home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятнадцатая

Король-живодёр

Праздничный сказочный торт, на который когда-то походил дворец, был теперь как бы пооблизан, и даже пооткусан со всех сторон. Он требовал капитального ремонта, а у властей не было денег даже на штукатурку. Пользуясь добротой первого президента, казну разворовали в первые два года правления новой власти. Работать никто не хотел, и не работал, а сам президент и его окружение жили на довольствии у нескольких предприимчивых кухарок и слуг, оставшихся с толстяковских времён. Крестьяне себя ещё кормили кое-как, но горожан кормить не собирались, а за это горожане, вынужденные в черте города сажать картошку и горох с капустой, не продавали им нужных вещей, и крестьяне сидели при лучине. Войска при дворце, гвардейцы и лучники, играли в азартные игры, пьянствовали да развратничали. Звери – и людоеды, и прочие, почти все околели.

Всю эту разруху и разгильдяйство изобличал в пламенных речах местный юродивый, бывший кузнец Звяга, потерявший обе ноги по колени от безудержного употребления отдохновина и теперь гремевший на платформе с колёсиками по булыжным аллеям парка, и громивший и жёгший глаголом сердца людей, призывая к свержению богомерзкого урода Просперо и его циркачей. А ведь какие друзья были!

Всю кашу с рыцарями заварил жаждавший власти Неприметный. С помощью Пупса он вытащил из Золотой долины Гаспара (и как это Ангор прозевал!) и, заручившись поддержкой Просперо, проделал с помощью гаспарьего динамита дыры в Непроходимой стене, якобы для культурного обмена с заграницей. Рыцари (ещё раз подчёркиваю, что это были НЕ настоящие рыцари-ключеносцы!) прошли беспрепятственно, без особых проверок со стороны внутренних войск, то есть чёрных гвардейцев, поскольку те были развращены и на денежное вознаграждение падки. Что пообещал захватчикам Неприметный в обмен на помощь взобраться на трон? Может быть, даже Великую Шкатулку, которую они тщетно искали много веков по всей земле, ибо он думал, что это ТЕ самые рыцари знаменитого ордена Ключеносцев, которые имели Ключ Разумения от этой Шкатулки, а она по некоторым пророчествам находилась в Деваке.

Но пока Неприметный, при попустительстве Просперо, вручил Главному рыцарю не Шкатулку, а тоже Ключи. Это были символические ключи от Деваки. При этом Просперо и произнёс знаменитые слова про то, что: «Если и м н у ж н е е, пусть берут». Может, и в самом деле им была нужнее лишняя территория, чем какая-то мифическая Шкатулка, и они благосклонно согласились. Подписана была двумя сторонами бумага о том, что Девака становится отныне Середневековой колонией, с местным царьком во главе – подразумевался Неприметный, или по-другому, Неулыб. И всё было бы хорошо и прекрасно, но гортанцы были уже возле парка, и у ещё улыбающегося Неулыба зачесалась шея от предчувствия намыленной верёвки, которую приготовил ему в своих мечтах Ангор Антаки, по прозвищу Раздватрис.

А сейчас Ангор напряжённо смотрел на экран, на котором гортанцы штурмовали обшарпанный дворец, и думал, как это он займёт трон, если он тут, а трон (и даже три трона!) вон где. В халупе не хватало пространства, чтоб сочинить, как ему захватить власть, не подвергая себя смертельной опасности. Смерти он, как всегда, не боялся, он боялся умереть, не покоролевствовав. Он вскочил и стал ходить туда-сюда, туда-сюда.

– И как это вы, достолюбезный Гортан, можете р а б о т а т ь в такой тесноте?

Гортан посмотрел на него с недоумением, глаза были подёрнуты туманцем: он опять мечтал о Фее.

А зря. Победа была не так близка, как им хотелось бы! Дело в том, что благодаря шпионам Неулыба – так будем теперь называть Неприметного, – благодаря этим доносчикам, главный штаб рыцарей уже знал о побоище на рудниках, и гортанцев ждали. Гаспар Алыч Арнери – этот девакский Леонардо да Винчи – приготовил им подарочек. Штурмующие гортанцы предъявили рыцарям сабли, ружа и светящиеся в ночи глаза, а рыцари ответили на это шквальным пулемётным огнём, Но фишка была не в этом. Гортанцу ведь всё равно, рубят ли его саблей, колют ли пикой, или разрывают на части пушечным ядром – он тут же собирается воедино, и становится ещё живее прежнего. Но подарочек гениального всё предвидящего Гаспара заключался в том, что за несколько часов он умудрился изобрести ЖИДКОСТЬ АНТИПРИЗРАКСЕН! Все боеприпасы: пули, ядра, пулемётные ленты и т. д. были на полчаса брошены в чан с этой жидкостью. И поражённые ими гортанцы уже не могли восстановиться, они таяли и исчезали навсегда, как и положено призракам. Гортан и Ангор с удивлением наблюдали за этой картиной, а воины всё таяли и таяли, пока не осталось никого.

– Это Алыч куролесит, – наконец допёр ясновидящий Гортан.

– Четвертую, восемь раз утоплю и повешу, с кашей съем!!! – заорал разъярённый Раздватрис. – Но что делать?!

– Буду сочинять всё новых и новых, – вздохнул Гортан.

– И внушите им, чтоб не лезли на рожон, поаккуратней, они теперь с м е р т н ы е!

– Сложность не в этом, – мститель засмущался, – сложность момента в том, что меня зовут…

– Куда и кто вас зовёт? – с угрозой пророкотал Ангор.

Гортан покраснел, как маков цвет.

– Меня… очень это неожиданно, и… и чудесно… Меня неотступно и настойчиво зовёт к себе Фея, и… и что-то мне обещает!

– Ах, фея? – Раздватрис старался быть спокойным, но плохо выходило, к концу речи он просто трясся от злобы. – Значит, фея. Значит, пусть многомиллионный девакский народ пойдёт в рабство, на костёр и виселицы! Фея?! Значит, пусть плачут и умирают в грязи и крови убитые дети, женщины и старики?! Пусть горят дома, пусть вытаптываются посевы! Пусть всё летит в бездну из-за того, что какая-то фея поманила пальчиком этого якобы защитника угнетённых и обездоленных! О, я болван! И я поверил этому лгуну и убийце беззащитных детей и женщин! Как я буду смотреть им в глаза, в которые они мне плюнут сто пятнадцать раз! – и Ангор стал без жалости рвать на себе волосы, не заметив, что немного напутал с глазами. Так вдруг захотелось на трон – и давить всех, давить!

К его удивлению, Гортан хоть и краснел, но молчал. Так сильна была власть Феи над ним!

– Ну, хорошо. – Ангор стал почти спокоен. – Сейчас ты насочиняешь НЕМЫСЛИМОЕ число воинов, это ж быстро; мы перенесёмся ко дворцу, ты сядешь на белую лошадь, чтобы бойцы тебя видели, и немножко повдохновляешь их, а потом – отчаливай, если тебе нас не жалко.

– Но когда зов будет нестерпим, я исчезну сразу, – честно предупредил Гортан.

– Конечно, конечно, но сперва настругай мне бойцов, чтобы весь парк заполнили, чтобы на дубах висели! – Вдруг он хлопнул себя в лоб. – Слушай, а зачем им дворец-то штурмовать, пусть сразу внутри окажутся.

– Это красиво: штурм в ночи. И есть какие-то правила честного боя…

– Во-первых светает, – за окном становилось светло, – и вообще, раз ты нас оставляешь на произвол жестокого врага, давай не качай права. Сделай, чтобы во дворце было их, как тараканов, изо всех щелей чтоб повылазили…

…И всё было кончено в два счёта! Небольшие человечки в странных головных уборах, и все усатые, которые благодаря Гаспару все поисчезали, вдруг появились снова в невероятных количествах, и везде, везде! Они возникали прямо из воздуха – воздухали, как шутили потом – в самых неожиданных местах, и много, много рыцарей перебили призрачные человечки и во дворце и вокруг. И перебили бы всех, если б главарь их банды, сидящий, как изваяние, на белой лошади с наставленной на дворец саблей в вытянутой ручке, не исчез неожиданно. И тут же, а может, на миг раньше, исчезли и безжалостные человечки. И всё было кончено в два счёта. Шерше ля фам, то есть ля фей! Что в переводе означает: «я бы влюблённым ни одного серьёзного дела не доверил!»

…Гортан исчез, оставив Ангора (которого сам же перенёс ко дворцу) на произвол врагу, в чём совсем недавно укорял его самого! И едва он исчез, Раздватрис стремительно побежал по аллее к выходу из парка. Он не надеялся убежать – среди полуоблетевших деревьев всё насквозь просматривалось, – он надеялся, что чем быстрее будет бег, тем ярче всплеснёт, как крупная рыба хвостом, спасительная мысль. И она не замедлила. Он резко остановился и пошёл вальяжной походкой обратно ко дворцу, самодовольно улыбаясь своей наглости и неистребимому таланту. Откуда-то из-за кустов вышли чёрные гвардейцы во главе с Неулыбом. Ангор всё же тронул свой поясной ремень: ружа, как он и думал, не оказалось. На поясе должно было висеть ружо, не то, настоящее, из которого убили Младшого – то осталось в Золотой долине. Это должно было быть призрачное ружо, которое, как и всему войску, сочинил Гортан – естественно, оно вместе с ним и исчезло. Вышедший из кустов Неулыб улыбался, открывая полугнилые зубы.

– Рад, рад… Рад буду собственноручно казнить тебя. Гнильётина заждалась! Кровь моего отца, так сказать, вопиёт… – он зловеще осклабился. Раздватрис улыбнулся в ответ открытой улыбкой праведника, и вдруг посмотрел на Неулыба своим знаменитым «палаческим» взглядом – и сердце Неприметного шарахнулось вниз и застучало где-то в пятке, так что даже нога задёргалась, а на шее опять возникло ощущение намыленной верёвки. Всем ведь известно, что под воздействием такого же взгляда кнопка гнильётины САМА вжалась в панель, вследствие чего нож и откромсал голову несчастного ушастого отца. (В народе бытовала такая версия!)

– Взять его! – завизжал Неулыб, и отскочил на всякий случай на пару метров назад.

Ангор ударом кулака сшиб первого гвардейца и ногою отпихнул второго, третий навёл на него пистоль.

– Сам пойду! – закричал Ангор так, что на них с интересом уставились подбиравшие своих раненых и убитых рыцари.

– Я сам! Я хочу сделать очень выгодное предложение Главному! – орал Раздватрис на весь парк, в надежде на понимание и защиту Cередневековых санитаров, и тыкал рукою в сторону дворца. – И если вы меня убьёте, – добавил он Неулыбу и гвардейцам, – то станете государственными преступниками!

Гвардейцы посмотрели на Неулыба. Тот опять почувствовал верёвку на шее.

– Ну пошли, – сказал он, крутанув головой. И они пошли. Вернее, побежали, поскольку Ангор вырвался вперёд, как бы спеша поделиться с Рыцарским Начальством чем-то важным, караул с Неулыбом трусил за ним. Получалось, что это Ангор ведёт их, что тревожило Неулыба. «Этот человек способен на всё», – думал он и снова крутил шеей, как бы выдирая её из незримой петли.

Главный рыцарь, магистр какой-то степени ордена Ключеносцев, если перевести на девакский, назывался просто Мочал. Рост имел средний, волосы и усы пышно-пшеничные, глаза серые – лучистые, с добрыми морщинками вокруг. По-девакски почти всё понимал, но говорил крайне редко даже и на родном языке, всё больше смеялся. Любимая фраза из нехитрого лексикона была: «Я-я, о, ля-ля!», что в переводе: «Да, да – это замечательно, великолепно, здорово!»

Не дав открыть рот Ангору, Неулыб разъяснил Мочалу, что это за фрукт: палач и танцор.

– Палач и тут же танцор? – перебил удивлённо Мочал. – А впрочем, я и сам в юности танцевал, а голову отрежу не задумываясь.

– …убийца моего отца, – продолжил Неулыб.

– Я-я? О, ля-ля! (Да? Потрясающе!) Так мы его самого убьём! – засмеялся своему остроумию Главрыцарь. – А чего ты его ко мне привёл?

– Я пришёл сам. С детства мечтал эмигрировать в середние века. Вот и язык выучил. – На чистом середневековом языке сказал Ангор, который за пять лет проживания в Золотой долине действительно выучил несколько середневековых диалектов. На всякий пожарный.

– О, ля-ля, я-я! (Это удивительно!) Но нужен ли нам танцующий палач? – засмеялся Мочал.

– Я, скорее, режущий танцор, – засмеялся и Раздватрис. – Шутки в сторону. Главный мой дар Вы наблюдали: исчезающее войско – моих мозгов дело. – Он постучал себя по голове.

– Эти призраки – ваши? И что? И что? – заинтересовался Мочал.

– Предлагаю свои услуги по производству воинов, а также бесплатной рабочей силы в неограниченных количествах. Безо всяких затрат с вашей стороны: исключительно силою моей мысли. Удобно: нужны – появились, не нужны – исчезли. Воины и рабочие, рабы. Нам рабов уже нельзя, а вам-то ещё можно! – прибавил он интимно. – В какой пожелаете численности. Надеюсь, вы понимаете, что с такими возможностями весь мир у ваших ног?

– О, я-я, ля-ля! – магистр кивнул головой и стал очень серьёзен.

– Господин магистр, – встрял наконец Неулыб. – Неужели вы верите всему этому бреду?

– А почему нет? – горячо воскликнул Мочал. – Если у меня будут тысячи, миллионы воинов, я пошлю их во все концы света, и мы, наконец, найдём Великую шкатулку. Ведь у Вас, господин Неулыб, я так понимаю, её нет! – добавил он строго. – А рабы в любом количестве! И, надеюсь, рабыни, да? Это же… И… как же не верить? Вы же сами видели их!

– Да. Но первое: что-то до сего дня танцмейстер Раздватрис не был замечен в производстве призраков. Уж не присвоил ли он себе чужие способности? А именно способности того, кто сидел на белой лошади?

– А? Что на это скажете? – вопросил Мочал Ангора.

– Скажу, что сидящий на лошади исчез, как и всё войско. А разве может призрак производить призраков?

– Тогда второе, – заорал Неулыб. – Если ты такой умный, если умнее всех, и предлагаешь нам такой чудесный товар, то… где они? Почему они исчезли? Мазь доктора Гаспара победила твоих воинов! Они исчезли и не появляются больше! Тогда зачем они нам, если они такие дохляки!

– О ля-ля! – засмеялся Мочал. – А, что?

– Не появляются они, – на ходу сочинял Ангор, – потому что я, их хозяин, хочу заключить мир с господином магистром. – И тут он понял, что вляпался, и замолчал.

– Ага. Вот вы и попались, господин бывший палач. – Ушан неулыбчивый торжествовал. – Значит, если это были в а ш и воины, то вы и виноваты в том, что погибло столько славных рыцарей. И здесь и на рудниках! Господин магистр, разрешите его повесить!

– Да, я воевал против, не отрицаю. Но теперь я раскаялся, и решил перейти на сторону славных рыцарей Ключеносцев! Лучше поздно, чем никогда! А вот почему предатель, предавший свой народ, имеет право тут тявкать, – не понимаю. Ведь известно: предавший своих, предаст и чужих, Давайте повесим е г о, господин магистр, – сказал Ангор, как бы подзабыв, что слова о предательстве можно применить и к нему!

Мочал только глазами перебирал с одного на другого.

– Ну хорошо, дети, – ласково сказал он. – Не будем спорить. Ты, вот что, как тебя, Раздватричетырепять, – ха-ха-ха-ха-ха! – чтоб доказать, что не трепло, воспроизведи хоть одного воина. Но только прямо здесь и сейчас.

Неулыб хлопнул себя в лоб:

– Да как же я не допёр сразу-то! Да, Раздватривосемьдесять, слепи нам человечка из воздуха прямо тут и сейчас! Или что, плохому танцору кое-что мешает?!

Он был прав, танцору мешало кое-что, мешало ему, как вы понимаете, то, что он не мог слепить из воздуха не только воина, но даже самую обыкновенную курицу. Но, загоняя Ангора в тупик, Неулыб не соображал, что, в отличие от него, бывшего танцпалача не испугала бы не только призрачная, но и настоящая верёвка на шее! А стало быть тупиков для него не было.

– Я ваше нетерпение ценю и понимаю, – с достоинством сказал Ангор, обращаясь единственно к магистру. – Но м о и условия такие: поскольку производство призраков не горит, и чтоб это получилось качественно, мне надо два-три дня полноценного отдыха. Мясо, фрукты, отдохновин, отдельная спальня. Это раз. Этого, – указал он на Неулыба, – казнить немедленно. Иначе он убьёт меня. Во сне. Это два-с. А через два дня, господин магистр, мои отдохнувшие мозги к вашим услугам. И – Шкатулка, которую тщетно ищут ваши предшественники триста…

– Четыреста… – вставился Мочал.

– … Четыреста лет найдёте ВЫ! ВЫ, ВЫ! – представляете? И весь мир, как я обещал, у ваших ног. Это три-с. А убить меня вы сможете и через два дня, – махнул он рукой на открывшего было рот Неулыба. – Не улечу же я с кровати, в самом деле. А если я, – он ещё раз махнул рукой на ещё раз открывшего рот Неулыба и даже топнул ногой сердито, – если я, НЕОТДОХНУВШИЙ, попытаюсь кого-то воспроизвести сейчас, может получиться не совсем так, как хотелось бы, и тогда вы подумаете, что я НЕ МОГУ, а я-то МОГУ, но… ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ… А вы поторопитесь меня казнить, и что? Будете потом всю жизнь локти кусать! Уфф, я всё сказал.

…И уходя под стражей в отведённую ему его же бывшую квартиру во дворце, Ангор не удержался и наставил палец на Неулыба:

– Казнить! Нельзя помиловать! Пуфф! – он выстрелил из пальца, как из пистоля, и вышел к мясу, фруктам и полной неизвестности своей дальнейшей участи.

– Сопровождайте, сударь, – сказал магистр остановившемуся в дверях Неулыбу. – И чтоб ни один волос не упал с его головы, – и захохотал, довольный. – Серьёзно. Отвечаете за его жизнь. А за себя не боись. Я старых друзей ценю. Будешь местным корольком, как договорились, – сказал он, тыча в него пальцем. И видно, вспомнив раздватрисье «пуфф», захохотал ещё раз и позвонил завтракать.

…Огромный дворец кишел завоевателями. Ангора отвели в его бывшую квартиру на втором этаже, выселив на время двух рыцарей из аристократических семей. Не из брезгливости, а чтоб показать, что он не простой арестант, он п р и к а з а л гвардейцам, не обращая внимания на Неулыба, заменить постельное бельё, попрыскать везде духами, открыть на время окна, а потом задёрнуть их шторами, чтоб устроить ночь. Вы, конечно, догадались, зачем ему нужна была ночь? И – как он ни спешил, всё ж не удержался, чтоб не залечь в свою роскошную ванну. Как ни странно, несмотря на войну, водопровод работал нормально, и вода, не только холодная, но и почти горячая, была. Он погрузил тело во влагу, разомлел, глаза его сомкнулись… «Сейчас я очнусь на туманном острове. И либо уговорю Гортана продолжить войну, либо останусь там. Сюда я больше не вернусь». – Дал он себе установку. – «А если… если я улечу лишь сознанием, а тело моё останется здесь, то я… я утону». Не лучше ли лечь на кровать? – последнюю фразу пробормотал он вслух, а сознание его уже заволакивал туман.

Неулыб расставил гвардейцев сторожить: одного у внешних дверей, одного у ванной комнаты, одного на балконе. Когда ставил пост на балконе, услышал с верхнего этажа рёв не то носорога, не то бегемота.

– Звяга! – ревел бегемотоносорог человечьими словами. – Прости, друже!

– Опять! – с досадой выдыхнул Неулыб.

– В одно и то же время, – ухмыльнулся старослужащий гвардеец, – наотдохновинится и понёс!

– Я-я, имъенно опъять! – на ближний балкон второго этажа вышел Мочал и продолжал по середневековски: – этот бывший король, или как… периезиедие… язык сломишь! Он уже не человек, он уже и ревёт, как дикий зверь! А он ведь в а ш, а не мой подданный! Ведь вы, новый правитель Деваки, не так ли? И не кажется ли вам, что этот зверь уже лишний во дворце?

Новый правитель Неулыб подобрался, сделал стойку и выскочил на охоту!

Просперо жил в кабинете в бывшей квартире Дохляка на последнем четвёртом этаже. Толстяки любили повыше: воздух чище, а лифты ездили и внутренние и внешние. Президентша, бывшая кузнечиха, с подросшими детьми покинула дворец, она не могла видеть, во что превратился её некогда могучий и весёлый муж. «В пьяную развалину, не способную даже пятак согнуть! В бездельника, трепача и плаксу!» Просперо стал жить один, в кабинете с балконом, отдохновинил каждый день, и спал в кресле или на полу, не выходя в другие комнаты. Балкон был тот самый, на который, спустив в корзине с чердака, подкинули Тутти. Сейчас бывший президент стоял на знаменитом балконе и орал в глубь парка, как он делал уже много дней и начал, кажется, ещё до захвата дворца чужеземцами.

– Прости меня, друже Звяга! – стоя в грязной, бывшей белой, ночной рубахе и портах, кричал он горько и надсадно. – Не создал я царствия Божия на земле! Слаб в коленках оказался, ты уж прости!

Тут два гвардейца тронули его за рукава. А он, неожиданно ловко схватив их, с силой накренил через перила балкона, так, что они заорали, перепугавшись, – жена была права, он превратился в развалину, но сейчас была вспышка гнева, секунда ярости, мгновение прежней силы.

– Не слышит, – пожаловался он, вернув гвардейцев в вертикальное положение. Вспышка прошла, ярость и сила затаились. – Надо выше подняться.

– Сам, сам, я сам! – сказал он стоящему в дверях Неулыбу, и тот посторонился и снял руку с пистоля. Сшибив головами ещё двух подоспевших и преградивших путь гвардейцев – это была вторая вспышка гнева, – он, чуть поднатужась, отодрал железную решётку и полез по винтовой лестнице на чердак. – Сам, сам… – бормотал он. Два стоящих в коридоре стража-рыцаря только улыбались сквозь забрала, они не вмешивались в разборки местных вельмож. Неулыб полез за ним.

Скульптурное трио толстяков за всё время революционной власти так и не сломали, только повязали им на головы красные платочки. И смешно, и революционно. «Вообще, за пять лет не сделали ни фига! Ну почему?!» – горько терзался Просперо, выбравшись на площадку перед изваяниями, туда как раз, где были выломаны перила и стоял столб с висевшим на нём рупором.

– Звяга, друже! – закричал Просперо в чёрное отверстие рупора. – Теперь-то ты меня точно слышишь! А мне и сказать нечего! – И он захохотал на весь парк и дворец. – Не получилось царствия Божия на земле, вот что! Прости, Звяга! Простите, жена и дети! Прости, народ!

И обернулся на стоящих поодаль гвардейцев и Неулыба, наводящего на него пистоль:

– Я сам-сам. До встречи в аду! – он быстро положил что-то в рот, и шагнул туда, где не было перил, и можно было катиться по системе крыш до самой земли, а можно было застрять на них, или проломить и заявиться нежданным гостем на чей-то балкон. Всё было возможно, но Просперо-то что? Пилюля, которую он раскусил, несла в себе мгновенную смерть и утащила оружейника-президента на тот свет, едва он сделал первый шаг вниз.

Ну почему так бесславно закончил весьма славный человек: добрый, сильный, мужественный. Или не бесславно? А? Вот вопрос.

А Звяга его не слышал, хоть и находился в парке, но в каком виде! Ещё ночью на своей тележке он ввязался в бой и был порубан – рыцарями ли, гортанцами, какая разница! И теперь останки его лежали неподалёку от дворца, прикрытые ворохом разноцветных осенних листьев, а рядом сидели несколько бездомных бродяг и поминали его. Услыхав разносившийся на весь парк голос Просперо, один из них, не простого происхождения человек, бывший камердинер бывшего толстяка Страуса, сказал: «У, плебей! Опять наотдохновинился с утра!» – и выпил.

…А что Раздватрис? Тело его сидело во всё более заполняемой водою ванне, а сознание всё более обволакивал сонный туман. И вот он уже стоит, заметьте, совершенно голый, будто бы в прохладной парной, и видит: один в чёрном, другая в белом, взявшись за руки и глядя друг на друга, и с ними держащий шлейф её платья серебряный паж, уходят куда-то в голубой туман, а Ангор совершенно ничего не может поделать. Он и грозит, и умоляет, и взывает к совести, но Гортан даже не оборачивается, а Ангор не может броситься за ним, он как бы прилип к месту. Это потому что между ними встал ещё один человечек, кажется, его зовут Книгочей. Он вытянул руку и не пускает Ангора к влюблённым. Эх, всадить бы тебе в спину нож!

– Брат мой! – вместо этого жалобно просит Ангор. – Почему ты не пускаешь меня к другому брату и другу моему? – произносит он странные слова.

– Потому что ты самый гадкий, самый жуткий и к тому же голый! – отвечает Книгочей.

И Ангор, наконец, видит, что он голый, и испытывает что-то совершенно несвойственное ему – это стыд – и пытается прикрыться широкими ладонями и силится проснуться.

А в бывшей квартире Раздватриса переполох. «Арестант, или как его, исчез! Сидел в ванной, принесли фрукты и отдохновин, а из-под подмывальной комнаты вода выбегает в квартиру. Глянули, она из ванны через край хлещет, а в самой ванне никого! Утоп?! Спустили воду – никого. Вместе с водой в дырочку просочился танцор, или растворился в воде? Ни в шкафах, ни под кроватью, ни в кабинете! И вдруг – уж вода вся ушла, а в пустой-то ванне опять Трисдвараз проклятый появился. Да голый какой! Хвать одёжу свою красную со стула – а мы, славные гвардейцы, его хвать за белы руки-ноги. А он глаза затворил и ну орать: «Брат! Помилуй! Спаси!!!» – и рраз, а в руках-то у нас нету никого, то есть арестанта-то этого нету – вот пуговица от штанов красных – без пуговицы может далеко не уйдёт, а пока – исчез совсем!»

Вот примерно такой рапорт выслушал Неулыб и скорёхонько побежал переводить Мочалу.

А Ангор стоял в тумане, прикрывшись красной хламидой палача, а перед ним Виа Чеа, Великий Книгочей.

– Прошу убежища. Спрячьте меня. Потому что меня хотят убить, – говорит Ангор.

– Ну, ступай пока опять в Золотую долину, – машет рукой Книгочей.

… И Ангор Антаки снова очутился в Золотой долине, а Неулыб Ушастый и Мочал Хохочущий получили кукиш с маслом. Так Раздватрис сбежал во второй раз, и название первой книги оправдало себя, и можно перейти к следующей, но… Виа Чеа ещё эту книгу не закрыл, а потому придётся и мне немного повременить с финалом.

…Вот и стал Ангор жить с матерью в оккупированной середневековцами Золотой долине в самой отдалённой сторожке Жердя высоко в сопках. Рыцари туда не добирались. Охотился из лука, чтоб не было слышно выстрелов. А оправившийся от болезни Жердь и жена его и при этом режиме работающие сторожами долины, носили в сторожку продукты и всякие необходимые вещи.

Во второй раз предавший Родину карлик Пупс, произведённый в нижние рыцарские чины и носивший латы, назывался на чужом языке длинно: Адольфио Гитлёриус Пупсило – во как! Жердь не церемонился и звал его попросту – Гитлер. Ангора этот Гитлер выдать не смел, и иногда поднимался к нему в гору на ослике, которого тоже одели в доспехи. Они пили отдохновин, и карлик уговаривал Ангора спустится вниз работать палачом, обещал посодействовать, а тот смеялся и говорил по-середневековски, что Гитлер капут. Скоро. И что надо было оставить карла висеть вверх ногами, и напоминал ему, что не сделал этого только потому, что тот обещал служить исключительно ему, а? Что? На что Пупсяро-Гитлерио туманно намекал, что всему своё время, и нервно ёрзал хилым телом внутри просторных лат.

Ангор не исключал вероятности продаться и стать местным палачом, а потом и дворцовым, конечно, то есть главным, но этого ему было уже мало: трон мерцал в сомкнутых на ночь глазах! А мать его это мерцание раздувала в полыхающий костёр. Каждую ночь надеялся Ангор увидеть Гортана во сне, но тщетно – туманный остров ему больше не снился, и с кровати он никуда не исчезал. Можно было бы, конечно, махнуть к Скалистому перевалу, но кругом враги, и без приглашения с т о й стороны, куда он попадёт?

А вскорости произошло вот что: в Деваку из странствий вернулся знаменитый лучник Метьер Колобриоль, и тут же попытался по-мирному решить с Главрыцарем вопрос о выводе его войск из Деваки. (Ведь они же хорошие знакомые, чуть-чуть не друзья, вместе участвовали в робингудовских состязаниях, помнишь? Да разве такое забудешь!) Но или зависть – Мочал получил дулю, то есть ничего, а Метьер все награды и почести – или что другое помешало, но переговоры не увенчались успехом. Тогда Колобриоль поднял на захватчиков сильно любивший его народ. Все-все, даже из самых дальних деревень, поднялись! Всего два месяца длилась освободительная война – и рыцари были побиты, а остатки изгнаны. Но за Стену девакцы не пошли, а стали её латать, и залатали, оставив лишь прежнюю одну дверь, ну и ещё ворота для выезда, так, на всякий случай.

Теперь надо было власть выбирать.

Собрали по старинке народное вече. Толстяков решили – не надо, а надо монархию вернуть, от слова моно – один, значит, один чтоб король правил, причём самых древних кровей. С тем резоном, что пращуры не дураки были, и всё у них было ОК! – как говорят в середневековье. Посмотрели бумаги – самый древний был род Страуса. Да сгиб Страус на рудниках. Сын у него имелся, да без вести пропал. Тут, правда, вдова-страусиха объявилась, стала корону требовать – да куда уж старухе на трон! Вот и вспомнили тут про побочного сына. Незаконный-то он незаконный, да кровь-то древняя, Страусиная. Ангор Антаки, сынок прозывается.

– Это чё, палач-танцор, что ли? Гроза Деваки, герой фольклора – Триздвараз?! Да вы чё, братцы, с ума посходили?!

– Ничё, остепенится. На трон е – дело другое. Да при нём Дума будет: Метьер Колобриоль, Тибул пусть…

– Да не надо Тибула!

– Да уж надо не надо, а товарища Исидора тоже на рудниках, кажись, убили.

– Ну, отыщем, отыщем в Думу достойных.

– Смотрите, – вечный Дед-Насквозьвед словцо вставил: – живодёра во главу выбираете!

– Да ладно, дед, на печку ползи… Триздвараз, конечно, шут и мерзавец, да кровь древняя. Как в старину говорили: Помазанник Божий!

Вот и вытащили с чёрных гор Ангора нежданно для него, негаданно. И предполагаемый соперник Метьер первым советником стал. Почти единогласно избрали Ангора. А ведь многие семьи от него в своё время пострадали: ох, народ-народец ты наш девакский, коротка у тебя память – коротка, за кого бюллютень кидаешь? За кого руку тянешь? Получишь ты по руке-то по этой, ох, сполна получишь, и сверх того! А после выборов-то брякнулся дедко тот древний Насквозьвед в ноги Ангору, головку седую трясучую поднял и звонко по-юношески пропел:

– Приветствую тебя, король Живодёр!

И во все уши, (у тех, у кого они не просто для красоты, кто ими слышать умеет), во все уши кличка эта влетела, и запомнилась, и потом не раз вспомянулась!

…А Великий Книгочей на этом месте книгу захлопнул, с досадой будто, посидел немного и вторую открыл, а надпись на обложке была такая: КНИЖКА-ПРОДОЛЖЕНИЕ: «ГИСТРИОН И ВЕДЬМА».


Глава восемнадцатая Здравствуй, Кевалим… и прощай! | Ключ разумения | Глава двадцатая Ворона Очарона