения». Возможно, что она была в руках судей.

Далее следует присяга Фуста 6.XI.1455 г., после которой решение суда вступало в действие. При этом требовалось присутствие тяжущихся с их свидетелями. Происходила она во францисканском монастыре. И акт сохранил ряд неюридических деталей, словно нотарий хотел подчеркнуть драматизм момента. Присяга была назначена между 11 и 12 часами дня. В трапезной монастыря собрались, кроме Хельмаспергера и его писца, истец со своими свидетелями. Гутенберга не было. Представлявший Фуста его брат Якоб зачитал объявление, гласившее, что согласно приговору суда Йоханн Гутенберг должен в данный назначенный день присутствовать при присяге Йоханна Фуста, затем послал в залу, где еще находились монахи, спросить, здесь ли Гутенберг или кто-нибудь от него и пригласить прийти. Явившихся на это бывшего (etwan) священника майнцской церкви св. Кристофора Хейнриха Гунтера и помощника и слугу (diner und knecht) Гутенберга Хейнриха Кеффера и Бехтхольда из Ханау Якоб Фуст стал допрашивать всех вместе и каждого порознь, что они здесь делают, зачем они здесь, имеют ли полномочия от Гутенберга. За их ответами, что им хозяин (junckherr) Йоханн Гутенберг поручил «послушать и посмотреть, что будет происходить в делах», последовало заявление Йоханна Фуста, что он хочет соблюсти назначенный день, что он ждал своего супротивника Йоханна Гутенберга до 12 часов и все еще ждет, но раз тот сам не явился (nit gefuget — не подчинился), то он — Фуст — вправе и готов выполнить постановление суда по первой статье. Далее было зачитано то извлечение из судебных протоколов и приговор по этому пункту тяжбы, которые включены в акт, затем произошла с положенной клятвой на Евангелии и призывом в свидетели «господа и всех святых» присяга Фуста; она по данной им записке воспроизведена в акте. Присяга отличается от жалобы: теперь Фуст различает два вложения — ссуду Гутенбергу и свой пай в дело — и снижает общую сумму с 1600 до 1550 гульденов (т. е. признает недодачу ссуды), настаивая, что все деньги занимал под проценты, с тем, чтобы после отчета Гутенберга получить ту их часть, которая не пошла на общее дело, и проценты с нее.

Таково содержание того единственного документа, которым располагает современная наука для реконструкции связывавших этих двух людей дела и взаимоотношений. В том, что «дело книг» Гутенберга и Фуста было типографским, сомнений нет. Из участников процесса очень вскоре будут типографами или владельцами типографий сам Фуст вместе с названным среди его свидетелей как клирик Майнцской епархии Петером из Гирнсхейма (т. е. компаньоном Фуста по первому же изданию, впоследствии — главой солиднейшей майнцской фирмы Петером Шеффером), а из свидетелей Гутенберга двое — Хейнрих Кеффер с 1470-х гг. в Нюрнберге и Бехтхольд (Бертольд Руппель) из Ханау с 1468 г. в Базеле. Никакое, кроме типографского, книжное дело не требовало таких затрат на помещение, людей, материалы, ни столь дорогого оборудования. И в какое иное книжное дело мог вступить изобретатель книгопечатания? Сложнее другие вопросы. Предполагало ли общее «дело книг» выпуск одного или нескольких изданий? В ближайшем будущем множественным числом в подобных контекстах обозначался тираж. Само условие договора — если бы партнеры по окончании дела не сошлись бы — говорит об одном издании, а стоимость производства — об издании большом. Менее ясны сроки заключения как долгового обязательства, так и договора. Из указанных Фустом 250 гульденов процентов при 6 годовых вытекает, что от Zettel irs uberkummens до иска истекло 5 лет и 2,5 месяца. Дата иска не указана, однако позднее, чем в конце лета 1455 г. (на судебную процедуру тоже ушло время), он вряд ли мог иметь место. Таким образом это «соглашение» вероятней всего относится к концу зимы или к весне 1450 г. О времени договора можно судить по соотношению фустовского пая и его дробления на ежегодные квоты, которое дает срок в 2 года и 8 месяцев, что позволяет относить начало общего издания на осень или, может быть, на лето 1452 г. Существо предприятия судом не рассматривалось, в акте geczuge Гутенберга не конкретизировано. Оборудование собственно типографии — печатные станы, словолитные инструменты и пр. — крупных денег стоить не могло, тем более, что в печатне Гутенберга вряд ли было больше 3–4 прессов. (Мнение, что прессов было 6, разбивается о простой расчет: позднее, при сильно упрощенной наборной практике, дневная работа двух наборщиков обеспечивала 1 пресс, анализ же связываемого с общим «делом книг» издания показал, что над ним работало 2, 3, затем 6 наборщиков.) Поскольку пробный период изобретения был позади, правомерно считать, что под geczuge подразумевались прежде всего шрифты (которые и впоследствии были наиболее дорогой частью оборудования всякой печатни). Было ли ко времени процесса закончено то издание, которое являлось целью совместного предприятия тяжущихся? Наиболее принято, что печатание было уже закончено, но продажа не начиналась. На это возражают: в таком случае результаты общего дела и будущие доходы с него должны были фигурировать в судебном постановлении, раз о них при всех денежных расчетах не упомянуто, издание к моменту суда закончено не было, откуда и конфликт между партнерами. Считается, что для «дела книг» был установлен срок, который Гутенберг все оттягивал, чем довел своего компаньона до иска в суд. Определение срока в такого рода договорах было правилом, но правилом же были сроки круглые — на сколько-то полных лет. Если исходить не из совпадения обеих сумм — ссуды и пая Фуста (последняя говорит лишь о реально внесенных им в дело деньгах), а из указанных Гутенбергом ежегодных взносов, то ближайший — и наиболее реальный — трехгодичный срок суммой фустовского пая не покрывается. Это означает, что Фуст нашел повод прервать свои взносы за 4 месяца до договорного срока. Доходы от совместного издания этим отодвигались: в отличие от следующих десятилетий, когда части тиражей перевозились в несброшюрованном виде, продавались без переплета, с пустыми местами для начальных букв и т. д., на том этапе штабели листов, хотя бы отпечатанных до последней точки, завершенным «делом книг» не были, требовалось еще превращение их в готовые тома, т. е. время, деньги, труд — на инициалы, рубрикацию, переплет. Господствует мнение, что совместное издание разумелось уже при долговом обязательстве, иначе не имело смысла определять назначение ссуды на geczuge. Но: в «запись соглашения» назначение ссуды, как видно по изменчивости его определений на суде, занесено не было, только залог. И в тот момент — до zurichten und machen, о котором говорит Гутенберг, — его geczuge (ничего иного он явно предложить в залог не имел) стоить 800 гульденов не могло. Казалось бы, в улучшении и умножении имущественного обеспечения своей ссуды Фуст был заинтересован. Но почему-то выдачу ее растягивал (вряд ли по недостатку средств, ибо он, хотя на суде прибеднивался, был из числа богатейших граждан Майнца). После начала общего дела дробление ссуды и дробные же взносы его пая создавали неясность в распределении обеих сумм: изменения в шрифты Гутенберг вносил и по ходу работы над изданием, учитывать стоимость производственных «накладок» — испорченных оттисков, всех шероховатостей рабочего процесса (принципиально нового и большинством участников осваиваемого впервые) вряд ли было реально. Возможно, что опущенная в акте часть прений сторон содержала попытку Фуста — после того, как выяснилось, что вторые 800 гульденов назначались на общее дело (надо думать, тому были свидетели), — обвинить своего компаньона в растрате части этих денег «в свою пользу». Предложение Гутенберга отчитаться в их употреблении показывает, что в денежной стороне он был уверен. На первый взгляд ничто в акте не предвещает последовавшей за процессом катастрофы.

14. VIII.1457 г. вышла в свет великолепная служебная Псалтырь (Psalterium Moguntinum) в двух крупных, разного кегля шрифтах, украшенная двуцветными — печатанными с литых металлических форм — инициалами, красными строками и заглавными буквами, оттиснутыми одновременно с черным текстом, в конце коей значилось, что она сделана при помощи нового изобретения Йоханном Фустом и Петером Шеффером, через два года — аналогичная первой Псалтырь бенедиктинская с таким же колофоном. И эта фирма (после смерти Фуста перешедшая к ставшему его зятем Шефферу) существовала почти 100 лет, а ее основателям вкупе и порознь уже в XV в. приписывалось изобретение книгопечатания. Сведения о Гутенберге и далее отрывочны. 21.VI.1457 г. он упомянут среди свидетелей при продаже недвижимости в акте, составленном тем же Ульрихом Хельмаспергером в присутствии Леонхарда Менгосса, каноника майнцского монастыря св. Виктора. В записях страсбургского монастыря св. Фомы с 1457 г. появляется отметка о возбуждении дела об аресте его (и его поручителя Брехтера) за невыплату процентов по долгу 1442 г., с 1461 г. там же помечено обращение в имперский суд, в 1462 г. в Майнц, но безуспешное; иск этот тянется и после смерти изобретателя. Майнцская хроника событий 1461–63 гг., разыгравшихся по поводу смещения папой Пием II архиепископа Дитера фон Изенбурга и утверждения вместо него Адольфа Нассау, сообщает, что воззвание восставшего Дитера было во многих экземплярах напечатано «первым печатником Майнца Йоханном Гутенбергом»; других упоминаний о его печатной деятельности нет, совместного с Фустом издания как не бывало. Сохранилась грамота Адольфа от 17.IV. 1465 г., гласящая, что за услуги, оказанные ему и его епархии, и в расчете на будущие услуги он назначает Йоханна Гутенберга пожизненно своим придворным. Запись современника о том, что Anno domini М°. CCCC.LXVIII uff sankt blasius tag (3.II) starp der ersam meinster Henne Ginsfleiss dem got gnade [2] на эльтвилльском экземпляре раннего шефферовского издания, после 1916 г. пропавшем (предполагалось, что запись сделана упомянутым каноником Менгоссом, имевшим в Эльтвилле приход). Расписка бывшего майнцского городского синдика — доктора канонического права Конрада Хумери в получении 26.II.1468 г. оставшихся после Гутенберга, но принадлежавших Хумери «форм, букв, инструмента» и пр., относящегося к печатанию, с обязательством не употреблять их и не продавать вне Майнца (если майнцский гражданин предложит столько, сколько чужой). Упоминание в списке сперва живых, затем среди умерших членов братства при монастыре св. Виктора. Все в совокупности говорит, что в конце 1455 г. Гутенберг оказался неплатежеспособен и что дело его отошло к Фусту: типография (за малым вычетом); и совместное издание, иначе он мог бы типографию выкупить. Эта катастрофа предполагает злоупотребление — либо Гутенберга в предыстории, либо Фуста в самой тяжбе (но тогда вместе с ним и судей). И процесс Фуста против Гутенберга в известном смысле длится поныне: с сочувствием ли к изобретателю — сводя предысторию тяжбы к конфликту между художником и дельцом, или порицательно — и в делах Гутенберг был безответствен, и вообще с чужими деньгами обращался вольно, и пытался обмануть суд, и т. д. — гутенберговеды исходят из правоты Фуста. Она как бы задана авторитетом Шеффера, импозантностью — по богатству, крену в академизм, рекламе, длительности — его издательской карьеры. Для обоснования этой правоты приходится прибегать к сложнейшим — часто наперекор смыслу акта и правовым нормам — юридическим и финансовым домыслам, рассматривать процесс вне контекста, как шахматную партию, опуская суть — то, что знали и Гутенберг, и Фуст, и их свидетели, и составивший акт нотарий, и, вероятно, судьи: дело шло не вообще о рабочих приспособлениях, а о новом изобретении, и не частности — особого молоточка или т. п. (таких тяжб XV век знал достаточно), а «нового искусства писать», дававшего не один, а сразу много экземпляров любого текста. И не вообще о совместном предприятии тяжущихся шла речь, а о реализации этого изобретения в общем их «деле книг», которое, кроме дохода, должно было принести еще и славу. Без этой посылки все анализы тяжбы, а тем более — реконструкции ее предыстории и последствий идут мимо цели.

Есть основания считать, что, вернувшись в Майнц, Гутенберг обзавелся небольшой типографией. Часть ее оснащения — словолитный инструмент, пунсоны, матрицы, небольшие отливки шрифта — должна была быть у него с собою; заем Гельтхуса был нужен, чтобы привести ее в рабочее состояние. Находилась она, видимо, — так сообщает Вимпфелинг в 1505 г. — в доме цум Гутенберг, хотя вряд ли унаследованном: владение им обеспечило бы кредитоспособность изобретателя (которой, как видно по долговому обязательству Гельтхуса, не было). Возможно, что вдовый с 1443 г. его деверь Клаус Витцтум предоставил ему там убежище; в чьи руки перешел Гутенбергхоф после смерти Витцтума в начале 1450 г., неясно; предполагается, что Гутенберг тогда сменил жительство на дом цум Хумбрехт, принадлежавший другому его родственнику — Хенне Залману, жившему во Франкфурте. Так же неясно, имелись ли у него изначально помощники и кто они были, какие пути свели его с Фустом и когда именно. Однако без работающей типографии, без зримой убедительности ее наличного geczuge и намечаемого нового, т. е. без показа проб набора и печати первого их «соглашения» не могло быть: под залог эксперимента Фуст денег бы не дал. На что мог рассчитывать Гутенберг, подписывая такое огромное при скудости своих средств долговое обязательство? Предназначать заем только на geczuge значило заведомо запродать его Фусту (что можно было сделать более простым способом). Расчет изобретателя мог состоять только в том, чтобы на эти деньги, расширив свою типографию и отлив достаточно шрифта, выпустить отвечающее его планам и в то же время интересам многих людей — явно значительное — издание, продажа которого позволила бы ему расквитаться с заимодавцем. На одно типографское оснащение, включая шрифты, единовременных 800 гульденов не требовалось (подтверждение, что подразумевалось издание, — в словах Фуста, что ссуда назначалась на завершение некоего werck, так орудия производства не обозначались). Судя по тому, что договор об общем «деле книг» состоялся спустя более двух лет после ссуды, Гутенберг пытался сперва обойтись своими силами и пошел на совместное издание, только убедившись в их недостаточности. Этому несомненно «помогло», что Фуст ссуду выдавал по частям. Гутенбергу он, вероятно, каждый раз мотивировал неполноту очередной выплаты невозможностью достать нужную сумму. А на самом деле? Чтобы дать немалые деньги под залог малочисленного, а частью лишь проектируемого geczuge, Фуст должен был увидеть перспективу, т. е. не какую-то вообще продукцию, а издание, отвечающее его представлению о солидности и почетности дела, и услышать от Гутенберга о том большом издании, которое последний собирался осуществить на его ссуду, что единственно могло обеспечить ее возврат. Этот момент, сам по себе неизбежный, был и фатальным, ибо, плюс к стимулу выгоды (который к объекту своего приложения безразличен), вводил сильнейший — честолюбие: как видно из последующего, Фуст вознамерился стать соучастником (вряд ли сразу собственником) славы нового способа делать книги. Этого ни Гутенберг не учел, ни вслед за ним гутенберговеды. Условием Фуста при ссуде это быть не могло: он мог опасаться, что Гутенберг откажется от денег и поищет другого случая. Получив от Гутенберга вексель — таковым по существу была «запись их соглашения», — причем на полную сумму при вручении какой-то ее части (здесь изобретатель, видимо, попался на доверии), Фуст становился вроде бы хозяином положения: мог остальной части ссуды не давать, ежегодно требовать проценты с 800 гульденов, т. е. создавать для Гутенберга максимально невыгодные условия и тем вернее, казалось бы, получить его geczuge. Фуст этого не сделал, наоборот: не брал с Гутенберга процентов, ссуду растягивал, но выдавал (судя по недоданным 50 гульденам, после первой небольшими порциями). Для такого поведения были веские причины. Во-первых, на том этапе без Гутенберга, т. е. без владения секретом типографии, ценность его типографского имущества, сколь угодно умноженного и совершенного, немногим превысила бы стоимость затраченных на него материалов. И по относящейся к geczuge оговорке в векселе, что заимодавца не касалось, «будет оно стоить больше или меньше», учитывая тогдашнее состояние гутенберговской печатни (а не роль этого условия при развязке), можно заключить, что для Фуста в то время стоимость самого оборудования действительно была второстепенной: главное впечатление составлял «новый способ писать» и раскрытые изобретателем перспективы его применения. Иного пути стать причастным к тому и другому, как через общее «дело книг», у Фуста не было. Для того чтобы оно могло состояться, нужно было, с одной стороны, сорвать задуманное Гутенбергом издание, с другой — сохранить доверие и за собою — роль благодетеля. Ибо риск, что тот найдет другого компаньона, оставался (и залогом оборудования Фусту это право не исключалось). А нарастание процентов, увеличивая долг Гутенберга, само работало на Фуста (тем более, что изобретатель его намерению процентов не брать поверил). Во-вторых, взимание процентов при неполной ссуде как с полной законным не было и при наличии свидетелей (вряд ли без них обошлось) могло вызвать неприятности. Так что отказ Фуста от процентов — скорее всего на предложение Гутенберга к концу первого годового срока — диктовался не только его дальним прицелом, но и осторожностью; вероятно, что Гутенберг предлагал проценты с реально полученных им денег, поставив этим Фуста перед выбором — либо отказа от них, либо саморазоблачения.

Что же все-таки подвигло Гутенберга на общее с Фустом «дело книг»? Быть может, именно неудача в поисках другого компаньона или денежной поддержки (надо думать, Фуст старался извне пресечь ему этот путь неблагоприятными для него слухами). Надо полагать, что и вексель не был бессрочным, в частной ростовщической практике это было невыгодно. Если исходить из временного соотношения его с договором о «деле книг» (их разделяет более 2,5 лет), толчком для этого договора могло служить надвигавшееся истечение ближайшего — тоже трехгодичного — срока. Устный характер договоренности об общем деле показывает, что Фуст еще пользовался доверием изобретателя. В «деле книг» партнеры были равноправны: вкладом Гутенберга была работа над изданием, т. е. секрет типографии. Он был и хозяином производства: Фусту как средстводателю вникать в типографскую технику было ни к чему (и до конца жизни он ею не владел). Мнил ли он, что его деньги сами по себе делают его соизобретателем, или, опутывая ими Гутенберга, полагал вынудить для себя эту роль, — общее «дело книг» не сразу, но в корне меняло соотношение сил: секрет типографской печати становился достоянием новых людей, которые знали, что их работа оплачивается деньгами Фуста. Прежде всего — секрет набора. Что именно это звено, а не производство шрифта в глазах Фуста было основным, видно по тому, что после тяжбы его печатня около 3 лет — до 1459 г. — держалась шрифтами Гутенберга, т. е. не имела человека, владеющего шрифтовой техникой (хотя словолитный инструмент, и вряд ли один, в составе залоге несомненно был). Обучение ей было, видимо, предпринято примерно за год до иска, но не в пользу Фуста. Отчасти это указывает, что он недооценивал ее значение, но главное — что на том этапе Фуст еще о возможности разрыва с Гутенбергом не мыслил, иначе постарался бы поставить на это верного себе человека, хотя бы из подмастерьев своего брата (Якоб Фуст был ювелиром); изобретатель тогда отказать вряд ли мог.

Были ли между партнерами столкновения до их разрыва? Заведомо: само условие «дела книг», раз с его завершением был связан выкуп гутенберговского geczuge, создавало противоположность их интересов. Вопреки принятой точке зрения, вовсе не Фуст, а Гутенберг стремился к скорейшему окончанию совместного издания — к выкупу типографии. Другое дело, что он при этом сохранял неизменную требовательность к шрифту и набору. И не исключено, что Фуст при случае — под предлогом лишних затрат, претензий своих вряд ли реальных заимодавцев и т. д. — взбивал пену вокруг гутенберговской «расточительности», «медлительности» и пр. (частью искренне, ибо в работе не понимал). Это просматривается сквозь рассказ Шеффера, переданный в Annales Hirsaugienses Тритемия (см. гл. VIII), будто до окончания третьей тетради — речь шла о совместном издании Гутенберга и Фуста — было истрачено более 4 тыс. гульденов — сумма фантастическая (удвоение общей суммы иска Фуста). И Шеффер, которому нужно было обелить своего тестя, а с ним и себя, умолчал, из чьих средств, за какое время и на что были истрачены такие деньги: в начале общего «дела книг» вклад Фуста, включая и ссуду и первый взнос пая, вряд ли превышал 700–750 гульденов. В действительности именно Фуст растягивал сроки и запутывал расчеты, словно выжидал: для него завершение общего издания означало, что Гутенберг станет независимым, сам будет решать, быть Фусту соучастником славы изобретения или не быть, продолжать с ним сотрудничество или прервать. Уже поэтому Фуст не мог не искать путей, чтобы к этому моменту поставить Гутенберга в безвыборное положение. Гутенберг обладал в Майнце монополией на использование своего изобретения, без соглашения с ним никто здесь законно завести свою печатню не мог. И Фуст не к тому стремился. Немалую роль в этом играл заложенный ему типографский аппарат, который теперь — и вероятно не только ему — представлялся сокровищем. Но вряд ли целью его тактики было, завладев типографией, избавиться от Гутенберга: из того, что в отношении шрифтов разрыв застал его врасплох, можно заключить, что Фуст мыслил прикабалить к себе изобретателя уже как зависимого своего слугу.

Принято мнение, будто первая, «личная» печатня Гутенберга продолжала действовать наряду с типографией якобы «общей» — Гутенберга и Фуста. Подробности об этом далее, здесь лишь уточнения. Первое, чисто юридическое: общей типографии Гутенберга — Фуста никогда не было, Фуст до процесса и неплатежеспособности Гутенберга никаких прав на типографию не имел, только на свою долю в общем «деле книг». Сохранять вторую печатню Гутенбергу не было смысла: это увеличивало расходы на оборудование новой — и тоже его собственной — типографии (оказаться неоплатным должником он вряд ли рассчитывал), а прижимистость Фуста (растягивание ссуды) вынуждала экономить средства. Печатня его после ссуды лишь расширилась (была ли она уже в доме цум Хумбрехт, переехала ли тогда же или с началом «дела книг», судить нельзя). И второе, хотя в данном контексте маловажное: «личная» печатня шла вразрез замыслам Фуста. Сам факт собственности Гутенберга на типографию и вытекавшая из него — во всем, кроме общего дела, — независимость с одной стороны, с другой — осторожные, но цепкие присвоительные маневры Фуста (вмешательство в работу своими советами, по-видимому, позы работодателя и т. п.) уже были поводом для нарастающей взаимной неприязни партнеров и для разной ориентации среди персонала.

Когда и почему мог произойти разрыв между ними? Одно можно сказать: он произошел, когда Фуст убедился, что его честолюбивые замыслы срываются. И это было связано с окончанием совместного издания. Но, судя по расчету времени и фустовского пая, не с тем, что Гутенберг превысил срок договора. Скорее — из-за какого-то спора, связанного с самим изданием. Конфликт можно датировать — весной 1455 г. и тем же сроком — прекращение фустовских взносов, но иск, вероятно, — концом лета, когда истекал срок договора. Есть признаки, что весной 1455 г. Гутенберг превратил в капитал свою страсбургскую ренту: за 1453–54 гг. сохранились записи о вручении очередных 26 гульденов ренты сперва некоему Йоханну Бунне (немецкая форма фамилии клирика Иоханнеса Бонне, упомянутого среди свидетелей Фуста при присяге), затем — его жене, на великопостной ярмарке 1455 г. без суммы — самому Гутенбергу. Судя по ярмарке, последнее произошло во Франкфурте (в записях объединены страсбургские и франкфуртские материалы). Записи об изъятии капитала нет, но при наличии такового монастырь св. Фомы не упустил бы наложить на него арест в возмещение долга. Изъятие капитала могло быть следствием разрыва с Фустом: возможно, что Гутенберг изыскивал средства для возврата ссуды. Но поименованные в акте Кеффер и Бехтхольд названы diner und knecht Гутенберга, т. е. их работа в тот момент оплачивалась из его средств, не из фустовского пая. Не значит ли это, что к концу или по окончании общего «дела книг» он начал другое — собственное — большое издание? Это могло дать Фусту повод для обвинения его в растрате пая на свое дело. В действительности же это означало бы, что после весеннего конфликта Фуст сам искал примирения: возврат долга его ничуть не устраивал. Разрыв его с Гутенбергом мог состояться только при условии сговора с достаточно дельным участником работы над изданиями. Роль Шеффера в этом плане недооценена. В печатне Гутенберга он появился, видимо, к началу общего дела книг в качестве наборщика, т. е. владел ключевым тогда для Фуста звеном типографии. Недавний книгописец при Парижском университете (это известно из его колофона на описке Аристотеля с датой 1449), он более, чем Фуст, мог оценить значение изобретения и тоже связал с ним свои честолюбивые мечты, которых без Фуста достичь не мог: как видно по обороту manu pueri mei — «рукой слуги моего» — перед именем Шеффера в ряде фустовских колофонов, капитала у него не было. Произошел ли их сговор после весеннего конфликта между партнерами или намечался ранее, кем из двоих был спровоцирован, остается гадательным.

Ни намека на другие статьи иска в Хельмаспергеровском акте нет. И мало кто обращал внимание, что жалоба Фуста составлена как бы «на шармака»: и свой пай в «дело книг» он представил в качестве ссуды, об общем предприятии умолчав, и проценты присчитал с обеих сумм, и с недоданной ссуды как с единовременной. Цель этой статьи иска была в том, чтобы получить в собственность печатню со всем оборудованием и изданиями, избавившись от ставшего поперек его планам и теперь ему ненужного Гутенберга. Исключив Гутенберга, Фуст становился собственником его изобретения, ибо в монополии на использование изобретенных орудий и на созданную посредством их продукцию состояло в то время изобретательское право. Банкротства ли изобретателя он добивался? В недальновидности Фуста так же трудно обвинить, как в порядочности. Право на возврат ссуды с процентами ему давала долговая расписка Гутенберга. Эту сумму Фуст постарался умножить за счет якобы внесенных им самим простых и сложных процентов (не случайно из двух видов доказательства — свидетелей и присяги — он выбрал последнее). Но и это право могло быть оспорено, если были свидетели неединовременности ссуды (и Гутенберг в своем ответе суду его оспаривал), тем более — остальные «присчеты». Не знать этого Фуст не мог. И знал, что разоблачение его весьма грубой стряпни повредит его деловой репутации. Значит, считал, что такового не последует, словно ни Гутенберга уже не было, ни свидетелей. А надо думать, что при судебном разбирательстве их было больше, чем при присяге. Часть из них, как видно по Шефферу и Бонне, Фуст перекупил, но вряд ли всех. Подкупить весь состав майнцского суда было вне его возможностей: имена судей неизвестны, но заведомо это были люди небедные. Подавить их авторитетом — своим и своих свидетелей? Авторитет судей перевешивал. Ergo, стряпая первый пункт иска, Фуст мог полагать, что он пройдет, только введя некую третью силу, какие-то вне денежной сферы лежащие особые аргументы, при помощи которых рассчитывал исключить неудобные для себя свидетельства и определить решение суда по этой статье. Иначе он обрекал себя на провал. Провала не последовало, судебное решение до странности формально: признаются все условия zettel irs uberkummens, включая всяческие проценты, хотя ссуда была дана не единовременно и еще недодана; оговорка, что, буде при отчете обнаружится остаток фустовского пая, он должен быть перечислен на восполнение ссуды, увеличивала и долг Гутенберга и проценты с него. И еще: вопреки принятой практике — учитывать при расчетах результаты, независимо от их готовности, совместного предприятия тяжущихся, о них в постановлении суда речи нет. Поэтому и могло быть, что вместе с типографией вся сделанная со времени ссуды, непроданная готовая и неготовая, продукция отошла к Фусту. Ограничение залога одним geczuge, открывавшее Гутенбергу возможность расквитаться с долгом, тоже во внимание принято не было. Достать нужную сумму он явно не смог, что и означало разорение его дела.

Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе


Сцена присяги и персонажи (внизу слева и справа) судебной процедуры Jacobus de Theramo. Belial. Магдебург, 1492 г. Рукописный колофон П. Шеффера. 1449 г. | Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе | Столбец 36-строчной Библии. Фрагмент.