home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

На рудниках и в Золотой долине

Мы оставили Раздватриса и карлика спящими в устремлённой на север карете. Трое суток они то тряслись, то ехали, то мчались, меняя лошадей. Посвящённый во всё возница, передав Пупсу охранную грамоту, вернулся во дворец, и дальше их везли ямщики, нанятые за различную плату, в зависимости от отношения к революционному правительству станционных смотрителей. Грамота, конечно, для понимающих в этом, была слабенькая. На толстяковской гербовой бумаге крупными печатными буквами написано: «Подателей сеВо пропускать бИс прИпятственно!!! ПрИзидент ПрАсперА!!!» Неясная подпись и толстяковская печать. А с другой стороны? Где всего лишь на вторые сутки после переворота было взять свою печать и бумагу? На некоторых особенно действовало шесть восклицательных знаков – была в этом революционная сила, на кого-то – орфографические ошибки: «Просперо же простой кузнец, откуда ему грамоте знать – значит, не «липа»!» А кому-то достаточно было, что из кареты торчала палка с привязанной к ней красной рубахой: а когда было флаги шить новой власти в первый свой день?!

В общем, ехали пока без приключений. Как бы простодушный Пупс поил хитроумного Ангора отдохновином с долгодействующим снотворным, и тот все трое суток спал – так спокойнее. Сам карлик пил чаще всего простую воду. На четвёртое утро отдохновин кончился, Ангор окончательно проснулся, карета не двигалась, Пупса не было, дверца была заперта. Он отодвинул краешек занавески и приложил опухшее лицо к стеклу. Карлик стоял с бумагой и втолковывал что-то лупающему глазами безусому гвардейцу в чёрном мундире с красным бантом – скороходы и скороезды принесли уже сюда весть о революции. Ангор увидел три вулкана вдали и кусок моря за чёрными сопками.

– Всё ясно, – сказал он себе, – толстяковские рудники. Пункт № РАЗ. Меня привезли немножко поработать, подобывать секретную руду, чтоб я загнулся не сразу, а через годик. Спасибо, братец Исидорчик! Решил уморить младшенького с пользой для страны! – И Ангор захохотал. Он был так устроен, что почти никогда не чувствовал страха, будто был бессмертным. Тут Пупс вошёл в карету, и она тронулась.

– Разве мы не приехали? – насмешливо и тихо спросил Ангор, и стал сжимать и разжимать длинные пальцы, собираясь придушить предателя и бежать. Уж он-то знал, что такое рудники!

– Нет, мы не приехали, – сказал Пупс, мгновенно прочитав его мысли, – нам в Золотую долину. В Золотой долине хорошо! – И, дождавшись пока руки палача перестанут совершать свои страшные манипуляции и он переменит своё решение, прибавил, как бы с сокрушением сердца. – И как вы могли подумать такое…

– В Золотую долину, значит… – Ангор откинулся к стенке. – А, понятно… я ещё нужен… В Золотую долину… В золотую клетку, вот что!

Золотая долина, это вам не суровые северные рудники, хоть совсем рядом. Там тепло, очень тепло от горячих источников, из-под земли там гейзеры бьют. Там лимоны с апельсинами растут. А на рудниках – это в двух шагах – карликовые сосны да кедры, девять месяцев зима с ветрами, сбивающими с ног, обильным снегопадом, и с не очень сильными из-за близости океана, но всё же с морозами. На рудниках – заключённые, ползающие с тачками по склонам чёрных сопок в любую погоду, а в долине – особняки толстяков и приближённых к ним вельмож, курорт на горячих озёрах для богатеньких – море-то северное холодное, а южных морей нету в Деваке. В Золотой долине, или, по-другому, в долине Гейзеров, была служебная дача Ушастого, где однажды Ангор гостил с матерью ещё маленьким. А на рудники он приезжал уже будучи главным палачом и провёл здесь пару весёлых дней – пытал одного зарвавшегося зэка. А жил на бывшей даче Ушастого, купался в тёплом озере. Вообще, понимая необходимость бесплатной рабочей силы, он бы, на месте толстячков, не приговаривал людей к рудникам, он любил когда заключённый умирал под пытками на его глазах. А где-то далеко на севере – какая от этого радость кровавому танцору?

Теперь всё ясно: пока он не понадобится. Клетка, хотя и золотая.

Раздватрис глянул в окно. День был хмурый, но рассвело достаточно, чтоб видеть ползающих по сопкам заключённых в чёрных робах и с тачками. Чтоб не сливаться с чёрными же сопками, на робы были нашиты красные иллистрические фонарики, которые светились и ночью и днём, в две смены. Здесь добывали очень нужную и очень вредную руду, от чего через год-другой начинала кружиться голова, так что люди падали и уже не вставали. За работой следили соглядатаи – особо заслуженные зэки в синих робах и с зелёными огнями, кто с плетью, по старинке, а кто уже и с иллистрической дубинкой.

Красные движущиеся и зелёные, чаще неподвижные, напоминали гирлянды: по ночам было очень красиво! А за зелёными, в свою очередь, наблюдали в бинокли сидящие в высоко от земли поднятых будках чёрногвардейцы.

Фонари навели Ангора на мысль об изобретателе иллистричества докторе Гаспаре.

– Гений! Ух, ненавижу гениев! – делился палач с Пупсом. – Я засунул его в самую глубокую звериную яму, чтоб он там околел, а Младшой отправил его сюда, на рудники. Но я не дурак, приехал проверить и точно: он не тачку катает, он в Золотой долине в уютной сторожке сидит, изобретает. Ну денька два я оттянулся, попытал его, пока Младшой не отобрал и ещё мне выговор сделал! Хотя я доказал, что он враг № 1. Он же порох изобрёл, чтоб взорвать Непроходимую стену, чтоб нас середневековцы завоевали! Гвардеец стоял сейчас с железной палкой – ружо называется – огнём стреляет, больше нигде в мире нет… Ну, это уже Гнильёт выдумал, тоже гений, – фыркнул Раздватрис, – но идею-то упёр у Гаспара, потому что это он, он порох сочинил! Нет! – говорит Младшой, – не всю стену будем взрывать, а только дыр понаделаем, хватит, мол, железных занавесей, надо общаться с соседями. Это с тёмным Середневековьем общаться!

Ангор рассердился не на шутку. Но рудники остались позади. Всё сильнее слышался аэродромный, как бы мы назвали сейчас, гул, и вскоре они стояли на высоком берегу, где внизу ревел океан – Северное Студёное Морище, – и огромные валуны окатывали, и лизали, и били чёрный пепельный песок. Ангор вспомнил, как зимою извергался один из трёх братьев-вулканов, и на его ладонь падал чёрный, смешанный с пеплом снег.

– Ну, послушали океан, – прокричал Ангор, – и что дальше?

– Спускаемся в долину, – вздохнул карлик. Честно говоря, он не представлял, что будет дальше, это как-то не успели обговорить.

– Пока стой тут, – приказал он ямщику.

По правую руку от них был пешеходный спуск в Золотую долину. Дороги для карет не было, Дохляк запрещал. «Живописность пропадёт!» – говорил он. Так что даже толстяки вниз спускались пешком, а внизу их грузили на носилки под балдахинами, и несли в особняки, кроме Младшого, который ехал сам на велосипеде. В долине царило вечное лето, и толстячки купались в тёплых озёрах, а ближе к горам, где начинался снег, били гейзеры и вода в озёрах была просто горячая, и толстячки любили варить в них огромные страусиные яйца, которые они подворовывали у страусихи Малявки, носившейся по дачному посёлку как большая бешеная курица. Тут, конечно, Младшой с Дохляком вовсю подшучивали над Страусом, мол, не его ли это вторая тайная супруга.

И только Ангор и Пупс начали довольно пологий спуск – ради толстячков и вельмож тропу заметно выровняли, – как что-то затарахтело, и на дорогу навстречу им выскочил Неприметный человек собственной персоной, да ещё на лесопедте с моторчиком. У Пупса челюсть отвисла: уж никак не ожидал его здесь встретить! Ангор же подумал было, что палач Ушастый отпущен с того света, чтобы обличить его в убийстве, но сохранил невозмутимый вид и решил всё отрицать. И лишь минутку спустя вспомнил, что у того был сын от женщины лёгкого поведения – он содержал его в отдалённой деревне – и этот сын теперь перед ним. Но как похожи! Следом за лесопедтом, почти касаясь земли длинными ногами, трусил на ослике сторож Золотой долины по кличке Жердь. Он был мрачен: во-первых, толстяков скинули, и у власти теперь босяки, которые сморкаются прямо на пол – он скосил глаз на Неприметного, – и во-вторых, этот пронырливый сынок бывшего палача уже начал эту власть проявлять: отобрал у него лесопедт, изобретение и подарок доктора Гаспара, и Жердь вынужден был пересесть на осла. А лесопедт-то какой! Не бензином воняет, а манго да бананом пахнет. Поскольку работает исключительно на фруктах, которые здесь зреют круглый год.

– Ангорчик! – закричал басом Жердь, и его густые чёрные брови полетели вверх. – Вот ты какой стал, вылитый папаша! – и стал тискать танцора в объятьях, хотя видел его только один раз, маленького, но уж больно он Страуса любил. Жердь был ростом в два метра и жутко худой, невозможно прямой, с провалившимся животом и щеками пятидесятилетний мужик. Были и небылицы о зверствах Ангора он не воспринимал, просто молчал и не реагировал, а что думал в это время, не знал никто.

Разговор состоялся в бывшем особняке Страуса. Жердь и Неприметный уже переговорили, и Неприметный объявил, что думали поселить Ангора в сторожке Жердя, но пока новое правительство сюда не нагрянуло, пусть – так и быть! – живёт здесь.

– Как оне к роскоши привыкши, опять же папеньки это ихнего дом, – выдал Жердь, ставя на стол фрукты.

Ушастый поморщился, что не ускользнуло от Ангора.

– Кстати, а что с папенькой? – спросил он. – Надеюсь, старичка не кинули к зверюшкам?

– Первый президент по гуманности и человеколюбию отпустил толстяков на все четыре стороны. В том смысле, что они сами должны зарабатывать на хлеб… – сказал Неприметный, внимательно глядя в глаза Ангору. – У Дохлячка от ужаса тут же случился разрыв сердца, а другие… не знаю, где они, и что с ними.

– Интересная политика, – выдавил Ангор с самым серьёзным видом, хотя внутри у него всё клокотало от хохота. Чтобы это скрыть, он принялся бегать по зале.

– Мне надо скакать обратно, – Неприметный бегал глазами вслед танцору. – Вам, наверное, интересно, зачем вы новому правительству?

– А я вам сам это расскажу, – Ангор остановился. – Ваш президент гуманист и человеколюбец, а значит, скоро в Деваке начнётся разгул безнаказанных желаний. И тут понадоблюсь я, так?

– Так, так…

– И решил про меня не президент, но тоже не последний человек в вашем новом правительстве, так?

– Так…

– Ну что же, – сказал Ангор и лукаво прищурился, – я хорошо понимаю Исидорчика, и раз уж больше некому, я, как единственный наследник, – он ткнул пальцем в висящий на стене портрет Страуса, – я готов возглавить революционное правительство.

Карлик ахнул, а Неприметный чаем подавился, так что Жердю пришлось колошматить его по спине.

– Я… я… – не мог никак отдышаться Неприметный, – я не приехал готовить переворот! – зашипел он злобно. – Ты будешь на прежней должности, которую мы, вероятно, снова введём. А может, всего лишь на должности помощника, – стукнул он себя в грудь, как бы обозначив, кто будет начальник, и выскочил из залы. Жердь и карлик вышли следом. А Ангор хохотал-заливался. Он был доволен, что вывел из себя ушастого выскочку.

Рассерженный Неприметный подбежал к осёдланной лошади.

– Мне с вами? – решился спросить Пупс.

– Оставайся здесь, следи за каждым его шагом!

– Тогда отпустите, там, наверху, карету.

– А ты, Жердь, поселяй его в свою хижину, нечего тут роскошествовать, подумаешь, принц наследный, – он скинул с лошади мешок с провизией. – С этим я никогда не доеду. А ну-ка, – решил он вдруг. – Где мотор? Уже прибрал? Вывози, на нём поеду.

– Не дам! – сказал решительно Жердь.

– Что-у?! – мурлыкнул Неприметный.

– Моё. Не дам. И вы его угробите в дороге.

– А ну, Пупс, вывези мотор. А с этим контрреволюционером мы разберёмся.

– Извините, – сказал карлик Жердю, – где стоит машина?

– Я сейчас, – пробасил Жердь, заскочил в дом и выскочил с ружом. – Уезжайте, – сказал он, наставляя ружо на Неприметного. – Я за себя не отвечаю.

И не успел ушастый возразить, как хлопнул выстрел, сноп огня вырвался из дула и пуля поразила ни в чём не повинную птичку, которая присела на большое треугольное ухо Неприметного, поскольку уши у него были не просто оттопыренные, как у отца, но сверху ещё и такие толстые, что образовывали площадки, в частности, для взлёта и посадки небольших пернатых, вот! Неприметному обожгло висок.

– Ой! Что это? – ойкнул он тонким голосом.

– Ой! – ойкнул Жердь толстым голосом. – Я не хотел, пичужечка, – попросил он прощения у упавшей замертво птички, и вдруг озверел. – Скачи! – злобно крикнул он. – А то сейчас тоже… Считаю до двух! – И наставил дуло прямо Ушастому в лоб…

– Плебей! – с презреньем плюнул он вслед торопливо ускакавшему. – Ох, плебей! Мне на ослике ездить ноги мешают, – пожаловался он карлику.

– Жердь! – крикнул Ангор, наблюдавший сцену из окна второго этажа. – А ты молодец! Давай обедать!

– Спускайтесь-ка, – подмигнул ему сторож, – интересная штука для вас!

И он показал Ангору железного «коня» цвета воронова крыла с ярко-огненной надписью на баке: «ВЖИК!».

– Это МОТОЦИКЕЛЬ вашего папаши. Как зверь гоняет – страусиха Малютка отдыхает. – Жердь нажал на педаль, «ВЖИК!» взревел, и едва сторож вскочил в седло, как мотоцикель с немыслимой скоростью помчал по дороге, лихо сделал восьмёрку между пальмами и вернулся.

– Работает на любых фруктах и овощах. Предпочитает дыни и картофель. Владейте! Пока, конечно, хозяин не объявится. – И он смахнул почти выкатившуюся слезу.

…И стал Ангор жить в Золотой долине. Первые года два соседние дачи пустовали, новому правительству было не до отдыха. Один раз побывали на рудниках Президент, Исидор и Неприметный. Ангор скрывался в домике Жердя, но высокие гости в Золотую долину не заглянули.

Ангор ходил с Жердем и Пупсом на охоту, катался на горных лыжах, и круглый год купался в тёплых озёрах. Прислуга в большинстве своём осталась прежняя, и держала себя с Ангором уважительно и обходительно, во всяком случае, осторожно. Хоть они и прожили в Золотой долине всю жизнь, но слухами земля полнится: много страшного слышали они об этом человеке, чтобы хамить и задирать нос. К тому же понимали, что если б он был не нужен новым властям, он бы в лучшем случае гнил на рудниках. Ангору нравилось, что он и в неволе страшен, и даже было скучно, что никто его не провоцирует на драчку. Он приказал сшить себе красный балахон и красные краги, и на голову надевал красный же колпак до плеч с прорезями для глаз. На груди чернели буквы ГП – главный палач. И так он гонял по долине – весь красный на чёрном ВЖИКе, с душераздирающим рёвом мотора и тем распугивал кур и робкую прислугу. Заняться же палачеством руки чесались, например, очень хотелось задавить кого-нибудь, но он сдерживал себя, чтоб не повредить своей репутации: а вдруг и впрямь трон впереди!

Но пока о нём не вспоминали. Пупс, превращённый в его денщика, регулярно посылал о нём сведенья Неприметному.

Да, надо сказать, что однажды произошла встреча. Ангор на мотоцикеле выскочил из долины и полетел к рудникам – никто не разрешал, но ведь и не запрещали – и наткнулся на колонну заключённых. В одном зэке он узнал совсем исхудавшего Страуса. Когда поделился открытием с карликом, тот ему осторожно попенял за выезд из долины, из чего было понятно, что всё-таки он в клетке. А про толстячков Пупс сообщил, что когда их отпустили на волю, то Дохляк тут же умер, Страус попросился опять под домашний арест и только Младшой ушёл, но был остановлен у Непроходимой стены, не выпускать же его в Середневековье, сор из избы выносить! И вот теперь и Страус, и Младшой, по распоряжению товарища Исидора, трудятся на рудниках, что не противоречит желанию Президента, чтобы они в поте лица добывали свой хлеб. Ангор это счёл разумным, а также понял, что Пупсёнок имеет возможность сообщаться с Девакой и «стучит» на него помаленьку.

Спустя три года впервые привезли на отдых президента Просперо, который всё реже приходил в себя от выпитого отдохновина. Три года назад он первый раз его хлебнул, и за такой короткий срок превратился в совершенного пьянчугу. Ангор сперва скрывался у Жердя, но вскоре перестал, и никто не настаивал: может, президент знал о нём, и ему было, как говорится, по барабану.

Через три же года переехала к Ангору мать. Она рассказала, что с царством добра и любви на земле, которое затеяли было Просперо и Звяга, ставший его вторым после Тибула помощником, ничего что-то не выходит. Стараются никого не обидеть, с преступниками обходятся, как с друзьями, а жить становится всё невыносимей, преступлений безнаказанных всё больше, и никак совесть в людях не просыпается, а гвардейцы разжирели, и в армию матери сыновей не пускают, а того и гляди Середневековье войной пойдёт. А на улицы вечером не выйдешь – грабят и убивают без страха, ничего же за это не будет. Исидорчик бедный пытался из чёрногвардейцев особые отряды создать, да наябедничал на него ушастый – вот предатель! – и Исидорчика едва должности не лишили.

И мать осталась жить у Ангора, «ведь и в деревне небезопасно, поскольку я твоя мать, то мне всякие обиды чинят.»

И ещё два года прошло. Просперо, по слухам, совсем спился, и из дворца не выходил, но что удивительно, на выборах снова его в президенты избрали, а не Тибула, вот девакцы! Звяга со всеми разругался, решил покончить счёты с жизнью и прыгнул откуда-то с крыши, но только ноги обломал. И теперь безногий просит милостыню возле дворца, а пособие по инвалидности от президента не принимает! Тибул в опале, а ушастый с потрохами продался Просперо, и за отдохновином ему бегает и в рот смотрит. И вообще какие-то новые люди к власти подбираются. – Это всё Пупс на хвосте принёс.

– Ну и хорэ, посидел, подождал братца, – хлопнул Ангор страусиной лапою. – Хорэ, я говорю, мать, пора действовать!

Они сидели в сторожке у Жердя. Хижина стояла на подъёме из долины – с другой стороны от Океана – и тут уже не было вечного лета. Проливной осенний дождь бил в окна, и ветер плевал в них багряными и жёлтыми листьями. Мать раскидывала карты за круглым столом, карлик с Жердём разбирали в прихожей сегодняшние охотничьи трофеи, жена Жердя собирала ужинать. Ангор в старом красном балахоне, который он теперь носил вместо халата, сидел в кресле возле пылающего камина.

– Да! – повторил он, – мне тридцать лет, пора действовать!

И тут дверь распахнулась. Встревоженный карлик и невозмутимый Жердь пропустили в комнату постаревшего небритого вымокшего канатоходца, давно забывшего, как ходить по канату.

– Чаша переполнена. Рубикон перейдён, – сказал Тибул и рухнул на старый ковёр

«Мог бы пооригинальней как-то», – подумал Ангор.

– Сыночек, сыночек! – заверещала Метью и бросилась к лежащему.

Жена Жердя передала баночку с нашатырём карлику, и тот поднёс её к носу товарища Исидора.

Товарищ Исидор вздрогнул и резко поднял голову.

– Ничего страшного, похоже, голодный обморок, – сказал Жердь.

«Второе лицо в государстве, какое убожество!», – с презрением подумал Ангор, окончательно решив не вставать навстречу брату. Он сидел и упорно смотрел на огонь, только левый глаз был чуть скошен в сторону и левая бровь чуть подрагивала. Жердь и карлик сняли с Тибула грязную мокрую одежду и одели в жердёвские полосатые штаны и рубаху и он стал похож на арестованного, посадили в кресло, наискосок от Ангора и дали в руки горячее питьё.

– Середневековые рыцари на подступах ко дворцу! – сказал он, сделав глоток.

Вдруг страшный удар грома раздался, и молния озарила присутствующих, ливень зашумел сильнее. И тут же вошёл Жердь с человеком, одетым в чёрную форму гвардейца.

Человек был мокр, грязен и крайне измучен.

– Ваше народничество, – сказал гвардеец, обратившись к Тибулу. – Его всенародничество президент передал ключи от Деваки главному рыцарю.

– Как, без боя?! – взревело его народничество.

– Он сказал: «Пусть берёт. Может, ему нужнее».

– Вы слыхали?! Нет, вы слыхали?! – завизжал Тибул и худенькое тело зашлось то ли от хохота, то ли от кашля. – Покормите его. И меня заодно. – Гонца повели на кухню. – Когда сдали дворец? – крикнул Исидор в дверь.

– Сразу, как вы уехали.

Кресло с Тибулом пододвинули к столу, и он с отменным аппетитом принялся уписывать жаренную на вертеле кабанью ногу.

– Значит, – чав-чав, – два дня назад, – хрум-хрум. Всё: Девака у оккупантов, – сказал он непосредственно Ангору, пристально смотрящему в камин.

– Что, этот кузнец совсем больной? – постукала себя по лбу Метью, с тревогой глядя на братьев.

– Нет, просто он очень добрый, невозможно, возмутительно добрый, – заорал Тибул, будто ему сыпанули солью на открытую рану. Ангор молчал.

– Что же ты молчишь, Ангорчик, скажи что-нибудь, – робко попросила Метью.

Ангор повернулся к столу и в упор посмотрел на хрустящего поджаренной корочкой брата.

– Кстати, я ведь тоже сегодня не обедал, – сказал он и кивнул карлику. Тот бросился со всех ног и налил из графина и ему и Тибулу. И убежал за мясом.

– Выпьем за встречу, брат. Не прошло и пяти лет. – Они чокнулись и выпили. – Удивляюсь я, брат, – продолжил Ангор, отломив кусочек лаваша и катая его пальцами, – удивляюсь доверчивости нашего многострадального народа. Он выбрал вас, чтоб вы его защищали, а вы? Кузнец тут же выдал его захватчикам, а канатоходец схилял в безопасную Золотую долину, чтоб плакаться женщинам и опальным палачам. Мать, – он вдруг резко вскочил, переменив тон с вкрадчивого на откровенно раздражительный, – я понимаю, что и ты, и может быть он, чего-то от меня ждёте, но я не понимаю, чего, и почему от меня!

И Ангор нервно зашагал по оставшейся свободной полоске между камином и дверью, едва не сбив вошедшего с мясом карлика.

– Ты, брат, спас мне жизнь. Ведь это ты спас мне жизнь?

Тибул неопределённо пожал плечами, карлик кивнул, Ангор усмехнулся:

– Но я тебя об этом не просил, и потому должником твоим себя не считаю. Ты запер меня в золотую, или не очень золотую, – указал он на комнату, – клетку, наверное, не из одного братолюбия, наверное, у тебя, как у государственного деятеля, – он сказал это без тени улыбки, – были какие-то планы относительно меня. Посвяти ж меня в них. – Он сделал паузу и остановился.

Тибул молчал. Он сидел в кресле как бомжик, как арестантик в полосатых штанишках перед властелином, худенький, заросший, кругом виноватый. «И такие-то сопляки к власти приходют, ходил бы по верёвке», – то ли с презрением, то ли с жалостью думал стоящий у двери Жердь. А Ангор, не дождавшись ответа, пошёл опять вышагивать взад и вперёд.

– Так, не знаешь ты, зачем я тебе, угу! А в самом деле, зачем? Я не военачальник, у меня нет войска, чтобы разбить рыцарей, и я не богач, чтоб откупиться от них деньгами. Я просто несостоявшийся неуклюжий артист, который всегда завидовал ловкому Тибулу, которому рукоплескала вся Девака.

Жердь посмотрел на него с удивлением, Пупс с восхищением. «Лицедей», – пропело у него в голове.

– А знаешь, зачем ты приехал? Знаешь, зачем я тебе? – Ангор хитро улыбнулся и остановился. – Чтоб подзанять у меня решимости, чтоб ручки в крови не пачкать, чтоб я тебя на себе в рай ввёз.

Карлик чуть не зааплодировал, так по его мнению Ангор был прекрасен в этот момент. «Учитель», – шептал про себя Пупс нежно.

– Размазни! – вдруг завизжал Ангор и стал смешно перебирать на месте ногами – бегать было особо негде. – Сопли распустили со своей добротой, а надо было жечь, стрелять и вешать! Всех! И прежде всего маразматика Просперо! Вот, вот зачем я тебе нужен! Палача у вас нет! – он продолжал бег на месте, и если б не был страшен, то был бы смешон.

Запыхавшись, он присел к столу.

– А я времени зря не терял. Там в особняке, в шкафах, чертежи, много чертежей – Пупс знает. А в чертежах – новейшие орудия пыток. Я их сам изобрёл, не дожидаясь всяких Гаспаров-Гнильётов! Крэдо моей жизни: никакой жалости ни к кому! Мешает брат – убей брата! Мешает мать – убей мать! – шипел он страшно, тыча в них пальцами, а мать сидела вся чёрная, с бессмысленной улыбкой. А карлик стоял с умилением и слезами во взоре. А Жердь был суров и подтянут, а жена его с перепуганным лицом заглядывала в дверь.

– А теперь что же? – уже спокойней сказал Ангор. – Теперь поздно. Вас уже завоевали.

– Нас уже завоевали, – поправил неожиданно отвердевшим голосом Тибул.

– Что? – крикнул Ангор и вскочив пошёл к двери. – Что-о?! Дудки! Не нас! – он стукнул себя в грудь. – А вас! Вас! – указал он на брата, мать и карлика. – Сидеть! – приказал он последнему и Жердю и выскочил в грозу.

…А прошлой ночью случилось вот что: Ангор заснул, как бы с открытыми глазами, то есть вроде бы и не совсем заснул. И привиделся ему туманный остров, окружённый бушующим морем, с высокой башней посерёдке, с крутым обрывом с одной стороны и чёрными горами с другой – и получается, что не остров это, а полуостров, хоть и сидит в мозгах крепко, что остров. А по горам скачут всадники в чёрных бурках, размахивая блестящими саблями. И вроде и скачут они, а вроде и нет их, а так, тумана обрывки. А потом явился из тумана то ли ребёнок, то ли старичок с закрученными чёрными усами и печальными большими глазюками обиженного мальчика, и крикнул звонким голосом:

– Брат! Я помогаю всем обиженным, угнетённым и порабощённым. Ступай на север и перейди через чёрный хребет-перевал. Там встретимся. – И что-то добавил ещё, но что, Ангор напрочь забыл, это мучило его, но он откладывал воспоминание на потом.

«Что за обращение, почему брат? – думал он. – Ну ладно, войско было внушительное, надо лишь хребет-перевал найти».

…А сам уже пробирался на север, через уходящую вбок грозу, не сказавшись никому, надев дождевик и прихватив жердёвские фонарь и ружо.

И пройдя-пробежав с десяток километров, вдруг вспомнил слова закрученного усача:

– Только непременно возьми с собой домашних своих: брата, мать, может быть Жердя, а карлика не бери… Эти мои слова, смотри, не позабудь.

– Ах! – остановился Ангор. – Ах, дурак я, дурак, сразу не вспомнил, а теперь не вертаться же за десять вёрст, только время потеряешь! И потом, как я их возьму, а вдруг это только сон – смеху не оберёшься! – и он решительно побежал на север один.

…А в это время отряды рыцарей-ключеносцев занимали рудники, а часть из этих отрядов на неуклюжих, одетых в броню лошадях скакала к Золотой долине.


Глава девятая Кто такие толстяки и что произошло на площади | Ключ разумения | Глава одиннадцатая Сочинённый остров