home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать вторая

Страшный город Пэш

Уже тёмной-тёмной ночью – на юге рано темнеет – красные люди привезли наших героев в какой-то город. Они проехали по узким улочкам, воняющим нечистотами, и оказались на необъятной площади, усеянной десятком пылающих костров, на которых заживо поджаривались и сгорали ведьмы и колдуны. Целый город работал на это, так много в то время было людей, знавшихся с нечистой силой, со всего необъятного Середневековья свозили их сюда. Попадались, конечно, и оклеветанные соседями по злобе или в надежде присвоить имущество: домишко, лошадку дорогого соседушки. Ведь никто из оклеветанных домой не возвращался. Судебный комитет не признавал невиновных: попал сюда, значит, виноват, и предстоит тебе одно – очистительный огонь вулкана Пэш, возвышающегося над городом и всегда умеренно горящего. Ведь это, как проповедовали инквузиторы, были не казни, это был единственный шанс еретиков и колдуний очиститься от грехов, и вместе с искрами костра уже чистой душой вознестись на небо. Многая обслуга костров, палачи, и прочие проживающие в Пэш, и даже некоторые клирики, верили в это. Иначе как примириться с совестью?

Гистриону показалось, что у некоторых костров карета специально приостанавливалась, чтоб пленники слышали крики, жалобы и проклятья сгоравших заживо. Один из красных при этом довольно кивал головою и мерзко хихикал под колпаком: мол, то же будет с вами. Тут произошла одна неожиданная встреча. У одного ещё не разгоревшегося костра карета совсем остановилась, и горбоносый вышел дать какие-то указания палачам. К столбу, вокруг которого едва запалили хорошо просушенные дрова, был привязан старик в изумрудном расписанном павлинами халате.

– Чалтык, – выдохнула Мэг.

– Или его двойник Тылчек, – предположил Гистрион.

Пламя полетело по столбу. Старик то скулил, то визжал, то извивался.

– Свои жгут своих! – вдруг завопил он. – Хозяин сатана, куда ты смотришь?!

Карета дёрнулась, и их повезли дальше.

Красно-коричневая тюрьма представляла собой накренившуюся на сторону башню. Ждали, что вот-вот она рухнет. Но это был фамильный замок некоего феодала, хотя и построенный непривычными к этому крестьянами несколько косо, но добротно, крепко. Феодал был знаменит тем, что первый в истории Середневековья был сожжён на костре – он увлекался химическими опытами и был обвинён в колдовстве. Его сожгли, после чего первые инквузиторы заняли его замок и переоборудовали под тюрьму. Башня была освящена факелами, но небо над ней и так полыхало от зарева костров. В тюрьму вбегали и выбегали фигуры в алых балахонах, на головах были островерхие намордники с прорезями для глаз. Иногда они волокли визжащую или потерявшую от ужаса дар речи растерзанную жертву. В башне любили пытать.

Двое провожатых впихнули наших героев в камеру со сполохами по стенам от горящего во дворе костра, у которого жарила мясо стража, и запах его дразнил голодных узников. Один красный не вошёл следом, а второй вошёл, скинул свой скафандр и оказался толстолицым молодцем с русыми волосиками и носом картошкой.

– Эй, ведьмаки. Небось, на зорьке суд, – сказал он добродушно. – Советую не надеяться на снисхождение и милость, у нас этого не бывает. Сами виноваты, зачем было дьяволу служить? – Он осветил их лица горящим в руке факелом и вздохнул. – Какие ж вы уроды, прости меня Всевышний. Вот родителям не повезло. – Он хотел что-то добавить, но его окликнули.

– Джем, – сказал вполголоса второй красный, тот, что ударил кулаком в карете Гистриона, когда тот кричал, что он принц Кеволимский, – ты не спятил ли, Джем, ведь нам запрещено разговаривать с колдунами?

– С еретиками, Джим, – сказал, выходя и задвигая двери на засов Джем. – Кажись, только с еретиками…

– Кажись, кабысь, деревенщина! – с презрением сказал Джим. – Смотри, как бы тебя тоже не спалили.

– Но ты ведь не донесёшь, не донесёшь, а? – залебезил, забегая и заглядывая в глаза огромному злому Джиму огромный добрый Джем. И голоса их улетучились.

Мэг стояла у зарешеченного оконца, и её безобразное лицо озарялось светом костра. Она скрипуче хмыкнула:

– Уроды… Значит, ты тоже урод… Это я виновата. Когда птичкой была… Полюбит ли тебя теперь Кэт? – спросила она издевательски.

– Пока мы живы, надо придумать, как спастись, – сказал Гистрион.

– Ты что, никогда не слыхал о инквузиции? Спастись из её лап невозможно!

И вдруг, присев на корточки и обхватив голову руками, она завыла.

– Ну, ну, Мэг, сейчас что-нибудь придумаем!

– Самое жуткое, что ты так и не узнаешь, кто я на самом деле!

– А разве ты не Мэг?

– Дурак, дурак, дурак! Бездарный безмозглый дебил! – заорала она. – Да я знаешь кто?! – и мгновенно дурнота заполнила её, в глазах задрожали чёрные пятна, и она завалилась на пол. – Я больше не буду. – Просипела она в угол кому-то третьему.

«Я-то сгорел, – сказал из угла невидимый Чалтык, – но чары мои живут», – и дурнота от неё мгновенно отступила.

Их почему-то не казнили утром, и они ожидали мучительной смерти каждую ночь и день. И так две недели – о, как это жутко! И за это время она несколько раз пыталась окольными и совсем дальними тропами подвести Гистриона к тому, что она Кэт, и что он должен её поцеловать, но каждый раз ей становилось плохо, и из угла раздавался, слышимый только ею, хохот колдуна. Однажды она не выдержала:

– Поцелуй меня, – попросила она каким-то не своим, кукольным голосом. Гистрион шутливо чмокнул воздух. Она позабыла, что он должен поцеловать ИСКРЕННЕ, ПОЛЮБЯ её В ОБЛИКЕ МЭГ. Но как могла ему понравиться Мэг?! Какая бы ни была она хорошая внутри, она была слишком, чересчур безобразна внешне, и это решало всё. И она прекратила всякие попытки.

Их продержали в камере-каморке около двух недель, и ни разу не пытали. Здоровяк Джем каждый раз, когда приносил им воду и гнилые сухари – а больше их ничем не кормили, – недоумевал, почему они до сих пор живы. Но недоумевал недолго, первые дня четыре, а потом по доносу здоровяка Джима его-таки сожгли, как нарушителя повелений Его Всесвятейшества, что приравнивается к еретичеству. Бедный наивный Джем!

Так вот. Пытать их не пытали. Просто на следующий день по их вселению в камеру, вошёл горбоносый, и, ткнув в Гистриона пальцем, спросил:

– Ты орал в карете, будто ты принц Кеволимский. Это правда?

– Правда, – ответил Гистрион.

– Опиши мне местность, где ты родился, и своих отца и мать.

– Мои мать и отец умерли, зато у меня есть дед и бабка, – начал Гистрион, и вдруг почувствовал, что за приоткрытой дверью находится кто-то помимо охраны, и слушает его очень внимательно. А когда дверь за горбоносым закрылась, кто-то пристально посмотрел на него в дверной глазок.

А до этого:

– А ты кто? – спросил горбоносый Мэг.

– Как кто? – выпалил неожиданно для себя Гистрион. – Это моя сестра!

Мэг и бровью не повела.

– Сестра? – засомневался горбоносый. – Родная?

– Разве не похожи? – мазнул себя по шраму Гистрион и захохотал.

…Вся тюрьма и её двор были просто пропитаны криками несчастных жертв, но наших героев не пытали и больше ни о чём не расспрашивали. И они каждый день и ночь ждали казни.

…И вот однажды ранним утром – ах, как сладко свиристела пташка с красной грудкой! – засовы заскрипели. Их вывели в великий страшный город Пэш. Город, где живут одни палачи со своими семьями. Город пылающих костров, на которых поджариваются еретики, колдуны, ведьмы, чревовещатели, предсказатели судеб человеческих, астрологи и провидцы-прорицатели, виновные в сношениях с сатаной, или невинные, оклеветанные соседями. По праздникам и по будням, каждый день, горели костры, чтобы очищенные огнём грешные души отправлялись не в ад, а на небо. Особо великих преступников сжигали по воскресным и праздничным дням при огромном скоплении зевак из соседних сёл, с утра отторговавших на воскресном базаре. Мэг и Гистрион, не считались особо великими, ведь их вывели во вторник, или в среду, тут они немного сбивались в расчётах.

– Прощай, Мэг! – сказал Гистрион.

– Прощай, Алекс! – ответила Мэг.

И тут случилось чудо. По крайней мере, для Алекса. За воротами, обвитыми вьюном-ползуном с ядовитыми колючками, стояла карета со знакомым с детства гербом: на голубом небе серебряный ключ. Из кареты вышел крепкий старик низенького роста, с льняными кудрями до плеч и моложавым лицом.

«Метьер», – поразило молнией Гистриона. Но при чём здесь Метьер Колобриоль, это был дед, король Кеволима и Прочих Северных земель. Да, при чём здесь девакский лучник?

«Во всяком случае, они почему-то похожи, а я на деда точно не похож!» – отчего-то с раздражением подумал высокий темноволосый Гистрион.

– Сынок, живой! – захватив его в объятья цепкими трепещущими руками, припал к нему дед. Он него пахло какими-то ароматными духами и немного почему-то рыбой. – Поехали, поехали, пока ОН не передумал! – и стал заталкивать внука в карету.

Алекс просто потерял дар речи – так это всё было неожиданно.

– Погоди, а Мэг? – вдруг выдавил он.

– Разве это не ваша дочь? Он утверждал, что это его сестра. Родная, – вдруг возник рядом горбоносый.

– Какая дочь! Какая сестра! – закричал, как на базаре, перепуганный король. Не забудем, что всё происходило на фоне потухающих ночных костров с запахом горелого человечьего мяса. Дед не был трус, его просто тошнило. – Помогите же, увальни! – обратился он к двум своим рыцарям в тяжёлых доспехах. Упирающегося Гистриона затащили в карету.

– А ты пошла, страшило! – рявкнул дед на Мэг, а кучер яростно – вот тут уж страх! – стегнув лошадь, задел по лицу и Мэг, и та, охнув, отскочила в сторону, закрывшись руками. Это наблюдал в окошко принц Алекс. И карета помчалась прочь.

Гистрион сидел, обхватив голову руками.

– Не терзай себя, сынок, – уговаривал его старик. – И поверь, я тоже ничего бы не мог сделать. Еле ноги унесли. Брат суров и непредсказуем, хоть и старше меня всего на два года. Он основал кошмарное жуткое государство. Я тебе никогда не говорил про это, мне было стыдно. И кто она тебе, это чудище?

– Я поступил, как предатель! – взревел Гистрион. – Отпусти меня, отец, кто бы она ни была мне, я обязан её спасти!

– Несерьёзно для будущего короля! – ДЕД посуровел и дёрнул струны на лютне: её отбирали, а теперь, вишь, вернули. – Побыл в шутах, и довольно! Ты мой единственный наследник. И земель, и замков, а главное… Я всю жизнь в походах, я честно искал Шкатулку. Не нашёл! Но Ключ от неё у меня! И тебе я должен его передать! Вот е г о ты единственный наследник, пойми это! А не то отберут, потеряют, уничтожат! – Он волновался. – А это какая-то страшная девка, почти вещь, а у тебя красавиц сотня деревень! – Он выдохнул и заговорил спокойнее. – Великий Инквузитор прислал гонцов, что ты у него в когтях, и я приехал, и он потребовал за тебя мой лучший замок с выходом к северному морю! А ведь я ему родной брат! И десяток возов с рыбой переправил я в этот ужасный Пэш! И бабка плачет! И мы стары! И что тебе та мифическая принцесса! Мы найдём тебе такую красавицу…

– Красавицу – красавцу! – грубо захохотал Гистрион и мазанул себя по шраму и заячьей губе.

– Я надеюсь, тебя не здесь изуродовали? – спросил дед, давно заметивший это, но ТАМ виду не подавший. Алекс махнул рукой, и король не стал расспрашивать, откинулся на жёсткую подушку и прикрыл светло-серые глаза. – Если мы не найдём с тобой общий язык, то… то я зря прожил жизнь. – И он моментально захрапел. Долголетние походы приучили отдыхать и набираться сил в любых условиях.

Внутри Гистриона всё клокотало. «Я должен вернуться! – думал он. – Если она пойдёт на костёр с мыслью, что я предатель и трус, я всю жизнь этого позора себе не прощу!»

…А Мэг в это время стояла перед длинным худым человеком в красном – просто живая палка с вылезшими из орбит серыми глазами. Только цветом глаз и чем-то ещё неуловимым Великий Инквузитор напоминал своего брата.

– Вишь, Кирик, какие экземпляры водятся в житейском океане, – обратился он к абсолютно квадратному казначею. Больше никого в комнате не было. – Клянусь, это исчадие самого ада! Родная сестра принца Алекса? Нет, лгунья, нас не проведёшь – ты родная сестра самого сатаны! – он говорил без тени насмешки и с очень хорошей дикцией (рот в девяносто лет был полон своих зубов). – И как такую на небеса отправлять?

– На небеса? – как бы удивился Кирик.

– Ну да! Ведь все, кого мы сжигаем в очистительном огне, идут на небо. И из величайших грешников становятся святыми. В этом наша бескорыстная и безбрежная любовь к этим людям! Но как отправить на небо такое страшилище? Ведь все праведные небожители от ужаса в обморок попадают! Так что я уж и не знаю, что с ней делать, отпустить что ли?

– Я и невиновна! выпалила, цепляясь за соломинку Мэг.

– О, чудище заговорило! – глаза Его Всесвятейшества совсем вылезли из орбит, но лицо оставалось серьёзным, он никогда не улыбался. А Кирик так вообще улыбался только при виде денег. При виде больших денег даже хохотал. Когда, разумеется, они становились его собственностью.

– А разве я тебя в чём-нибудь обвинял? Виновна ты или нет – это не наши проблемы. Это проблемы твои, и, – он ткнул пальцем вверх, – Его. Наше дело жечь!!! – вдруг став на миг сумасшедшим, рявкнул он. – Но вот жечь-то тебя… Ты как хочь себе, Твоё святейшество, – снова обратился он к Кирику, – ты как хочешь, а мне её жечь неохота!

– Но вот, всегда вы так, Ваше В с е святейшество, – как бы с досадой промолвил Квадрат, – по вашей доброте и бескорыстию скоро надо будет город закрывать, некого казнить будет.

– Ну, придумай что-нибудь, Кирик! – и кардинал вышел.

Квадратный Кирик долго думать не стал.

– Плати – и убирайся на все четыре стороны, – зашипел он с такой злобой, будто Мэг ему на мозоль наступила.

– У меня нет денег, – тихо сказала сникшая Мэг.

– А сродники? Папы-мамы, бабки-тётки? Что, и тётки богатенькой не имеешь? Мы и гонца зашлём. Сирота, что ли? Ну, чего молчишь?

– Да, сирота.

– Подумай хорошенько, не разочаровывай меня.

Кэт очень хотела жить. Но как Смешной король поверит, что Мэг – его дочь? И не сожгут ли его вместе с ней? Сюда только попади…

– У меня никого нет, – твёрдо отрезала Мэг.

– Да кто ж такую обезьяну за сродницу признает, – это в комнату вошёл горбоносый. – Хватит Кирик, и так ясно, что это самая страшная ведьма на свете. Иди, займись пополнением казны в другом месте.

Квадрат с неудовольствием поклонился и вышел. А горбоносый развернул пергамент.

– Колдунья по имени Мэг, ты обвиняешься в том, что заколдовала всех коров, овец и коз в двенадцати селениях возле города Пэш. Животные стали давать горькую отраву вместо молока, вследствие чего ты отравила и отправила на тот свет несколько селений.

– Но я слышала, – тихо сказала Мэг, – эти жизни унесла чума.

– Правильно, чума. Но чуму-то наслала ты. И это только одно из самых мелких твоих злодеяний. Если тебя оставить в живых, ты отправишь на тот свет всё Середневековье, и до Деваки доберёшься! Тебя следовало бы сжечь на праздник святой Девы Марии, но раз ты говоришь, что нищая, то где мы возьмём денег на большой праздничный костёр? Или ты хочешь, чтобы за то, что мы отправим тебя в рай, мы ещё бы и сами раскошелились?! Значит, придётся тебя сжечь по-тихому, безо всякой славы, прямо сегодня.

– СЕЙЧАС! – высунулся из-за занавески прямой длинный перст Его Всесвятейшества.

Горбоносый хотел ещё что-то добавить, но Мэг, пошатнувшись, упала на пол.

Он наклонился над ней: померла, аль дышит? Рядом оказался Квадрат:

– Тьфу! И взять с неё нечего, одни лохмотья!

…Гистрион не сочинял плана побега, всё получилось само собой.

У деда было одно пристрастие: он очень любил рыбу. Ни дня без неё не мог. Как и его брат Великий Инквузитор, вот почему для него пригнали из Кеволима столько её возов.

Но если брат любил рыбу кушать, то дед больше любил ловить, или хотя бы смотреть на только что пойманную! Но и кушать, конечно, тоже любил. Может, какой-нибудь отдалённый их предок был рыбой? Кстати, Гистрион к ней был равнодушен, а Метьер вообще рыбу не ел, он был вегетарианец. Хотя, опять-таки, при чём здесь Метьер?

И вот, когда проезжали мимо большого озера, дед его прямо носом учуял и проснулся и велел затормозить. Он решил наловить рыбы на завтрак, обед и ужин. Главный рыболов всегда был под рукой, и дома и во всех походах, и звали его очень странно – Нипищи.

– Нипищи! – звал его обыкновенно король.

– А я и не пищу, Ваше Величество! – всегда басом отвечал Нипищи. И дед всегда хохотал в ответ, так что этот рыболов был как бы ещё и шут. И вот наловили король и шут рыбы на обед, Нипищи ушицы сварил. А Гистрион тоже удочку попросил, закинул в озеро, чтоб бдительность стражников-рыцарей притупить: я, мол, сижу здесь и никуда сбегать не собираюсь. После обеда дед велел трогать, но старость взяла своё, он растянулся по-походному прямо на зелёной травке. и захрапел. Чуть поодаль растянулся Нипищи, с натянутым, как барабан, толстым животом. Прикорнул и Гистрион, и тут же пустил рулады позаливистей, чтоб обмануть стражу, у которой от обильной трапезы тоже слипались глаза.

Он и в самом деле задремал, впрочем, тут же вскочил на ноги и подумал: «Всё пропало!», но нет – все дрыхли, включая и горе-рыцарей. «Вот достанется им от деда!». Гистрион снял с себя походную, но дорогую одежду и аккуратно сложил на берегу. Король привёз её из замка и заставил переодеться, а шутовские лохмотья сожгли во время привала. Тяжко вздохнув, лютню принц оставил в карете, чтоб не догадались, что он сбежал – и тут Нипищи приоткрыл один глаз. Гистрион замер, но потом вспомнил, что у рыболова привычка спать попеременно то с одним открытым глазом, то с другим, то с обеими глазами вместе – последнее, кстати, означало, что он впал почти в непробудный сон. Так что, когда он открыл оба глаза, Гистрион не стал любоваться на тусклое мерцание его очей, а бросился к дереву, в котором зияло высмотренное им во время обеда дупло, и скрылся в нём в одних белых подштанниках.

…Она стояла на пьедестале из хвороста и дров в сан-бенито жёлтого цвета – колдунья по имени Мэг. А внутри её уродливого тельца билось сердце принцессы Кэт, и вспоминало, что она, принцесса, была в платье такого же цвета в первый день знакомства с женихами, и, значит, с Алексом.

– Ну и страшилка! – громко сказал какой-то лысый коротышка-полуидиот. И всё скалил жёлтые прокуренные зубы. А другой сумасшедший плевался в неё, стараясь попасть, но не попадал. Тогда он приволок откуда-то палку и подложил в костёр.

– Моя доля! – сообщил он высоким бабьим голосом. Да он и был похож на бабу. Ох, как много несчастных уродов проживало в городе Пэш и его окрестностях! Но были и дети…

– Обезьянку жалко, – хныкала указывая на Мэг малышка.

– Это не обезьянка, это колдунья, – вразумляла её мать, – нечего её жалеть, из-за неё много таких, как ты, деточек поумирало.

– Колдуньи бывают тёти, а это обезьянка, смотри, какие ушки большие, как у шимпанзы! – спорила девочка. Кто-то смеялся, кто-то был мрачен. Вообще зевак было немного – будний день.

– Бабушка, бабушка, ну где же ты?! – шептала Мэг в отчаянии, когда к хворосту поднесли факел с огнём.

– Прощай, девочка! Я не обезьянка! Прощайте все! – крикнула она.

– Мама, это не обезьянка! – вырывалась из рук матери девочка, и трепетала, как пламя костра. – Я вытащу её, она ещё живая!

А Мэг кричала уже совершенно беззвучно. Лишь зиял её широко открытый рот под безобразно провалившимся носом – череп на тонкой шейке с набрякшими жилами.

Так сожгли колдунью Мэг, одетую в сан-бенито жёлтого, как и положено, цвета. Цвета платья, в которое была одета жившая внутри неё принцесса Кэт в счастливый и далёкий день своей жизни. А сожгли Мэг-Кэт в будний день, во вторник, когда Гистрион, он же принц Алекс, сидел, скрючившись в дупле.

…Когда рыцари проснулись и увидели одежду принца на берегу, а принца в воде не увидели, они перетрусили. Ясно, что принц разделся, чтоб искупаться – и что? – утонул! Стали нырять, искать тело – не нашли. Что же поделаешь! Безутешного, почти невменяемого от горя короля усадили в карету и отправились домой.

На это Гистрион и рассчитывал! Он вылез из дупла и едва начал соображать, как в одних подштанниках идти в Пэш-одежду, естественно, увезли, как заслышал знакомые голоса. Это возвращались рыцари. Хитрый Нипищи посоветовал ждать два дня, пока не всплывёт тело. «По крайней мере, похороним его в семейном склепе». И согласившийся король остановился в замке ближайшего феодала, чтобы не жить в лесу.

Итак, два рыцаря возвращались, костеря на чём свет умного Нипищи, и поскольку Гистрион находился на берегу озера, и скрыться в лесу уже не успевал, ему ничего более не оставалось, как в это озеро нырнуть! Оба рыцаря немного разоблачились, то есть сняли с себя тяжёлые доспехи и уселись на берегу, тупо уставясь в воду. Прошёл час, а наш занырнувший герой так и не вынырнул! Может, он попал в подводное царство? Но я ведь рассказываю не сказку, а быль, то есть то, что было на самом деле. Или, по крайней мере, могло быть.

Дело в том, что, перед тем как нырнуть, Гистриону вдруг вспомнился рассказ Светлины о том, что её земляки, славянские воины, могли долго, иногда очень долго, находится под водой, и дышали они при этом через тростниковые трубочки. Один конец в рот, второй на поверхность воды. Так действовали лазутчики в стане врага. Прежде чем нырнуть, Гистрион сломал какую-то тростинку, торчащую из воды – она оказалась внутри полой. Он попробовал дышать сквозь неё, и у него получилось!

И во время разговора недовольных рыцарей (бу-бу-бу, только и слышал Гистрион), пришлось ему просидеть в двух шагах от них под водой, уцепившись рукой за корягу, чтоб не всплыть, и перебирая ногами: было довольно глубоко. Ему казалось, что сидел он бесконечно долго, и сил уже не оставалось. Если б он знал, что рыцари будут ждать на берегу два дня, он бы не трудился понапрасну и выплыл сразу. А сейчас какое-то существо ползло по нему, у принца совсем не было славянской выдержки, он попытался дёрнуться, чтобы существо сбросить, и тогда оно вцепилось ему в палец – ой, больно! Это был небольшой речной южный краб. Но клешни у него были будь здоров! Гистрион вскрикнул, трубочка выпала изо рта, и он вынырнул, чтобы хлебнуть воздуха.

Два стража выпучилось на орущего утопленника в крайнем удивлении. Один был с головой, а второй без оной. Впрочем, вглядевшись, Гистрион сообразил, что это два пустых скафандра, один с откинутым назад забралом. Тряся распухшим пальцем, почти не соображая, что делает, даже не осмотревшись, Гистриов влез в одни из доспехов, взял в руку короткий меч, оставленный одним из рыцарей по нерадивости, и, не оглядываясь, пошёл по дороге, ведущей в страшный город Пэш. Ведь смелость, как известно, города берёт!

А в это время двое разоблачённых (то есть скинувших доспехи), по имени Болепуг и Пульбомбил, мирно ходили по ближнему лесу, полагая, что утопленник если и всплывёт, то не сбежит (смех!), и собирали грибы и ягоды, полагая, что они в родном лесу и всё будет «ок»! И в обоих случаях они ошиблись. Утопленник медленно, но верно уходил от них по дороге, а что касается лесных даров, то Болепуг сорвал и надкусил красивый и очень сочный плод, и умер на руках у Пульбомбила, пуская из губ горькую пену. А Пульбомбил умер от укуса ядовитой трондодиллы – змея такая, – которой он наступил на хвост. Умер, не успев вынести товарища из леса, так похожего на родной!

А Гистрион, в очередной раз сбежав от королевской доли, шагал, опустив забрало и держа в руке меч. Шагал с одышкой в непривычном для него железном одеянии, чтобы отбить подружку Мэг, как он её уже называл. И если б кто сказал, что он совершает подвиг, он бы не поверил. Он шёл, а в голове у него – вот неисправимый однолюб! – была никакая не Мэг, а Кэт, и роились и складывались несбыточные и сладкие картины их неожиданной, но неотвратимой – он никогда в этом не сомневался! – встречи. И их первый поцелуй будет – О! О! О! Ведь его ещё не было, это ж он посудомойку целовал!

Ах, если б он знал, что Мэг, она же Кэт, уже не существует на этой земле, а если и существует, то в виде остывающей горстки пепла!

…И вот он сидит в рыцарских доспехах, бедняга Гистрион, перед горсткой пепла, и не знает, как ему жить дальше. Ему двадцать три года с половиной. Он бежал из дома, чтобы обрести счастье с дочкой Смешного короля, но всё бледнее и тускнее её настоящий облик. Узнал бы он её сейчас, не разлюбил бы? И что он обрёл? Бродяжничество-фиглярство с подружкой, которая сама была уродкой и сделала уродом его? И вот её сожгли вчера, когда он купался в пруду. Почему он не спешит домой, разве не жаль ему деда и бабку, которые заменили ему отца и мать? Чего он высиживает у затухшего, но ещё отдающего страшное тепло костра, в опасном для себя городе?!

Стояло некоторое затишье. Горбоносый и Квадрат выехали в ближайшее Середневековье вершить суды на местах, а кроме них, ну и Его Всесвятейшества, никто не знал Гистриона в лицо. Но Великий кардинал лежал в жуткой болезни – может, кеволимской рыбки обожрался, кто знает! А небо, изображённое в гербе на доспехах, служило Гистриону пропуском. Ведь и в гербе Кардинала тоже было небо, только вместо ключа – костёр.

Вокруг Гистриона на площади ещё дымились костры. А вони-то, вони… Иногда пробегал через площадь перепуганный обыватель, но никого из красных не было – начальство в отъезде, а рабам оно всё это надо?!

День просидел у пепла Мэг вдруг обессилевший Гистрион. Ни мыслей, ни желаний. Ночь опустилась на этот жестокий мир, новое утро забрезжило. Как бы дремал человек в рыцарских доспехах, и в полудрёме почувствовал две тени, два крыла – чёрное и белое. И очнулся Гистрион, и ясно увидел, как пепел начинает подниматься, вытягиваться вверх и приобретать форму человеческого, такого знакомого ему тела. И вот уже совершенно неотвратимо и понятно: это живая, уродливая и прекрасная, такая родная Мэг стоит перед ним, а над нею тают два призрачных крыла – чёрное и белое.

– Это ты, Мэг? – спрашивает на всякий случай Гистрион, хотя ему и так всё ясно.

– Да, Алекс, это я, – тихо отзывается Мэг.


Глава двадцать первая Конец труппы им. Августа | Ключ разумения | Глава двадцать третья Дровосек и пастушка