home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестнадцатая

Водный путь

Вернёмся, однако, в пещеру. Вечерело, когда мимо возвращался домой чабан со стадом овечек. И Метьер не упустил возможности поинтересоваться у него, нельзя ли где раздобыть какое-нибудь средство передвижения, чтобы довезти до места назначения некоторый э… э… груз. Чабан почесал себя пониже спины, и сообщил, что «верблюды есть только у богачей и – ой! как это будет дорого стоить! – а поинтересуюсь: что за груз? Тут Метьер ему подмигнул, и сказал, что груз самый обычный: гроб. Необычно то, что гроб сопровождает северный принц, а в гробу принцесса, и её отец-король даст хорошие деньги тому, кто поможет доставить тело любимой дочери по назначению. Тут он, конечно, прилгнул, насчёт денег, он не мог отвечать за Смешного короля. И для очистки совести добавил в конце: может быть. Но добавил не очень громко и не очень внятно, так, будто муха рядом прожужжала.

– А можно на них поглазеть, я ни разу в жизни не видел живого принца и мёртвую принцессу? – застенчиво спросил чабан, ковыряя в носу. Он был сильно юн и любил чесаться и ковыряться, не смущаясь посторонними.

Метьер подумал, что Гистрион всё равно ничего не видит, и разрешил.

Чабанок на цыпочках – очень деликатно – вошёл в пещеру, смотрел и издалёка, и вблизи, и разглядывал лицо принцессы, чуть не дыша принцу в затылок, только в склонённое лицо самого принца не заглянул, постеснялся. А мог и заглянуть, глаза Гистриона были сомкнуты, и он мирно спал, хотя выражение лица было то тревожное, то умильное, будто он смотрел в лицо любимой. Напоследок чабан встал на четвереньки и потрогал и даже понюхал гроб, и встал довольный.

– Это богатый гроб, не каждому по карману, – сказал он, ковыряясь в ухе, – дерево знаменитое, оно сохраняет тело безвонючим многие месяцы, а может, и годы, – поведал он, немного подзабыв про деликатность. Метьер закивал головой, хоть и не знал этого.

– И принцесса настоящая: платье, осанка. А вот принц какой-то худой и оборванный… Ну да ладно, – добавил чабан, почесав одной рукой загривок, а другой подёргав пробившийся чёрный ус (дёргать он тоже любил), – времени нету, а то бы я не ушёл без рассказа, но надо овец загонять.

Овцы стояли у входа и жалобно блеяли: «Домой охота!»

– Если чего скумекаю насчёт помочь, – он кивнул на гроб, – через пару часов приду, постарайтесь разжечь костёр, ночи холодные. – И загадочно улыбнувшись, добавил. – А вы хорошую пещерку себе подобрали, правильную. – И, оставив вместо себя зыбкую надежду, чабанок ушёл.

Метьер не стал будить Гистриона, он нашёл неподалёку сухое колючее дерево и наломал веток, раскровенив пальцы. Хорошо, что у него в суме оказались серные спички, которыми издавна пользуются в Деваке и он разжёг в пещере костёр.

А дальше, когда стемнело и высыпали крупные звёзды с раздутой в один бок луной, Метьер, не смыкая глаз, сидел с луком наготове и охранял невменяемого друга и его «груз». Время текло, в горах ухал филин, он всё ухал и ухал, и тут Метьера слегка потрясли за плечо, и он… проснулся. Перед ним стоял старый чабан с густыми седыми усами вниз и держал в руках метьеровскую боевую стрелу.

– Эй, воин, чем стрелять будешь? – спросил он добродушно, без тени укоризны. – Кто хошь выноси хоть красавицу, хоть красавца. – И он подкинул дровишек в костёр.

Чабан оказался дедом юноши-чабанка.

– Хорошую вы пещеру выбрали, правильную, – повторил он слова внука, и, отойдя вглубь, упёрся в стену и… образовался вход в какое-то потайное пространство. Метьер не особо удивился, ведь у него был опыт девакских подземных ходов. Так они оказались в закрытой от любопытных глаз пещере, имевшей в потолке небольшое отверстие, над которым стояла однобокая луна и освещала всё. И тут Метьер ахнул от удивления. А старик показал и кратко пояснил то, что считал нужным показать и пояснить, и они снова вышли к костру.

– Счастливого вам пути, – сказал чабан, приподняв папаху, как шляпу: он, как и внук, был деликатен, можно подумать, их предки были какие-нибудь лорды. – Чуть развиднеет, тут и отправляйтесь.

– Огромное спасибо, – сказал Метьер, приложив руку к сердцу, – если б я мог вам заплатить…

– Мы должны помогать друг другу и ничего за это не брать, так заповедано в Древних Книгах. – Не забудьте навестить моего старшенького.

– Я помню, – сказал Метьер. – Но мне удивительно, что вы не поинтересовались ими, – он кивнул в сторону гроба, – и вообще кто мы, откуда…

– Не моё дело, – перебил старик. – Мы должны доверять друг другу. – И ушёл.

Потом, едва стало светать, Метьер сделал вот что: он с трудом пробудил Гистриона, присел перед ним на корточки и, глядя ему в глаза, заговорил примерно так:

– Дорогой друг! Я тоже не хухры-мухры, и со мной случалось всяко-разно. Например, моя любимая девушка подговорила моего лучшего друга меня убить. И он меня убил. И живу я сейчас жизнь после собственной смерти. Думаешь, этого мало, чтобы с ума спятить? Однако я не спятил, и тебе не советую. Надо двигать. – И Колобриоль хлопнул Гистриона по плечу.

…Они перенесли гроб в потайную пещеру, спустились по ступенькам и оказались у небольшого подземного озера. Плот с высокими бортами, с шестом и вёслами дожидался их на чёрной воде. Они поставили на него необычайно лёгкий гроб, благодаря дереву из которого он был сделан, и Гистрион снова было пристроился возле.

– Нет, брат, – сказал Колобриоль, – тут тебе придётся немножко поработать, садись-ка за левое весло. – Сам он, оттолкнувшись шестом от камня, сел за правое, и они погребли ко входу в туннель. Гистрион не проронил ни слова, и ни о чём не расспрашивал, но послушно выполнял всё, о чём его просили. В каком он был душевном состоянии, трудно сказать, словно дал обет молчания. Правда, перед путешествием Метьер провёл что-то вроде инструктажа и тут принц на минутку очнулся.

– Я вкратце, – сказал Метьер, – чтоб самому не позабыть, что чабан напутствовал. Значит: из этого озера вытекает ручей, который становится рекой. У неё две особенности. Первая: она тычет среди гор, и по бокам бурлит. Надо вести плот по центру, там течение быстрое, но ровное – тут мне потребуется твоё внимание, принц, чтоб нас о скалы не долбануло. И вторая особенность: потом эта река потечёт меж степей, где находится поместье Смешного короля…

И тут Гистрион вставил:

– Река называется Бубёнка. Я в ней коня купал, когда… когда…

– Ну вот, – перебил его Метьер, – там и решим насчёт, – он кивнул на гроб.

Плот вошёл в тёмный туннель, но ручей был с хорошим течением, широким и коротким и уже через полчаса – свет впереди и выход. И неяркое синее утреннее небо с редкими облачками. Река, понёсшая плот среди высоких отвесных скал, как бы разделилась на две. Посерёдке было течение хоть и быстрое, но ровное, безо всяких горных штучек: камней да порогов. А по краям речка бурлила, билась, кипела и захлёбывалась. И главное было держать по центру, «чтоб не долбануться», как справедливо выразился первый стрелок Де… да нет, пожалуй, что и всего мира!

Путешественников быстро несло вперёд, и когда солнце взошло в зенит, река стала расширяться, и горы уже более походили на холмы. И тут в природе наметилось что-то неладное. Короче говоря, их настиг сирокко, или самум – по-разному называет народ этот выжигающий всё на своём пути ветер. Но это был южный гость, а здесь его встретил ещё и местный ураган – ох, они и сцепились! Ни в жизнь мне этого не описать!

Всё кружилось и неслось: и обугленные валуны, и вырванные с корнями горящие деревья летели над головами пилигримов… Но странно: их это как будто не касалось. Они плыли, вернее, неслись по воде среди этого кошмара, но даже волосы не вставали дыбом на их головах, как будто посреди реки был другой климат, или они находились под чьим-то покровительством. Метьер подумал про Виа Чеа. А Гистрион ни о чём не думал, просто сидел и что-то бормотал, и ни на что не обращал внимания… Птицы истошно орали над их головами, их несло неведомо куда, и многие сгорали на лету. Что птицы? Медведица, лапа в лапу с медведем, прокувыркались по воздуху, как два пуховых тюка, чуть не задев Колобриоля, стоящего с шестом – и сгорели вмиг, попав в струю ужасного сирокко. А зайцы, а белки…Хорошо ещё, не начались береговые деревни, и плотоплавы наши не увидели нёсшихся по воздуху орущих горящих людей… Ой, лучше не надо!

По бокам плывущих стояли будто невидимые стены, а над головами будто был натянут потолок из прочного невидимого материала. Метьер недоумевал и дивился, в частности, и на безмятежно двигающего губами Гистриона, который давно молился Единому Неведомому Богу, как учил его дед.

Стена стеною, но дальше случилось следующее. Не знаю, как: то ли Метьер позабылся и перестал держать прямо, то ли сама система реки в реке стала давать сбои, но только часть плота, где стоял гроб, оказалось на мгновение вне спасительной зоны. И тут же домовину подняло с места в крутящийся воздух, а так как Гистрион дремал, сидя на чурбане и обхватив гроб руками, он тоже полетел вверх и чуть вправо. Моментально проснувшись, он вцепился в гроб и влез на него – чурбан летел рядом. Вот было зрелище: принц летит верхом на гробе с мёртвой принцессой! И пусть каждый фантазирует сам, неслась ли Кэт головою вперёд, или ногами, и как летел принц, и сколько раз он соскакивал и мчался, вися на одной руке и истошно оря!

Всё это наблюдал Метьер, и кудри стояли стеной над его головою отнюдь не от ветра, который его не касался! Наконец, Алекса как-то зашвырнуло на гроб, и он летел, тесно прижавшись к стеклу, чуть не касаясь губами покойничьих губ, или чего ещё, кто же теперь этот ужас припомнит. Всё горело кругом, огонь не касался только Метьера на плоту и гробонёсцев, которые летели в некоем огневом кольце или ореоле! Ну тут уж я и не знаю даже, возможно ли такое, знаю только, что это было! Наверное, это и называется: чудо! И ещё скажу: их не уносило далеко от плота, потому что принц запутался ногой в канате с якорем, и они неслись по воздуху на натянутой верёвке.

И как гроб ни с чем не столкнулся, вот что удивительно!

К счастью, ветер начал стихать: принц на гробе опускался всё ниже и ниже, пока не плюхнулся в воду. Метьер с помощью шеста направил плот к берегу, и путешественники, пришвартовавшись и привязав покрепче гроб, моментально заснули от пережитых волнений, не разводя костра. Было тепло, попахивало гарью, была тёмная ночь, а наутро они увидели, что река, которая, как правильно вспомнил Гистрион, называлась Бубёнка, течёт посреди выжженной сирокко дымящейся степи. Потом, когда они снова отправились вплавь, пошли луга, деревни и через два-три дня они плыли через земли того феодала, в одной из прибрежных деревень которого и проживал старший сын оказавшего им помощь чабана. Они отдали сыну плот, а он дал им лошадь с телегой, и себя в качестве провожатого в замок Смешного короля, потому что тот и был его феодалом, и поместье оказалось неподалёку. (Метьер не убедил Гистриона, что хоронить Кэт надо здесь, поскольку не успел стать её мужем, но то, что отцу надо проститься с любимой дочкой – убедил).

А пока они делились впечатленьями, собирались, запрягали, король Эдвард умирал в своей королевской спальне. Может быть, он умирал не от старых ран, как утверждал его лекарь, а от тоски по Кэт. У постели под розовым балдахином сидела новая жена, бывшая фрейлина, женщина очень высокого роста и очень худая, чтобы не сказать, тощая.

Забавная они были пара: король ей по плечо и кругленький, как шарик. Может, его покорили её удивительного огненного цвета волосы, спускавшиеся чуть не до пят? Она была внешне очень холодна и строга, и имела прозвище Ржавая селёдка. В основном её звали так завидовавшие ей бывшие сослуживицы, многие ведь были гораздо смазливее и добрее, а королевой почему-то стала она.

И вот эта Селёдка сидела перед постелью умирающего прямо, будто аршин проглотила, а король держал её крепко за руку, хотя казалось, что он спал. Он был без маски: только наедине с женой и самыми близкими слугами он позволял себе такое. А мы теперь можем сами решить, в самом ли деле его лицо было таким смешным, что все подданные хохотали, глядя на него, и от смеха не могли исполнять его повелений?

Лицо его было… не аристократическим: нос картошкой, ушки топориком. Оно было бы мягким и добрым, как прежде, если бы его не обезобразили множественные рубцы и шрамы. Он ведь, как и дед Гистриона, был ключеносцем, и десять долгих лет – Кэтрин была крохой, а жена ещё живой – ходил в походы на поиски Великой Шкатулки с Именем Единого и Неизвестного Бога. И всё тело его было изрезано вражьими мечами. Но тело можно скрыть под одеждой, а лицо? Под маской. А какой шутник придумал, что оно смешное? Может, сам король и придумал, он был человеком остроумным и с фантазией. Слуг, тех кто его знал прежним, и болтливых, он поразогнал, остальные должны были под страхом наказания поддерживать легенду о его смешном лице и даже распространять её. Зачем только всё это, ведь рубцы украшают воина, но уж слишком они были страшны!

В спальню просунулась рука и сделала некий знак, обозначающий, чтобы королева вышла.

Король спал, но держал её руку так крепко, что королева с трудом высвободила её из коротких стальных рыцарских пальцев.

…В одной из сторожек, охраняющих поместье, состоялся разговор у гроба.

Ржавая селёдка, увидев мёртвую Кэт, заговорила резко и определённо:

– Король тяжко болен, но поскольку я надеюсь выходить его, и я это сделаю! – сказала она твёрдо, – то ему сейчас совершенно ни к чему знать, что его любимая, – выделила она, – дочь мертва. Похоронить её тайно в семейном склепе мы не сможем, всё тут же станет ему известно. У меня слишком много друзей, – скривилась она с иронией. – Потому убирайтесь вместе с нею, откуда пришли, я не интересуюсь, почему кеволимский принц в костюме паяца, и что тут делает победитель Робина Гуда. Я только желаю, чтоб вы побыстрее исчезли со своим страшным грузом. И это я возлагаю на главного охранника, потому что король может проснуться в любую минуту.

И она исчезла.

А они остались с человеком, вызвавшим её из спальни, который и был главхраном поместья, по кличке Могила, и умел молчать. Но тут он получил от самой королевы указания заговорить, «мало ли на что способны эти двое!». (Крестьянин сразу же уехал). И Могила угостил их ужином и поведал о состоянии дел: «Король умирает, Селёдка, как это ни невероятно, его очень любит, и два раза в неделю зачитывает письма от Кэт, которая якобы счастлива и собирается с мужем и с двумя внучатами (Три же года прошло!) навестить вскорости деда. Письма Селёдка сочиняет сама, а так как король почти ослеп, то не может проверить, чей почерк на пергаменте, верит ей, а она этими письмами продлевает ему жизнь».

– А почему она сказала: любимая дочь, разве есть ещё кто-то? – спросил Гистрион.

«Да, у короля и Селёдки народилась совершенно очаровательная Рыжулька, король в ней души не чает, но королева почему-то вбила в голову, что Кэт, впрочем, как и её мать, покойную королеву, он любит больше». (Она была невысокого о себе мнения, и искренно недоумевала, почему выбор короля пал на неё. А просто он почувствовал в ней преданную душу, да и брать красавицу при собственной обезображенности поопасался).

– Значит, так, ребята, – сказал Могила, – я даю вам подводу и провизии на дорогу, и вперёд. Похороните её у себя в семейном склепе, – обратился он к Гистриону, – вы же добивались её руки, значит, могли стать мужем.

Гистрион этого и хотел, и если б не доводы Метьера, и не заворачивал бы сюда. Ещё он, конечно, подумывал, как прореагирует дед с его аристократической щепетильностью, но теперь выбора не было.

– Пустите! – вдруг зазвенел детский голосок. – Да пропусти же, противный солдат, мама, мама!

Могила набросил на гроб какие-то мундиры, и в комнату ворвалось чудо. Толстенькая пышечка лет четырёх, с огненными, до пят, волосами.

– А мамы здесь нет, ваше высочество, – сказал Могила, расставив руки и не подпуская чудо ко гробу.

– А это что за люди? Это они привезли мою мёртвенькую сестрёнку? – Могила схватился за голову. – Ты кто такой? – строго спросила она Гистриона. И вдруг увидела вышедшего из-за его спины Метьера. Он улыбался своей неподражаемой улыбкой.

Девочка остолбенела.

– Ты мне нравишься, – сказала она тихо и тронула его за рукав. – Когда я подрасту, я на тебе женюсь. – И вдруг густо покраснела. И Метьер, вместо того, чтоб расхохотаться, тоже вдруг покраснел.

– Я стар для вас, сударыня. А впрочем, почему бы и нет… – пролепетал он эту чушь настолько серьёзно и раздумчиво, что Могила глаза выпучил.

– Во-первых, девочки не женятся, а выходят замуж, а во-вторых… – начал было он.

– Договорились, – сказала чудо и протянула Метьеру пухлую ручку, которую он и поцеловал.

Рыжуха стремглав выскочила на улицу. И не успел Могила сказать что-то дежурному солдату, вбежала снова с непонятным рыжим цветком.

– Это я. Засушите меня. То есть его. И верните мне, когда приедете забирать меня к себе в замуж.


…– Ну, теперь ты на запад, а я сойду здесь, – сказал Колобриоль другу. Они ехали вдоль какого-то зелёного вала.

– Стой, приятель, – сказал Метьер кучеру. – Они ехали с Гистрионом в двухместной карете, а сзади на отдельной подводе, разукрашенной по-королевски, ехал гроб. Гистрион хотел пристроиться рядом, но Метьер хитростью увлёк его в карету, чтобы он немного отвлёкся и совсем не потерял рассудок.

– Ты мне нужен рядом для безотлагательного разговора, – и долго темнил и плутал, пока Гистрион не захрапел у него на плече. И теперь их поезд остановился.

Из Деваки в Середневековье и наоборот очень трудно пройти. Существует так называемая Непроходимая стена, вдоль которой ехали и остановились наши герои. Или ещё это называется Железный занавес. И трудно не физически, кое-где можно даже перелезть, но каковы последствия? Страна Девака более цивилизованная и не хотели толстячки делится своими достижениями, скажем: иллистричеством, а то ещё и огнестрельным оружием с какими-то дикими племенами, отставшими от них на века в своём развитии.

Но были исключения, такие, как Метьер. Тем, что он победил Гуда, он доказал, что даже в таком виде войны и охоты, как стрельба из лука, что было коньком Середневековья, девакцы впереди планеты всей! И Колобриоль мог ходить туда-сюда беспрепятственно, пройдя до ухода инструктажик, и после возвращения – проверочку. Кстати, скатерть-обжираловку он так Светлинке и не подарил – отобрали при входе. (Хотя теперь уже и была революционная власть Просперо!)

Колобриоль остановился у железной двери в стене, поросшей пышной зеленью.

– Прощай, я женюсь и останусь в Деваке навсегда, – сказал он и рассмеялся, сам не поверив сказанному.

– А я никогда не женюсь, – серьёзно сказал Гистрион. – Буду королём без королевы. Возьму на воспитание сироту. Я же тоже приёмыш.

– Прощайте, Кэт, – сказал Метьер, обращаясь ко гробу. – Честно сказать, я думал, вас воскресят. Прощайте, Ваше Высочество.

Он расцеловался с принцем, и, стукнув условленным стуком в дверь, которая открылась без скрипа и ровно наполовину, исчез за ней.

А поезд поехал дальше, уже без лучшего лучника всего мира Метьера Колобриоля.

И всю дорогу в голове Гистриона вертелась сказанная другом фраза: «Я думал, что Кэт воскресят!» – и ему становилось жалко: и Кэт, и себя, и их несостоявшиеся жизни. «Почему же Метьера воскресили?! – (Колобриоль не удержался и рассказал ему вкратце свою историю.) – Почему его воскресили, а мою невесту нет?! – думал принц с обидой. – И как мне теперь без неё жить?!»


Глава пятнадцатая Встреча с Кэт | Ключ разумения | Глава семнадцатая Захребетная встреча