home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Кое-что из прошлой жизни танцмейстера и палача

Старинная чёрная карета с задраенными сиреневыми окнами тряслась по булыжной мостовой ближайшего к толстяковскому парку северного городка. Она была украшена палкой с привязанным к ней символом победившей революции – красным флагом, сильно напоминающим рубаху. Как говорится, чем богаты! Светало. А внутри кареты пока была ночь, освещённая еле тлеющим, но тоже по-революционному красным фонариком, висящем на гвозде между окон. Беглецы ехали молча, наконец Ангор, не дождавшись объяснений, прервал молчание.

– Куда ты везёшь меня, Пупс, и по чьему приказу? – спросил он, сурово сдвинув мохнатые брови.

– По чьему приказу, и сам толком не знаю. А везу не я – возница, он, должно быть, знает, куда. Честное слово, вы не должны беспокоиться! – испугался он вдруг своего тона. – Вас спасучивают от неминучимой смерти ваши вернючимые друзья! Чего вам это, плохо? – проговорил он скороговоркой, выпучив от усердия глаза. – Ой, спутался…

Раздватрис хмыкнул. Он вдруг вспомнил, что Пупс – родной сын знаменитого клоуна Августа: яблоко от яблони падает недалеко. А может, и в самом деле ничего не знает.

«Брательник, что ли, Тибул, всё-таки? Рискует карьерой, может быть, головой, зачем? Кровь родная заговорила?»

– Такие люди, как вы, на дороге не валяются! – карлик будто услыхал его мысли. – Потому вам и сохраняют жизнь. Вот вы почти без царапин. Вас даже гвардейцы бить поопасались: мало ли?

– Один было хотел – кулак, как две моих головы… нет, твоих. – Раздватрис засмеялся, Пупс угодливо захихикал: голова у него была несоответственно тельцу большая. – Но я на него так посмотрел… Вот так.

– Вас боятся, – сказал карлик восторженно, от взгляда палача чуть не наложив в штанишки. Ангор совсем развеселился.

– Слушай, Пупсик, – хлопнул он его по коленке, – а чего ты со мной на «вы»? В яме тыкал, а тут «выкаешь»?

– В яме одно, – Пупс осторожно улыбнулся, – а когда рядом – другое.

«Боится», – подумал Ангор удовлетворённо.

– Все меня боятся, – сказал он вслух, – думают, чуть что, так сразу и раздавлю. А я не сразу, я сперва помучаю.

Вдруг карета закончила трястись, и встала.

– Что, уже приехали?

– Это, видимо, пост, – шепнул Пупс.

– Я и говорю: приехали, – с иронией сказал Ангор.

– Именем революции, – раздался внушительный голос, – проверка документов!

Пупс откинулся, прикрыл глаза и приставил палец к губам.

– Именем революции, – произнёс тот же голос, – проезжайте!

– Ишь ты, и проверять не стали, – удивился Ангор. – Бардак. – Вспомнил он Бонавентуру.

– Бумага, – тихонько захихикал карлик. – Надёжная бумага у возницы.

«Так-так, стало быть, кто хотел меня казнить, тот и спасает. Ох, спектакль. Ах, циркачи!

«Но зачем я им, зачем?» – думал Ангор. Ему показалось, что он нужен не брату, а именно им всем, их новой власти. Карлик смотрел на него так, будто опять прочитал его мысли, Ангор погрозил ему пальцем.

– А ты что-то знаешь, лилипут, а? – вопросил он грозно.

– Т-сс, потише, – побледнел тот, – и, потыкав пальцем в перегородку, за которой сидел кучер, добавил громко: – Я ничего, ничего не знаю!

– Я и в самом деле ничего важного для вас не знаю, – перешёл он опять на шёпот.

Помолчали. Ангор начал как-то странно перебирать ногами: у него началось движение мысли.

– А я бы, – вдруг вымолвил он, – устроил немножечко… совсем другое представление. Вышло бы так, что меня бы освободили прямо во время казни. Ну, скажем, – он закатил глаза, – прыгнул бы на меня тигр, а ему бы в лоб десяток стрел, и с гиканьем ворвались бы на конях лесные разбойники, ну, переодетые гвардейцы, – и круша решётки и зрителей… – Ангор замолчал. Разгона для мысли не было, и она остановилась. – Ну и так далее, – зевнул он, почти засыпая.

– Вы артист! – восхищённо молвил Пупс.

– А у этих спасателей никакой фантазии, бумаги одни… – Раздватрис вдруг проснулся. – Кормить будут, что ли? В яме меня кормили! – Крикнул он строго, чтоб и кучер слышал…

Остановились, видимо, у трактира. Раздватрис действительно хотел есть, но главное, мечтал размять длинные ноги: затекли. Карлик, вышедший проведать как-чего, заглянул в карету.

– Выходить никак нельзя, вас могут узнать. Кушать будем, не выходя…

– Не болтайте глупости временно не отрубленной головой, – перебил его Ангор. – Кто это меня может узнать? Я в наряде лучника… притом, бумага… Где мы? – он пихнул карлика в хилую грудь и вышел.

Было раннее утро. На травке одна пичуга кормила другую, клювиком старательно проталкивая собранную пищу как можно глубже в жадно распахнутый клюв. Раздватрис вдруг почувствовал страшный голод…

Но оставим беглецов – ах, на свободе! – дышать, прохаживаться и завтракать. «А звери остались без завтрака, то есть без меня!» – захохочет Ангор. Потом они ещё будут долго ехать, так что я успею кое-что порассказать. Ведь даже если кто из вас и читал книжку «Три толстяка» – ведь не перевелись же ещё читающие подростки! – в ней о прошлом нашего героя ничего не написано.

…Ангор родился в одной из деревенек, расположенной меж живописных холмов в Толстячьей долине, по которой текла речка Жирняшка, неподалёку от дворца трёх толстяков, который был расположен подальше от городской суетни, копоти, и всяких вредных производств. Родители его, отец Беньо Антаки и мать Метью Антаки, были крестьяне. Отец был сильный и очень трудолюбивый, а вот мать была кем-то вроде цыганки. Совсем малюткой её случайно, или нарочно, оставили в деревне артисты, возвращавшиеся с какого-то дворцового праздника. Её удочерила семья Антаки. Глава семейства дал ей имя, и когда пришла пора, женил на ней своего старшего сына. Была она совсем не из этой среды, крестьянскую работу не любила, по дому всё делала кое-как, зато хорошо гадала на картах, кофейной гуще, по ладони, и тем гораздо больше приносила в семью дохода, чем с утра до вечера гнувший спину муж Беньо. На завалинке не сидела, костей никому не перемывала, была молчалива, и, казалось, кротка, но постоять за себя могла, и так язычком резануть, что мало не покажется. Совсем они были не пара, но муж её очень любил.

Сначала у них родился сын Исидор. А когда ему было около двух лет, в деревню въехала чёрная карета, запряжённая парой чёрных коней. Вид этой кареты, кстати говоря, с сиреневыми занавесками на окнах, заставлял людей прятаться в домах и дрожать. В карете разъезжал главный палач Деваки, по прозванию Ушастый. Настоящего его имени не знал никто. И вот этот господин увидел в окно кареты у колодца не успевшую, или не захотевшую скрыться женщину. Он вышел – маленький, совсем лысый, с большими и оттопыренными ушами – первый человек Деваки после толстяков, и самый страшный человек. Дивясь про себя на смелость Метью – а это была она – помог ей набрать воды, узнал её имя и где она живёт. Будущая мать Ангора была хороша: талия узкая, бровь чёрная, взгляд смелый, руки белые, не крестьянские. К вечеру в дом к Антаки вошли чёрные (то есть одетые в чёрные мундиры) гвардейцы, показали бумагу об аресте – тогда ещё хоть видимость закона соблюдалась, не то что потом, при сыночке Ангоре – и увезли Метью, оставив Беньо нянчиться с маленьким Исидором, а надо было землю пахать, кормить и семью и трёх толстых дармоедов с такими «слугами народа». Вернулась Метью через месяц. На той же карете привезли и извинились за ошибку: не виноватой она оказалась ни в чём. Как ей жилось там, она не рассказывала, стала ещё более молчаливой и какой-то совсем чужой, гордой, что ли. А через восемь месяцев родился мальчик. Она назвала его Ангор, что насторожило мужа, ведь Ангор в переводе с девакского означает «сын двух отцов». И тут же в деревню просочились слухи, что не в тюрьме их цыганка сидела, а в роскошных покоях почивала, и что отец нового сынка – главный палач страны Ушастый. Может, и так, по крайней мере в течение последующих шестнадцати лет Метью часто увозили вместе с Ангорчиком погостить во дворец. Сначала что-то объясняли, а потом просто увозили, и всё – и обращались при этом с мужем очень вежливо. Лишь однажды, когда он, не сумев совладать с ревностью, побил и жену и Ангора, те же вежливые молодцы в чёрном подъехали и отделали его в собственном доме на глазах детей так, что он месяц с постели не вставал.

Ангор рос заносчивым, наглым, и не желающим работать на земле. Поскольку лупить его было накладно, то за всё отдувался старший Исидор. Хоть родного-то сына Беньо и любил, но лупцевал нещадно, как бы за двоих, а почему? А потому что Исидор тоже был не сильно охоч до крестьянских работ. А когда он убежал из дома с труппой проезжих циркачей, Беньо всерьёз засомневался: и этот-то сынок его ли? Его это был сынок, его, но материнская бродяжья кровь в нём струилась сильнее отцовской. В шестнадцать лет Исидор был известен всей Деваке как канатоходец Тибул.

Ангор же, когда ему исполнилось шестнадцать, переехал жить во дворец. Ушастый взял его себе в помощники, то есть он стал помощником палача! А мать его не взял во дворец, пусть, мол, в деревне сидит, старушка, хотя ей не было ещё и сорока лет. Беньо же, оставшись без Исидора и с нелюбящей женой, вскоре умер. И Метью стала жить одна в своей хижине. Получая из дворца денежную помощь, она наняла работницу по хозяйству, а сама всё на картах гадала, и ничего более.

Ангор же, взятый в помощники палача, изумлял этого палача своим талантом. Ушастый был, конечно, прекрасным учителем. Он с раннего детства обучал мальчика мучить и убивать. Сначала таракашек всяких, потом мышек и птичек, а постарше стал – кошечек и собачек. Но Ангор это проделывал настолько безо всякой жалости к жертвам и часто с такой непосредственной радостью кидал котёнка в огонь, или бил щенка головой о камень, что у Ушастого несуществующие волосы на голове вставали дыбом от ужаса, смешанного с восторгом.

– Нет, это не моя заслуга, – говорил он, – это природный талант, Ангор, ты – палач от Бога!

Хотя мы-то с вами должны знать, что никаких палачей от Бога не бывает. Ведь Бог есть любовь, и он дал людям заповедь: не убивай!

– Мой сыночек, моя кровинушка, – гордился палач, хотя иногда недоумевал:

– Чегой-то он сильно рослый? Я чегой-то не такой. И уши у него чегой-то не большие и не оттопыренные, а маленькие и прижатые. То есть, он сам большой, а уши маленькие, а я-то сам маленький, а уши большие – вот в чём загвоздка – о! И ничего моего, честно говоря, кроме жестокости, я в нём не наблюдаю. Неуклюжесть какая-то, мне несвойственная. Вообще, кого-то он мне напоминает, но точно не мать, и не мужа её!

Но однажды он всё понял: как-то у дворца встретился им второй толстяк, по прозвищу Страус. Ангор к тому времени уже подрос. Долго смотрел на него Страус, долго смотрел на Страуса Ангор. Но Ушастому одного мгновения хватило взглянуть на них, стоящих рядышком, и ледяной ужас ожёг его: они были похожи, как две капли, только одна капля была постарее, но такая же большая и неуклюжая!

– Сколько тебе лет, кто твоя мать, и что ты делаешь во дворце? – три вопроса задал толстяк, и, услышав три вразумительных ответа, кивнул головой и абсолютно походкой Ангора ушёл в свои покои, а Ушастый тут же поехал в деревню к Метью, и она ему во всём созналась. Дело было вот как.

Когда Метью первый раз привезли во дворец, Страус её увидал, и, вероятно, отметил. И вот ближайшей ночью Ушастого вызвали по каким-то срочным делам, он оделся, сказал:

– Дорогая, я сейчас… – и вышел. Конечно, вызов был организован нетерпеливым Страусом, который, как только Ушастый вышел из спальни, тотчас туда и вошёл, оставив личную охрану у дверей. Минут через пятнадцать он вышел, и едва успел отойти за коридорный поворот, как вернулся Ушастый:

– Прости, дорогая, ложный вызов, – сказал он

– А разве… – начала, пробудясь от полусна «дорогая», она хотела сказать: – А разве сейчас на перине рядом со мной был не ты? – но вовремя прикусила язык. Потом, кое по каким признакам, она поняла, что минувшей ночью между двумя посещениями Ушастого, она приняла Его Величество второго толстяка, при этом почти не проснувшись. А тот, хотя и был неуклюжим, но что хотел, сделал быстро, проворно и успешно.

– Больше у меня с ним свиданий не было, – прибавила Метью, – не потому, что он не хотел, а потому, что Вы мне нравились больше, – польстила она палачу.

– Значит, так, – решил после её исповеди Ушастый, – Ангор – внешне похож на Страуса, а внутренне на меня, то есть он действительно Ангор – в переводе, сын двух отцов, и это не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле. Такое бывает, но очень редко… я где-то читал… потом вспомню. В общем, это чудо! – то есть, ну никак Ушастый не хотел отказываться от отцовства. Почему? Да потому, что его переполняло гордостью, что он некоторым образом породнился с Его Величеством, отпрыском, между прочим, одного из самых древних королевских родов!

А Страус, поняв, что Ангор его сын, хоть и незаконнорождённый, приказал освободить его от должности помощника палача – ему это было неприятно – и назначить главным церемониймейстером и танцмейстером двора. Во как! Очень Страус танцы любил. И его не волновало, что сынок был неуклюжим, как… как папа Страус. Ангор был вынужден натянуть на себя трико – брр! – и балетные туфли. Но выпросил всё же, хоть иногда, пусть редко, помогать Ушастому, уж очень ему была по сердцу палачья работа. Страус поморщился, но согласился, единственный сыночек всё-таки. Нет, вру! Был у толстяка и ещё один сын, от законной жены. Но тот давно сбежал из дома в поисках приключений, и где он был сейчас, неизвестно, да и жив ли? У двух других толстяков законных детей не было, да и незаконных… нет, у Младшого, кажется, был… но он хранил это от всех в тайне. А чей же сын был единственный наследник, по имени Тутти? Его подбросили ещё младенцем прямо на балкон к первому, самому старшему толстяку, по прозвищу Дохляк, привесив записку: «Твой сынок Тутти». То ли в насмешку подбросили, потому что Дохляку уже тогда было семьдесят лет, то ли как… Но Дохлячок очень к «сыночку» привязался, и добился – а слово первого толстяка было решающим, – что Тутти был всенародно объявлен д е й с т в и т е л ь н ы м его сыном и наследным принцем. Тутти удивительно повезло, что Ангор только догадывался, что он – сын Страуса. Если б он знал это точно, то есть что он может претендовать на престол, Тутчонка давно бы похоронили!

Итак, нескладный деревенский парень Ангор Антаки, не дотянув и до семнадцати лет, был назначен главным церемониймейстером и танцмейстером двора. А Дохляк приказал, чтоб ещё и учителем танцев наследника Тутти. Страус согласился. Может, он подумал, что Ангор как-нибудь в танце придушит наследничка, и сам таковым станет, а может, что другое подумал, не знаю. Ангор пришёл к прежнему танцмейстеру в надежде чему-то научиться. Но тот совсем от дряхлости обезножил, и почти ослеп, и не смог ему ничего показать, лишь тихо болботал что-то непонятное. Ангор разобрал только: «Раз-два-три, раз-два-три-с», и решил почему-то, что это самое главное. С тем и пришёл на свой первый бал. Танцы на балу шли заведённым порядком и без него, он только неуклюже бегал по всей зале и командовал: «Раз-два-три-с, раз-два-три-с!» Так что одна дама, известная острячка, громко сказала, наведя на него лорнет:

– Господа, это Раздватрис какой-то! – Многие рассмеялись, но не все расслышали, и тогда, улучив минутку, свободную от музыки, она крикнула, чтоб слышали все:

– Господин… э… господин Раздватрис, покажите, пожалуйста, танец па-де-де-де-труа-де. Я хотела бы его выучить!

Ангор раздумывал буквально две секунды, его не смутило, что такого танца не существует, он этого не знал, он кивнул головой, крикнул музыке подстраиваться, и начал вытворять какие-то солдафонские штуки, какие-то гимнастические упражнения. Это было мрачно, тяжело, и до того бездарно, что могло сойти за новое слово в искусстве. Закончив, он поклонился насмешливой даме, и попросил её повторить, но она быстро ретировалась за спины и смешалась с толпой. Вот с этого вечера Ангора и прозвали Раздватрисом. Но через месяц подобные танцы обязаны были танцевать все! А острячка-дама не сразу, но вскоре исчезла в застенках Ушастого.

Новый танцмейстер и церемониймейстер отличался от старого тем, что все свадьбы превратил в похороны. Не только в переносном – то есть всё было тяжело и мрачно, – но и в прямом смысле. И если первое время над его деревянной пластичностью смеялись в открытую, то очень скоро перестали, а самые умные стали орать: «Гениально!» А кто всё-таки рисковал потешаться, не в глаза, конечно, то это уже были потешки сквозь близкие слёзки, потому что успехи его на поприще палача просто поражали, и какой-нибудь хохотун, смеявшийся над ним вечером на балу, ночью лобызал его туфлю возле клеток со зверями, и платил немалые деньги, чтоб не попасть к ним, зверям, на ужин в качестве мясного блюда. Тогда Ангор ещё брал деньги.

К двадцати годам Раздватрис стал весьма богат, и построил в родной деревне дом, трёхэтажный, дорогой, но мрачный, почти без окон и с грязно-сиреневого цвета стенами. Сиреневый был любимый цвет Страуса и его. Здесь он отдыхал и развлекался один, или с гостями. Был там, например, помянутый Бонавентурой «курятник». В огромной пустой зале пол был застелен душистым сеном, и от стены к стене, на приличной высоте тянулись серебряные жёрдочки с круглыми сиденьями, на которых сидели одетые в костюмы курочек деревенские девушки, и кудахтали, будто яички несли.

В залу вбегали наряженные петухами гости Ангора, частенько среди них были и такие солидные, как генерал Бонавентура. «Петухи», кто как мог, выкапёривались перед «курами», хлопали крыльями, кукарекали, подпрыгивали, чтоб дотронуться до ножек, или ручек, в общем, вовсю покоряли куриные сердца. И когда уже в ход шли сладости и золотые монеты, курочки обычно не выдерживали, соскальзывали вниз и уединялись с петушками в специально устроенные в соседней зале гнёздышки. Иногда в роли петушка выступал и сам хозяин, которого тотчас узнавали по росту и особенной наглости, и долго с ним не препирались, что было опасно. Но и сдавались тоже не сразу, чтоб он не принял это за поддавки. А вообще каждая наседка молилась, чтоб э т о т петух её миновал.

Иногда Раздватрис зазывал в гости тех, кого считал своими недругами, а чтоб попасть в этот список, достаточно было, чтоб он только п р е д с т а в и л себе, что у кого-то по отношению к нему недружелюбные мысли. Вот этих выдуманных врагов запускал он в петушиных масках в курятник и в разгар их сладострастных танцев, врывался в костюме коршуна с резиновой палкой в руке и под игривую музычку навеки испуганного тапёра, спрятанного в укромном месте, и, как бы играя роль хищной птицы, лупцевал дорогих гостей по петушьим головам и по чему ни попадя. Причём разгорячённый и мстительный танцмейстер не разбирал никого; доставалось и курочкам, и насесты крушились – он был достаточно силён. Побитых оттаскивали слуги и кидали протрезвиться и смыть кровь в бассейн возле дома летом и внутри дома зимой и превращали их воистину в мокрых куриц и петухов. Благоразумным, прежде чем их выгонят пинком под зад, оказывал первую помощь личный врач Ангора, а недовольные остаток ночи проводили в башне пыток, филиал которой был тут же, в доме.

«Куры», которые днём трудились на сельских работах, сильно уставали, а потому некоторые теряли бдительность и засыпали на насестах. кое-кто даже падал вниз. На этих незадачливых птицах Ангор испытывал новые орудия пыток, не до смерти, конечно, так – помучает и отпустит. Но всё это он проделывал уже будучи главным палачом, то есть четвертым лицом в государстве после трёх толстяков. И тут я обязан рассказать о трагической гибели предыдущего палача, то есть Ушастого.

Дело в том, что, кроме доктора Гаспара, в Деваке был ещё один знаменитый знахарь и изобретатель – Гангнус Гнильёт Кривой. Но если рассматривать их с точки зрения нравственности, то Гаспар был умелец со знаком плюс, а кривой Гангнус со знаком минус. К примеру, доктор Гаспар изобрёл иллистричество, а Гнильёт пробирку, в которой рождались дети сами по себе, без помощи папы и мамы, то есть он как бы отменил семью, что ужасно безнравственно. Также этот полусумасшедший сочинял всякие машины для мучений и уничтожения людей. Я назвал его полусумасшедшим потому, что он такое изобретал, а полностью сумасшедшими были, конечно, те, кто такое заказывал! И вот, может быть, по заказу Ушастого, который стал сентиментален к старости, Гнильёт придумал машину для лёгкой смертной казни, впоследствии её назвали в его честь – гнильётина. В этой машине сверху на шею лежащей внизу жертвы падал остро наточенный широкий топор, и легко, точно, мгновенно отделял голову от туловища.

Казнимый и вскрикнуть не успевал, как голова скатывалась в специальную корзину. Ушастый балдел! Ведь он по слабости телосложения не мог рубить головы здоровенным топором, не то что молодой и сильный Ангор, не мог – а хотелось! «А тут надо не топор держать, а лишь кнопочку нажать!» – пропел впервые сочинённые в жизни стихи Ушастый и бросился целовать изобретателя. «Надо поставить эту штуку на площади, где теперь арена. Хватит кровавых звериных вакханалий! Надо, чтоб всё было цивилизованно! Мы не в Середневековье живём!»

Перед тем, как показать работу машины толстякам, решили испытать её в узком кругу. Гангнус привёз её в башню пыток. Присутствовали: он, Ушастый, Ангор и ещё один подсобный рабочий – деревенский парень с вечными соплями и открытым ртом.

Он был соседом Метью, Ангор знал его с младенчества и сюда он попал по его протекции.

Итак, положили вниз чучело человека, Гнильёт, или, кажется, сам Ушастый нажал на показанную Гнильётом кнопку, нож упал вниз и чучелиная голова брякнулась в корзинку. Всё! Чисто, быстро, аккуратно, цивильно, Ушастый в восторге! И вообще он любил всякие новшества и острые ощущения, а потому, хлебнув отдохновина, решил сунуть в гнильётину собственную лысину. «Вот только кнопочку нажимать не надо, – весело пошутил он, – встань вот так и никого не подпускай», – и он поставил сопливого парня спиной к панели, на которой пупырилась эта самая «кнопочка-запускалочка», как ласково назвал её Ушастый. И надо же, чтоб именно в это время Гангнусу приспичило, как он выражался «отдать долг природе», то есть избавить свой организм от ненужного груза, вы понимаете о чём я? Он поскорее выбежал, чтоб успеть этот груз донести, а поскольку Ушастому не терпелось, он и лёг прямо под топор, как полагается, лицом вниз. И вывернув голову, скосил на него глаз, и подмигнул топору и блаженно всем улыбнулся.

– Как упоительно сознавать, – начал он, – что на самом деле я в совершенной… – не успел он произнести «безопасности», как топор, сорвавшись точно собака с цепи, бесшумно и бешено полетел вниз, прямо на шею Ушастого, и блаженно улыбающаяся его голова шмякнулась в корзину. Как?! Что?! Почему?! Сон? Нет! – жестокая реальность. И всё очень просто.

Парень, которого поставили спиной к панели с кнопкой, пропуская выбегающего в сортир изобретателя, придвинулся к ней совсем близко. Ушастый лёг, голову пристроил как надо, по-другому и невозможно было – и начал что-то говорить. Счёт шёл на мгновенья… если не в эту секунду, то больше никогда! Вот, вот сейчас он договорит и встанет! Ангор резко подошёл к парню, и, глядя ему в глаза своим страшным взглядом, схватил его клешнями за плечи и с силой вжал спиною в кнопку. Надо ж было наверняка! И в одно касанье с падающим топором, скошенным глазом увидя отлетевшую голову:

– А-А! – закричал Ангор – и отскочил как мог подалее. – Гвардейцы, сюда, он убил моего отца!

Когда вбежали два чёрных гвардейца и начальник караула – личная охрана Ушастого, а за ними подоспел и недодавший долг природе Гангнус, Ангор уже сидел на полу и выл, обхватив голову руками:

– О мой отец! О, мой л ю б и м ы й отец! – то есть он как бы находился в таком горе, что нехотя выдавал страшную тайну своего рождения. А парень стоял, как приклеенный, спиной к панели, его едва от неё оторвали и вынесли из комнаты, как бревно. Он не понимал, что произошло, и в тюрьме, каждый раз вспоминая, как смотрел на него Ангор, по-новой сходил с ума. Ещё бы! Многие приговорённые умирали от этого взгляда ещё до казни!

Вечером этого дня Раздватрис поехал в деревню к матери.

– Сегодня сын твоей соседки убил Ушастого, – объявил он с порога. Но Метью и не дрогнула.

– То-то соседка Люм сегодня так громко выла, – сказала она, раскладывая карты. – Наверное, его растерзают звери?

– Сначала я буду его пытать. – Ангор подсел к столу и сделал паузу. – Я не понимаю, мама!… Убит мой отец, мой настоящий отец, не так ли? А ты так спокойна…

А Метью ещё днём обо всём узнала от соседки. Та просила её о помощи. Говорила, что не верит, что сынок виноват. А Метью слушала и думала, что убил, конечно, не сынок Люм, куда ему, – убил, наверняка Ангорчик, который давно метит в главные палачи. Но, вообще, известие о смерти Ушастого она действительно перенесла спокойно. «А я ведь его любила. Да, сердце-то у меня не сказать, чтобы жалостливое!»

– Или, всё же он мне не отец? – нервно вопросил Ангор. – Тогда кто, кто мой отец? Или я должен поверить этой глупой легенде о двух отцах? Или, может, трёх?

Метью влепила сыну пощёчину. Помолчали. Никто ни перед кем не извинился.

– Первое, – сказала Метью, снова берясь за карты. – Я понимаю твоё беспокойство. Убить отца и убить НЕ отца – разные вещи. И не надо смотреть на меня таким взглядом! – вдруг сорвалась она в крик. – Иди им девакских девок пугай! А то я так гляну, забудешь как зовут! Это первое. – прибавила она спокойно. – А второе: ты претендуешь на роль главного палача, а имеешь право претендовать на кое-что поболее.

И мать, не вдаваясь в подробности, поведала сыну о Страусе.

– Понял теперь, на что ты можешь претендовать?

– На трон! – сказал, плотоядно облизнувшись, Ангор, и аж задрожал!

– А сегодняшнее происшествие, – она имела в виду убийство Ушастого, – просто ошибка. Ты должен убирать лишь тех, кто на пути к твоему ОСУЩЕСТВЛЕНИЮ, – произнесла она где-то слышанное недеревенское слово, – к твоей мечте, – должен убирать твоих прямых соперников. Это…

– Наследник Тутти, – пробормотал Ангор и забегал по зале. – О, сколько раз он был у меня в руках! Но сейчас надо осторожно. – Он остановился и глаза его заблестели.

– А знаешь, мать, я усядусь на девакском троне один. И никаких жирных свиней рядом! А сегодняшняя кровь не ошибка. Это путь! Я соединю… – он не договорил и выскочил в дверь.

Да, не каждый день узнаёшь, что в твоих жилах течёт королевская кровь! Ночью Ангор в своём деревенском доме так нахлестался отдохновина, что по дороге во дворец («сам не знаю, зачем туда попёрся ночью – ха-ха!») выпал из кареты прямо в канаву, а кучер даже не заметил – хорош был и кучер! Чёрные гвардейцы обыскались своего будущего начальника, а какие-то припозднившиеся гуляки опередили их, вытащили, не дали грязной жижей захлебнуться – ох, не позавидуешь их дальнейшей судьбе! А про то, как Раздватрис валялся в канаве, местный трубадур Высоц, вскорости трагически погибший, смешную песенку сочинил, и её распевали шёпотом самые отъявленные смельчаки.

Через два дня Ангор был назначен главным палачом, а значит, в двадцать два года он стал самым значительным лицом страны, после трёх толстяков, конечно. С танцевальных должностей его не гнали, а он и не спешил уходить, по молодости хотелось быть всем и везде. Он и к наследнику Тутти заходил, хотя тому исполнилось одиннадцать лет, и он не желал заниматься танцульками. Ангор не спорил, и в отведённые для занятий часы разрешал ему играть с огромными ходящими, дерущимися, ругающимися и плюющимися куклами изобретателя Гангнуса. А сам сидел, глядел на него немигающими глазами и придумывал план его ликвидации.

– Почему я, королевский сын, должен уступить трон какому-то балконному подкидышу, сыну, может быть, какой-нибудь поварихи?! – негодовал он, забывая, что у него самого мать – подброшенная цыганка. – А ещё ходят слухи, что и у Младшого есть сынок, какой-то лучник! Но кто это?! Не казнить же с бухты-барахты весь полк!

…После раннего завтрака на траве всё это то ли вспоминалось, то ли снилось распластавшемуся на каретной лавке теперь уже бывшему танцору и палачу. Заботливый карлик укрыл его тёплым пледом. Но длинные ноги на сиденье не влезли, и стояли, непокрытые, на полу. Для них пришлось пожертвовать своим одеяльцем, а самому остаться так. Пупс хлебнул отдохновина из фляжки, и, почувствовав в теле теплоту, загасил фонарь и с удовольствием растянулся на лавке напротив.

«Нет, – сладко подумал он, – иногда хорошо быть маленьким!»

– Вот отрублю голову, станешь ещё меньше, – вдруг явственно произнёс Ангор.

Карлик замер. «Неужели я стал думать вслух?!»

– Я восхищаюсь тобой, Ангор! – на всякий случай промурлыкал он. Прислушался. Вроде спит.

Тогда он тихо поёрзал, представив себя без головы.

«Да, с ним не расслабишься», – подумал он, и тут же захрапел так, как будто храпело двое: вдыхал басом, оглушительно, великан, а выдыхал тоненько, жалостно, уже карлик. А за сиреневыми шторами кареты вовсю поднималось над Девакой доброе оранжевое солнце.


Глава седьмая Бегство Раздватриса. Смерть героя | Ключ разумения | Глава девятая Кто такие толстяки и что произошло на площади