home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


Глава IX

АЛОНСО АРАГОНСКИЙ. БРАК ПО ЛЮБВИ

Как это ни странно, но именно кардинал Асканио Сфорца, когда-то устроивший первый брак Лукреции со своим племянником, а теперь преданный душой и телом неаполитанскому королю, представил Алонсо окружению во время церемонии помолвки 20 июня 1498 года в Ватикане.

В первых числах июля принц Арагонский в сопровождении тридцати всадников, в одежде с ватиканской символикой, подъезжает к Риму по Аппиевой дороге, в древности носившей название Regina viarum («королева дорог»), поскольку была вымощена плитами, вырубленными из застывшей лавы в Альбанских горах. Проходя по ней в Италию и обратно, французы повредили ее, и от этой дороги осталось только название, так сильно она была разбита. Аппиева дорога, утопавшая в жарком мареве и пыли, была вся запружена господскими паланкинами, мулами, готовыми рухнуть под тяжестью тюков с тканями или мешков с зерном. По дороге грохотали тележки с наваленными на них глыбами мрамора, только что добытого на соседних холмах. Поэтому эскорт жениха, движущийся строго по расписанию, сталкивался с большими трудностями, прокладывая себе дорогу. Тоска молодого герцога Бишелье усиливалась с каждым шагом, приближавшим его судьбу. Он был сыном Альфонсо II, и поэтому его семейство продавало его папе.

Когда они проезжали мимо гробницы Цецилия Метелла, воздвигнутой в I веке нашей эры, его наставник Брандолини указал ему на фриз с черепами быков — животных, символизирующих Борджа. Показались развалины цирка Максенция и ворота Либитины, откуда когда-то рабы выносили мертвецов; эти руины напоминали о жестоких играх древности, на смену которым пришли другие игры.

По мере того как продвигались вперед его носилки, молодой человек наблюдал, как следом за развалинами языческого Рима возникали первые признаки христианства, к примеру маленькая церковь «Domine quo vadis», показавшаяся слева. Вскоре, когда среди высоких приморских сосен возникли Капуанские ворота (сегодня — ворота Сан-Себастья-но), красноватые в лучах заходящего солнца неаполитанцы вздохнули с надеждой. Дальше им пришлось двигаться по лабиринту узких кривых улочек, по изрытым площадям, заваленным мусором. Внезапно перед ними возникли Термы Каракаллы с их циклопическими стенами, затем кавалькада достигла центра города, и перед ними справа открылся Колизей, а слева их ждало удручающее зрелище — Палатинский холм, а на нем — строения эпохи Империи, превратившиеся в руины. На Форуме возвышались всего лишь четыре колонны и, среди бесчисленных обломков, Константинова Арка.

Арагонская свита переезжает через деревянный мост, перекинувшийся через грязные воды Тибра, и двигается вдоль замка Святого Ангела. За поворотом на соседнюю улочку путешественники увидели дворец Санта-Мария-ин-Портику, освещенный факелами. Сегодня вечером здесь ничто не напоминало о том великолепии, с каким пять лет назад здесь был встречен Джованни Сфорца. В честь молодого супруга не устраивали никаких торжеств, однако отсутствие церемоний его отнюдь не раздражало.

Алонсо, который был на год моложе Лукреции, побаивался встречи с ней. Каково же было его изумление, когда перед ним предстала молодая женщина, наделенная невыразимым очарованием, somma bellezza e somma bonita, откинувшаяся на шелковые подушки и оживленно беседовавшая с молодыми римлянками. Пышные складки ее платья, сжатые с двух сторон, топорщились, и казалось, будто она выглядывает из раковины, а ее длинные волосы золотились, как спелая пшеница. В мягких интонациях ее голоса еще слышалась детская непосредственность, да, она еще сохранилась, несмотря на все несчастья.

Когда Лукреция увидела своего будущего мужа, она, по словам очевидцев, влюбилась в него с первого взгляда. От волнения она потеряла дар речи. Ее щеки залились румянцем, глаза наполнились слезами, и она бросилась в объятия принца Арагонского.

Рот маленький, коралловые губы

Прекраснее, чем сам коралл.

Лукреция умела целовать чудесно

И нежно укусить, не сделав больно.

Маленькие зубки белее, чем фарфор,

А между ними — изящный язычок.

Он звуки издавал приятно и сердечно

При пении и беседе мелодичной.

Так писал о Лукреции Октавиан де Сен-Желе.

Начиная с этого дня тень Перотто исчезла, и впервые в жизни Лукреция была благодарна отцу, политика которого наконец-то совпала с ее желаниями.

Современники Алонсо единодушны: они считают его «самым прекрасным юношей, какого только было можно встретить в Риме, который был способен тронуть сердце любой женщины». Однако особенно всех поразило его необыкновенное сходство с Лукрецией. Гоффредо Борджа сочинил стихотворение, в котором прославлялась их зарождающаяся страсть:

Посмотрите на мир, окружающий вас,

Сколько радостей в нем, и творец им — Любовь.

Небеса и моря любят, любит земля,

Равно как и звезда, что встает до зари.

Погляди: вот смеется и сияет она,

Обнимает любимого, от любви чуть жива1.

Жених и невеста, занятые исключительно друг другом, более чем равнодушно приняли свадебные подарки: вазы, кувшины для воды из литого серебра, арабских кобыл, выращенных лучшими конюхами Мантуи, охотничьих ястребов, соколов в колпачках из шелка, привязанных золотым шнурком, два гобелена из Фландрии, ковровую скатерть, отделанную кожей, канделябры и т. д. Вероятно, из-за волнений, вызванных гибелью Перотто, было решено совершить бракосочетание в узком кругу 21 июня в Ватикане.

В этот день Лукреция появляется в платье из камбрейского полотна с широкими рукавами, украшенном отделкой из темно-красного атласа. Пояс, расшитый жемчугом, стягивал блио[16] из белого шелка, отороченное черным бархатом. Драгоценная диадема сверкала на ее золотых волосах. Алонсо гордо выступал в костюме, в котором сочетались два цвета — желтый и красный. Это были цвета города Неаполя. Обряд совершали кардиналы Хуан Борджа Младший, Хуан Лопес и Асканио Сфорца. Получив благословение, Алонсо невольно коснулся плеча своей супруги, сказав ей: «Col suo permesso carissima Lucrecia». Этот жест, почтительный и ласковый, заставил просиять дочь папы и растрогал присутствующих, увидевших в нем обещание счастья для новоявленной герцогини Бишелье.

В семье Борджа праздник, даже в узком кругу, всегда был пышным. Начало торжества нарушила стычка между приближенными Чезаре и Санчи: они оспаривали друг у друга первенство и ссорились столь ожесточенно, что двум епископам досталось по тумаку. В конце концов даже папа остался один, его бросили слуги, которые с мечами в руках ввязались в схватку. Приезд Чезаре утихомирил всех, поскольку ни у кого не возникло желания испытать на себе его гнев.

Начались развлечения, сначала в апартаментах Борджа, где легкие занавеси с папскими гербами рассеивали свет, игравший на ажурных венецианских бокалах, на эмалевых блюдах, поддерживаемых сатирами, на изящных вазах, заполненных фруктами, на пирамидах из цветного сахара. Розовые и золотые блики оживляли лица пирующих. Александру VI подавали блюда два кардинала, выполняющие обязанности мажордомов, и Санча, наливавшая ему напитки. Когда вновь воцарилось спокойствие, он велел начинать танцы. Лукреция в полной тишине исполнила танец вместе со своей золовкой. Потом музыканты взялись за свои инструменты, и Лукреция смогла станцевать с первым мужчиной, которого она полюбила. Затем вышел вперед Чезаре, одетый в костюм единорога. Известно, что это животное является символом чистоты и верности… Гости, наряженные в костюмы животных, начали представлять сцены охоты и танцевать браиль[17]. Папа римский веселился, как юноша, игры и шалости продолжались до весьма позднего часа.

На этот раз новобрачные не должны были подвергаться процедуре признания свидетелями того, что «супруг соединился с супругой», и, если приближенные и сопроводили их до дворца, никто из них там не задержался. Только маленькая негритянка помогла Лукреции снять диадему и витые браслеты, раздела ее, искупала, надушила и наконец облачила в сорочку из белого льна.

И вот супруги вдвоем в этот час. Глаза Лукреции блестят, как звезды на ясном небе, изящно очерченные губы ждут счастья. Сплетаются их тела и соединяются души, восторг и умиротворение венчают эту ночь.

На следующий день во дворце Бельведер труппа актеров, прибывших из Неаполя, играет «Сон Полифила» в интерпретации Франческо Колонна. Эта весьма свободная трактовка была заказана Санчей в честь Лукреции. Трогательная сказка, в которой нимфа Полия, чтобы обрести покой, дает обет Диане, однако находит радость только в любви к Полифилу. Потерявшись в лесной чаще, юноша в отчаянии ищет ее и приходит во дворец королевы Элевтериды, и та, желая вознаградить его за верность, отдает ему Полию. Пройдя через все испытания, герои наконец обретают покой и счастье.

Без сомнения, Алонсо и его супруга души не чают друг в друге, как сообщает об этом посол Мантуи в письме к Франческо Гонзага: «Очарованная его предупредительностью и красотой, донна Лукреция питает к своему мужу настоящую страсть». Давно уже не видели в Риме такой гармоничной пары, их взгляды, их улыбки вызывают у людей умиление.


Менее чем через месяц после свадьбы Чезаре с согласия отца, как то было предусмотрено, предстал в своей пурпурной мантии перед консисторией и попросил разрешения вернуться в мирское звание, ссылаясь на то, что не имеет призвания к монашеской жизни, к коей его принудили. Годом ранее папа уже однажды писал Карлу VIII о предполагаемом отказе сына от кардинальского сана, что позволило бы ему жениться или на вдове Ферранте I, или на донне Санче, хоть та и была уже замужем за его братом. Санудо сообщает об этом в своих «Diarii»[18]: «Гоффредо, будучи моложе своей жены (ему шестнадцать лет), не вступал с ней в супружеские отношения, он еще не мужчина, и вот уже несколько месяцев как донна Санча отдалась Чезаре». Бурхард установит истину: Гоффредо действительно был мужем Санчи, равно как и она действительно была любовницей своего деверя.

Чезаре сменил платье, но не нрав, тем не менее Александр VI решил просить для сына руки Карлотты, дочери Федерико I Неаполитанского. «Если бы, — замечает Томази, — кардинал Валенсии мог ступить на землю этого королевства, имея жену королевской крови и Тарентское княжество, которое он просил в приданое, а также получая войска с помощью Церкви, вассалом которой являлось это княжество, он мог бы без труда избавиться от короля, не располагавшего достаточными силами, стесненного в деньгах и не слишком уверенного в преданности своих подданных, чьи симпатии не всегда были на стороне арагонцев». Король Федерико быстро понял, что единственной целью этого брака было его свержение. Если в частных беседах он заявлял: «Я не хочу отдавать мою дочь священнику, сыну священника», то, давая ответ папе, он не мог позволить себе выразиться так же определенно. Нужно было выиграть время, чтобы отбить охоту у Борджа. Поэтому он заявил, что, прежде чем давать обещания, он желал бы выслушать совет своих родственников — испанских государей. Что касается предполагаемой невесты, то она, воспитанная при дворе Анны Бретанской, совершенно откровенно заявила, что не желает, чтобы «ее звали синьора кардинальша». Все сложилось так, что, как пишет посол Венеции в Риме, «свадьба кардинала и дочери короля Федерико развеялась как дым».

Лукреция и Алонсо стали первыми жертвами разочарования Чезаре, который обвинил зятя в своем поражении. Всем было известно, что если Алонсо дали Лукрецию в жены, то только потому, что взамен Чезаре была негласно обещана Карлотта. Ярость честолюбца еще усиливалась от ревности, которую он питал к молодому принцу, сумевшему очаровать его сестру.

Отвергнутый арагонцами, Чезаре обратился к их соперникам, французам. Людовик XII только что вступил на трон, и ему нужна была поддержка Александра VI в одном деле, где приятное сочеталось с полезным — получить герцогство Бретанское и его владелицу, королеву Анну, вдову Карла VIII, гораздо более соблазнительную, чем его собственная жена. Однако расторжение брака могло состояться только с разрешения римского первосвященника. Чтобы добиться своей цели, Людовик XII пообещал Чезаре жену королевской крови, пожаловал ему титул герцога Валентинуа и даровал ему графство Диуа в Дофинэ, синьорию Иссуден и ежегодный доход в 20 тысяч ливров. Одержимый своими амбициями и желанием изгнать из памяти неаполитанское фиаско, сын папы употребил все свои усилия и все свое влияние, чтобы уговорить отца. Последний, всегда оставаясь испанцем, не испытывал никакого желания покровительствовать королю Франции, однако, поскольку теперь сын управлял им, папа подчинился, поручив ему передать Людовику XII буллу, дающую королю разрешение жениться на Анне Бретанской.

В Риме только и говорили что об отъезде Чезаре, который бесконечно откладывался из-за появившейся на его лице сыпи — следствии «французской болезни», подхваченной им в 1495 году в Неаполе. Наконец 1 октября новоиспеченный двадцатитрехлетний герцог Валентинуа в костюме из белого дамаста, в отороченном золотом плаще из черного бархата и берете с плюмажем, скрывающим его тонзуру, распрощался со своей семьей. Герой дня верхом на гнедой лошади, выращенной в конюшнях Гонзага, выехал из Ватикана в сопровождении свиты из тридцати дворян, а также пажей, шутов, музыкантов; за ними следовали двенадцать телег с вещами и более сотни мулов. Галеры, присланные Людовиком XII, снялись с якоря в Чивитавеккья, чтобы отвезти к королю Франции его нового «кузена», «сына Бога», как называли его тогда остряки. Столько лет ущемлялись права старшего сына Борджа, и теперь настало время реванша и мести.


Благодаря Лукреции и Алонсо, а также отсутствию Чезаре Ватикан наполнился радостью. Его Святейшество, общаясь с юной парой, вновь почувствовал себя молодым. Неподалеку от Остии он организовал для них травлю косули и охоту на оленя. В лесах, в окружении доезжачих и своры собак, музыканты исполняли охотничьи песни. Устраивались трапезы, в которых принимали участие Санча, Гоффредо и еще несколько кардиналов. Впервые в жизни Лукреция в кругу семьи чувствовала себя спокойно. В ее любви к герцогу Бишелье была доля материнской нежности и стремление защитить его. Он был воспитан при неаполитанском дворе своей матерью, донной Тушией, женщиной необыкновенной, получил воспитание и военное, и светское. Его научили жить, вести беседу, шутить, быть уважительным с другими людьми, галантно вести себя. Теперь в Риме в его дивной супруге воплотились все его юношеские надежды. Испанская пылкость в сочетании с неаполитанским очарованием породили страсть, проявления которой совсем не походили на лихие выходки героев Боккаччо. Лукреция, до сих пор весьма рассеянно внимавшая пылким признаниям поклонников, обнаружила, что сердце ее бьется сильнее, когда она видит любимого, слышит его шаги или звук его веселого и ласкового голоса.

И разве могла она остаться безучастной к такому непривычному поведению мужчины, почтительному и нежному! Платон говорил, что «в поцелуе душа взлетает к губам, чтобы покинуть тело». Блаженство, в котором жила Лукреция, радовало не только ее близких. Отныне она отдавала свою душевную щедрость беднякам Рима, которые, вместо того чтобы направлять свои прошения владыке Ватикана, взяли привычку нести их его дочери, ставшей посредницей между ними и папой. Счастье полностью поглотило ее, теперь она с меньшим рвением соблюдала религиозные обряды, но испанские прелаты не упрекали ее за это, утверждая, что по поведению Лукреции видно, что совесть ее чиста.

9 февраля 1499 года, будучи беременной и находясь в доме кардинала Лопеса, где собралась римская молодежь, Лукреция побежала по винограднику, споткнулась и упала, увлекая за собой одну из своих подруг, та свалилась ей на спину. Лукреция потеряла сознание. Ее привезли во дворец, и «в 9 часов вечера она потеряла ребенка — мальчика или девочку, неизвестно», — сообщает Каттанео. Выкидыш огорчил Александра VI, но уже два месяца спустя герцог и герцогиня Бишелье снова подарили ему надежду на рождение младенца.

Лукреция, в ту пору пользовавшаяся безмерной милостью отца, вела себя, как государыня Вечного города. В Санта-Мария-ин-Портику Алонсо и его супруга принимали гостей в окружении шутов, без присутствия которых, если верить тому, что позднее напишет кардинал де Берни, не обходилось ни одно празднество: «Умеющие придать своим остротам глубокий смысл, серьезные, а иногда печальные, они знают, что сильных мира сего следует скорее развлекать, чем почитать; по мнению этих остряков, один лишь Бог достаточно весел для того, чтобы без устали слушать нескончаемые восхваления». Среди гостей Санта-Мария-ин-Портику самыми частыми были кардиналы Медичи, Фарнезе, Риарио, Орсини, Чезарини, а также прославленные проповедники: братья Мариано де Дженаццано, Эгидий из Витербо, Аурелио и Рафаэлло Брандолини из ордена августинцев, были и гуманисты, такие, как Ингирами, Марсо и Сабеллино, или поэт Серафино д'Аквила, прославившийся после исполнения песни «Прощай, моя любовь», которую Жоскен Депре сочинил в Риме годом раньше. Юстоло из Сполето и ученики Помпония Лета сохранили воспоминание о своем учителе. Фаусто Эванджелисто одинаково мастерски сочинял как хвалебные речи, так и сатиры. Альдо Мануций недавно представил последние книги, которые он напечатал в Венеции, — произведения Вергилия и Петрарки. У Лукреции бывал также Микеланджело — архитектор, восхищавшийся античными памятниками и получивший прозвище «il cronaca» (антиквар), сам он построил множество храмов по всей Италии.

В 1499 году Александр VI поручил Браманте расписать гербами Борджа базилику Сан-Джованни-ин-Латерано. Пятидесятилетний художник вновь обрел молодость, общаясь с Алонсо и Лукрецией, приходившими иногда посмотреть, как он работает. В том же году Копернику была предложена кафедра астрономии в Сапьенце, в только что отстроенном здании, где должен был разместиться своего рода университет, задуманный по образцу академий Древней Греции, где чередовались аудитории, крытые галереи для прогулок и портики. Известно, что герцог и герцогиня Бишелье и кардинал Фарнезе были среди первых слушателей вступительного курса лекций польского ученого, который позднее посвятит брату Джулии свой труд «De Revolutionibus Orbium»[19].

Однако этот просвет вскоре закрыли тучи. 23 мая 1499 года гонец герцога Валентинуа, некий Гарсия, во весь опор примчался в Ватикан и тут же рухнул от изнеможения. Его беседа с папой длилась семь часов. Пятью днями раньше в Шиноне Чезаре женился на Шарлотте. Последняя, фрейлина королевы Анны, «весьма приятного нрава, красивая, из старинного рода, сестра короля Наварры, дочь Алена д'Альбре, герцога Гиеньского». После чего гонец зачитывает письмо своего господина, написанное по-испански, в котором Чезаре утверждал, что «сломал восемь копий, тогда как Людовик XII — всего четыре». Однако при французском дворе о тех же событиях рассказывали по-иному. В частности, Робер де ла Марк писал: «Сын папы попросил у одного аптекаря подходящие для такого случая пилюли, но по ошибке или по злому умыслу ему дали слабительное, что привело герцога в расстройство на всю ночь, в течение которой он беспрестанно ходил в уединенное место». Впрочем, Чезаре задержался при дворе Людовика XII. 31 июля он был в Лионе, а 16 октября — в Милане. Что касается оставшейся во Франции Шарлотты, то она будет хранить верность своему вечно отсутствующему мужу2. В Риме устроили в честь этого союза фейерверк как раз перед дворцами Лукреции и кардиналов. Верный Бурхард, не разделявший всеобщего восторга, отмечает: «На самом деле это огромное бесчестье, позор для Его Святейшества и престола Святого Петра».

Официальные торжества на самом деле свидетельствовали прежде всего об изменении политики Ватикана, которая по-прежнему тревожит Арагонскую династию. Лукреция отдает себе отчет в том, что, несмотря на любовь, которую питает к ней отец, ей угрожает опасность. Новый король Франции, как и его предшественник Карл VIII, только что заявил о претензиях на Неаполитанское королевство, добавив к ним собственные претензии на Милан под предлогом, что его бабушка была урожденной Висконти и что Лодовико Моро — узурпатор.

Что касается Чезаре, то амбиции его выросли, он велел звать себя «Чезаре Французским» и присоединить лилии к быку Борджа на своем гербе. Предположения о союзе с Людовиком XII, как оказалось, подтверждались. Александр VI, несмотря на свою озабоченность, демонстрирует нейтралитет и уверяет дочь в том, что французский государь зарится только на Миланское герцогство и что, пока он жив, никто не тронет Неаполь. Но его дети далеко не простофили и знают, что отец просто выжидает.

Санча получает тому подтверждение, когда отправляется в Ватикан защищать Гоффредо, серьезно раненного дозорным на мосту Святого Ангела. «Еще немного, и герцога Скуиллаче пришлось бы искать в Тибре», — горячится она, обмениваясь с папой «язвительными словами, не делающими чести ни одному из собеседников». Она возлагает на него ответственность за это нападение — прямое следствие враждебности по отношению к Арагонской династии.

В свою очередь герцог Бишелье чувствует себя все более и более нежелательной фигурой. Ставший его другом кардинал Асканио, раздраженный поведением главы Церкви, поспешно одобряющего деспотические замыслы Чезаре, убеждает его в том, что Борджа ненавидят Арагонскую династию гораздо больше, чем семью Сфорца. Зная герцога Валентинуа с рождения, он не питает никаких иллюзий относительно его нрава и его возможных действий. Из чувства дружбы к мужу Лукреции он предостерегает его: сын папы римского никогда не простит оскорбление, нанесенное ему королем Федерико, который отказал ему в руке Карлотты, он будет мстить своему зятю, как только тот окажется в его власти.

Тогда вице-канцлер предлагает молодому принцу отправиться вместе с ним в Дженаццано, имение семьи Колонна, расположенное в Сабинских горах. Однако Алонсо не осмеливается заговорить об этом со своей супругой из страха, что она предупредит Его Святейшество, и отказывается сопровождать кардинала Сфорца. Тем не менее, чувствуя все нарастающую враждебность окружающих и зная о том, какими приемами пользуется его тесть и до какой степени он находится под влиянием Чезаре, 2 августа Алонсо покидает Рим верхом, как это сделал его предшественник Джованни. Римские лучники тщетно преследуют принца. В последующие дни он неоднократно умоляет свою жену присоединиться к нему, однако все его послания перехватывает Александр VI3.

Фактически оказавшаяся узницей в собственном дворце, Лукреция только и делает, что плачет. Признавая за мужем правоту в его отношении к понтифику, она умоляет папу позволить ей уехать из Рима, чтобы вернуть принца Арагонского. Столкнувшись с такой настойчивостью, Александр VI находит только один выход: наделить дочь политическими полномочиями. Он объявляет ее правительницей Сполето и обращается к тамошним властям с посланием, которое можно прочесть в муниципальном архиве Сполето: «Мы доверили нашей дорогой дочери во Христе, благородной даме Лукреции Борджа, герцогине Бишелье, ради блага и мирного управления этими городами взять под свою опеку замок и распоряжаться нашими городами Сполето и Фолиньо, равно как и подчиненными им графством и округом. Мы обязываем вас, под страхом нашего гнева, повиноваться указанной герцогине Лукреции, вашей правительнице, как нам самим, и выполнять ее распоряжения ревностно и прилежно». Перед Лукрецией встает непростая задача. Эти две крепости имеют особое стратегическое значение. К тому же жители Сполето, столицы Умбрии, беспрестанно, хотя и не слишком решительно, делают попытки обрести независимость: беспокойные и тщеславные, они как раз в тот момент пытались разрешить конфликт с городом Терни из-за местечка Чези.

То, что Лукреция обладает качествами, необходимыми, чтобы взять на себя такую ответственность, покажет выбор Александра VL Однако папа предаст интересы дочери, так как под влиянием Чезаре он вступает в альянс с королем Франции, чьи войска, начиная с июня, сосредоточены в Гренобле и готовятся к наступлению. Вследствие этого Гоффредо и Лукреция, связанные браками с неаполитанской династией, оказываются в трагическом положении: выбор папы вынуждает их отказаться от помощи своим родственникам и противостоять отправке войск неаполитанского короля на помощь Милану, его союзнику.

Дочь Александра VI, уезжая из Рима 8 августа 1499 года, на шестом месяце беременности, не может даже вообразить себе эту двойную игру, доставившую впоследствии такое наслаждение Макиавелли. Вместе со своим братом Гоффредо она покидает Санта-Мария-ин-Портику и едет попрощаться с отцом, который ждет их на балконе Ватиканского дворца. Не спускаясь с седла, брат и сестра приподнимают свои широкополые шляпы в знак почтения, «так что белокурые локоны герцогини и медно-рыжие волосы молодого принца сверкают в лучах солнца», — сообщает свидетель. Понтифик трижды благословляет их, и кортеж трогается. Капитан палатинской гвардии и несколько прелатов сопровождают их до ворот Салары в соответствии с церемониалом, соблюдающимся при отъезде государей.

Оказавшись за чертой города, Лукреция спускается на землю и устраивается на носилках, на удобном ложе, застланном мягкой тканью, с матрацем из атласа, затканного цветами, и двумя подушками из белого шелка. Целое стадо мулов тащит на четырех повозках ее имущество — «все это во имя чести и славы Святого престола», — замечает Бурхард. Священнослужители, лучники, Фабио Орсини, ставший ее родственником благодаря браку с Иеронимой Борджа, сопровождают ее. Всех изнуряет летняя жара. Похоже, довольна одна лишь Лукреция, с каждым оборотом колеса все больше отдаляющаяся от Рима и приближающаяся к своему мужу. Поэт Джованни Маррадес Ламбронио так описывает это путешествие:

По дороге в Сполето, раскаленной от зноя,

Под солнцем августа неспешно ехала верхом

Госпожа Лукреция с блистательной свитой

Из множества духовных лиц и дворян.

Ее прекрасные рыжеватые волосы необычайной густоты

Чуть притеняли блеск ее полузакрытых глаз.

Усталый сенатор молча ехал

Рядом с герцогиней и младшим сыном Ваноццы.

Мрачные священники мечтали о прохладе залов Ватикана…

Остановка в Терни, на родине Тацита, позволяет путешественникам насладиться прохладой залов средневекового дворца Мадзанколи. Не доезжая нескольких километров до Сполето, в замке Поркариа Лукреция и ее свита переодеваются в парадные одежды для торжественного въезда в город. И вот уже четыреста воинов приветствуют их от имени города. В сопровождении своих всадников герцогиня де Бишелье верхом, под расшитым золотом балдахином, поддерживаемым четырьмя герольдами, въезжает в город. Под приветствия толпы она едет вдоль рядов знамен и стягов, любуется триумфальными арками, слушает приветственные речи и въезжает в крепость.

Испанка по рождению, Лукреция наконец-таки прибыла в эту великолепную госса[20], в свое время восстановленную другим испанцем, кардиналом Альваресом Карильо де Альборносом. На следующий день приоры приходят засвидетельствовать ей свое почтение, она передает им процитированное выше послание, в котором папа облекал ее властью. Александр VI приказывает, чтобы каждый месяц до 31 января город выделял «1260 флоринов для сиятельной дамы Лукреции».

Сразу же по приезде она просматривает прошения, выслушивает жалобы, велит создать за счет муниципалитета подразделение конной стражи, выполняющей охранные функции в области, и поручает Антонио дельи Умильоли да Гуальдо, секретарю хранителя городской печати Кристофоро Пиччино, рассматривать споры между частными лицами. Несколько декретов с ее подписью и пометкой «in arce Spoleti»[21] свидетельствуют о ее суровости. Она имела свою особенную манеру заставлять слушать и повиноваться. Ей даже удалось добиться от Сполето и Терни трехмесячного перемирия, чтобы можно было вести переговоры.

9 сентября Лукреция с изумлением видит из своего окна кавалькаду, украшенную цветами Арагонской династии. Немного позже под звук флейт, труб и тамбуринов Алонсо в сопровождении Пиньятелли, бывшего фаворита короля Ферранте, въезжает в город. Улыбка его супруги и ее первые слова полны нежности. Радость Лукреции передается ее приближенным: правительница уступает место влюбленной женщине. В этом великолепном замке, словно орлиное гнездо, вознесшемся над городом и плодородными равнинами Умбрии, орошаемыми Тибром и Клитуммом, они слышат стихи поэтов, которые со времен Вергилия часто посещали эти места, видят след похода Ганнибала, остатки культа античных богов, предаются воспоминаниям о Теодорихе и просто наслаждаются запахом тимьяна, который ветер приносит с холмов Монтелуко. Они не торопятся слиться друг с другом. Природа вокруг только усиливает их возбуждение, оно повсюду, в пейзаже и запахе листьев, укрывших землю.

Вдали от Ватикана они пытаются создать свой мир. Александр VI любит дочь, но тем не менее поддерживает теперь все честолюбивые замыслы Чезаре, который хочет выкроить себе королевство в Италии. Во Франции, благодаря женитьбе, ему оказывали, вероятно, большие почести, но также осыпали и насмешками. Парижские студенты сыграли сатирическую комедию, настолько его позорящую, что Людовику XII пришлось послать графа Линьи, чтобы он положил конец этому безобразию.

Теперь Чезаре Французский начинает понимать, что французский монарх не даст ему никакого владения, тем более нечего надеяться на родственников жены, обремененных многочисленным потомством. Испытывая горечь, он окончательно укрепляется в своем убеждении: он станет королем или исчезнет. «Aut Caesar aut nihil»[22] отныне станет его девизом, который он велит выгравировать на своей парадной шпаге.

С этих пор Александр VI без конца обманывает Лукрецию, усыпляя ее пустыми обещаниями. Пусть Алонсо сделает счастливой свою жену, а в остальном он должен подчиниться воле папы. Чтобы привязать к себе зятя, он 4 сентября издает буллу, согласно которой супружеской паре передаются город Непи и подчиненные ему территории. Этот укрепленный город действительно принадлежит Церкви. Кардинал Асканио Сфорца, провозглашенный его регентом, в 1495 году передал его Святому престолу, и поэтому понтифик смог 25 сентября принять герцога и герцогиню Бишелье в Непи, словно в его политике все было по-прежнему. Казалось бы, ничто теперь не препятствует возвращению его зятя в Санта-Мария-ин-Портику. Так что шесть дней спустя, когда он возвращается в Ватикан, он даже не утруждается предупредить дочь и зятя о прибытии Людовика XII и Чезаре в Милан: эти двое вскоре въедут в город, оставленный Лодовико Моро, который скрылся в Тироле.

Многие государи, такие, как Франческо Мантуанский и Эркуле Феррарский, которые в один прекрасный день стали родственниками Лукреции, приняли сторону победителей, надеясь таким образом спасти свои государства от гибельного иноземного нашествия. В Неаполе капитуляция Милана погрузила Федерико в необычайную тревогу. Он дошел до того, что обещал папе призвать на помощь турок, если тот не защитит его от французов. На что последний ответил цветисто и уклончиво, стараясь скрыть свою связь с Людовиком XII. Север он обнадеживал, а юг обманывал несбыточными мечтами. Лукреция, Альфонсо и Гоффредо возвратились в Рим 14 октября и попали в атмосферу двусмысленности, достойную византийского двора. Александр VI отправил им навстречу придворных мимов, жонглеров и шутов. Супруги вновь переступили порог Санта-Мария-ин-Портику, полные дурных предчувствий, которые мгновенно развеялись благодаря отеческой заботе папы и возвращению Санчи.


В ночь с 31 октября на 1 ноября Лукреция родила мальчика, которого назовут Родриго в честь деда. Искренняя радость Александра VI была столь велика, что он в ту же ночь официально известил всех послов.

11 ноября, в день крестин, зал аудиенций во дворце Санта-Мария-ин-Портику был затянут тканями, цвета которых точно соответствовали цветам Арагонской династии и семьи Борджа; покои были убраны с роскошью, достойной удовлетворить самые притязательные вкусы святого отца. «Когда находишься в этих великолепных гостиных, — писал Бурхард, — кажется, что ты в раю». Лукреция, еще слишком слабая, чтобы встать с постели, возлежала на своей кровати, опираясь на две подушки из красного атласа, расшитого золотом, так что ее светлая головка казалась букетом из колосьев на маковом поле.

Крестины должны были проходить в Сикстинской капелле, украшенной 24 портретами первых пап, которых обессмертил Боттичелли, а также фресками Перуджино, Пинтуриккьо, Синьорелли и Гирландайо.

Сильный запах мира, ладана и корицы плавал в воздухе, а хор Сикстинской капеллы пел, восхваляя Родриго «Las cantigas» Альфонсо Мудрого4. Шестнадцать кардиналов, в том числе Оливио Карафа, возглавили процессию. Послы Франции, Англии, Венеции, Неаполя, Савойи, Флорентийской республики и Сиены, служащие дворца и ватиканские гвардейцы заняли места, отведенные им по протоколу.

Хуан Сервильон, доблестный испанский капитан, друг Алонсо, нес под балдахином новорожденного, завернутого в неаполитанский шарф. По правую руку от него шел правитель Рима, по левую — посол императора Максимилиана Австрийского, короля римлян. Дойдя до порога капеллы, Сервильон передал Родриго на руки Франческо Борджа, архиепископу Козенцы, а тот направился к большой золоченой чаше («Золота на ней осталось совсем мало», — отмечает Бурхард, обнаруживший также дыру в алтарном покрове), помещенной между могилой Сикста IV и алтарем. Кардинал Карафа в сопровождении двух крестных — киприота Лодовико Подокатеро, епископа Капаччо, и Джамбаттиста Феррари, епископа Модены, погрузили в воду младенца. После церемонии Паоло Орсини взял символический шарф, обернул им ребенка и передал его матери. Так Александр VI продемонстрировал свое дружеское отношение к этому влиятельному семейству. Однако плач ребенка, испуганного громом барабанов, показался присутствующим дурным предзнаменованием.

После крестин Лукреция приняла у себя сорок дам из благородных семей, пришедших с поздравлениями и подарками. Эдикт Сикста IV запрещал дарить по случаю таинства крещения мирские ценности, такие, как золотая посуда или украшения, однако никто больше не придерживался этого запрета, и кардиналы преподнесли молодой матери две серебряные бонбоньерки, каждая из которых содержала вместо драже по 1200 дукатов. В последующие дни в комнате роженицы всегда были посетители. Лукреция должна была постоянно улыбаться, отвечать на вопросы и блистать остроумием под одобрительными взглядами своего отца, с удовольствием демонстрировавшего свою любовь к новому Борджа.

В этот момент и прибыл Чезаре со своим верным Джованни Марадесом; герцог Валентинуа за двое суток проделал путь от Модены до Рима, преодолев около 400 километров. В течение трех дней, прежде чем присоединиться в Болонье к людям Людовика XII, он обсуждал с отцом военную кампанию в Романье. Ему хватило времени, чтобы удостовериться в счастье Лукреции. Отныне герцог Валентинуа стал ненавидеть Арагонскую династию пуще прежнего. Ему невыносимо было вспоминать о том, что им пренебрегла Карлотта, да и король Федерико. Алонсо стал препятствием в завоевании Неаполитанского королевства для Людовика XII. В этой ситуации поддержка отца была для Чезаре необходима, поэтому невозможно было допустить, чтобы папа римский, плененный нежным и ласковым отношением к нему герцога и герцогини Бишелье, нарушил его планы. Лукреция, прекрасно знавшая о коварстве и властолюбии своего брата, поделилась своими тревогами с Сервильоном, однако, зная характер Чезаре, она не осмелилась заговорить об этом со своим супругом. Не этими ли страхами можно объяснить то, что она очень долго не могла поправиться после родов? Лишь в пятницу 29 ноября 1499 года она, опираясь на руку одного из епископов, отправилась пешком в собор Святого Петра, чтобы присутствовать на благодарственном молебне и провести вечер у папы.

Век близился к концу. А в следующем, по предсказаниям одного астролога, всех ожидали несчастья. Желая их предотвратить, верховный пастырь решил поручить дочери провести церемонию встречи юбилейного года, ознаменованной паломничеством по всем соборам города. Христиане со всей Европы, среди которых был и Мартин Лютер, уже направились в Рим. 22 декабря, в четвертое воскресенье Рождественского поста, на улицах города глашатаи верхом на мулах под звуки труб объявили о наступлении нового года, огласив сначала по-латыни, затем по-итальянски папскую буллу. В канун Рождества прошла церемония открытия святых врат. Кардиналы собрались в так называемых покоях Попугая5 (одна такая птица «с человеческим голосом» жила там в середине XV века), каждый держал восковую свечу весом в три фунта. Папа прибыл в тиаре и занял место на sedia gestatoria[23]. Кортеж тронулся и остановился возле часовни Вероники, где предводитель каменщиков вручил Александру VI серебряный молоток, символизирующий папскую власть, определенную святым Иоанном в Новом Завете следующим образом: «Он откроет, и никто не закроет, он закроет, и никто не откроет». Бурхард помог наместнику Христа встать на колени и пройти под поперечной балкой, на которой можно было прочесть: «Здесь находится жилище Господа и врата на небо». Городские колокола и большой колокол Капитолия звонили в полную силу. Прелаты и священники, перед которыми несли распятие, прошествовали за Александром VI и приняли участие в церковной службе. Лукреция, Алонсо, Санча, Гоффредо, равно как и именитые римляне, сопровождали их.

В тот же день дочь и зять главы Церкви торжественно открыли виа Алессандрина — улицу между замком Святого Ангела и площадью Святого Петра, проложенную по приказу папы за восемь месяцев, чтобы отныне паломники могли свободно подойти к святыням. В своей булле Esti Universis он даровал привилегии тем, «кто построит свои дома так, чтобы видом своим они украшали город». На пошлину, взимаемую с куртизанок, вымостили камнем новую улицу. Пришлось снести беспорядочные постройки, башни, террасы, галереи, громоздившиеся вдоль кривых улочек, где собирались «женщины, которым достаточно было бросить камень, чтобы ранить и обратить в бегство лучших солдат Его Святейшества». В IX веке эта улица называлась Борго Нуово, однако сто лет спустя Муссолини построил на ее месте отводной канал.

Утром на Рождество, которое по традиции считалось в Риме первым днем нового года, герцогиня Бишелье руководила празднованием юбилейной даты. Народу было так много, что казалось, будто «весь огромный мир собрался в городе». Лукреция, закутанная в небесно-голубой бархатный плащ, подбитый горностаем, села верхом на белого иноходца в сбруе с серебряными гвоздиками, в сопровождении Алонсо и одной придворной дамы покинула Ватикан. Перед ней ехал капитан гвардии Родриго Борджа Ланкол, занявший место Хуана Сервильона — последний двумя днями ранее получил удар кинжалом за то, что попросил у Чезаре отпуск, чтобы повидать жену и детей в Неаполе и Орсо Орсини. С лоджии замка Святого Ангела Александр VI наблюдал кавалькаду и раздавал благословения. Красота молодой четы Бишелье очаровала римлян всех возрастов, и в их адрес раздавались радостные возгласы.

Чтобы заслужить отпущение всех грехов, Лукреция и ее супруг еще через день посетили Санта-Мария-Маджоре, где на потолке в кессонах красовались гербы Борджа, отделанные первым прибывшим из Америки золотом.

На следующий день они верхом направились в Сан-Клементе, в сердце средневекового Рима, после чего поехали в Сан-Джованни-ин-Латерано.

В этих юбилейных торжествах было много и светского, и церковного. Двести тысяч христиан, прибывших из Скандинавии, Германии или Англии, хлынули в Новый Вавилон. Многие из них, не найдя места для ночлега, устраивались в святых местах или окрестных развалинах. Проститутки, сутенеры, воры были тут как тут. В районе между Монтефьясконе и Витербо сам посол Франции стал жертвой воров. «Все время, — пишет Санудо, — здесь находят убитых, по четыре-пять каждую ночь, даже епископов». О папском правосудии свидетельствовали трупы, висевшие на зубцах башен замка Святого Ангела, и зловоние от них шло такое, что люди обходили стороной мост Святого Ангела.

Многие паломники жаловались, и один из них, с Рейна, рассказывал: «Мы — добрые христиане, и когда мы видим, какой образ жизни ведут в Риме прелаты и знатные люди, то начинаем опасаться, что не только потеряем веру, но даже станем эпикурейцами и начнем сомневаться в бессмертии души».

Что касается Чезаре, то он ничего не ждал от этих церемоний. Будучи прагматиком, он верил только в собственные победы. Пока что его достижения не соответствовали его честолюбивым планам.

Став сильнее благодаря поддержке Людовика XII и 16 тысяч хорошо обученных и хорошо вооруженных воинов, имевших в своем распоряжении знаменитые французские пушки, герцог Валентинуа прибыл под стены Имолы, жители которой сдались 27 ноября, но сама крепость капитулировала только 13 декабря. В Форли, самом могущественном городе после Милана, перед ним оказалась цитадель, защищаемая «высокой и красивой женщиной, с кожей нежнее собольего меха», однако с твердым характером, закаленным целым рядом пережитых ею драм: смерть ее брата Джанга-маццо, герцога Миланского, доведенного до самоубийства или убитого Лодовико Моро, убийство первого мужа Джироламо Риарио, сына Сикста IV, смерть второго супруга Джакомо Фео, пронзенного алебардой и приконченного двумя священниками. Она отомстила, уничтожив пятьдесят восемь человек, связанных с убийцами. Своим подданным, которые угрожали казнить ее детей, если она не отречется от власти, она, задрав юбки до самого пупка, прокричала: «Посмотрите, смогу сделать других!»

Несмотря на свои силы, значительно превосходящие силы противника, Чезаре протоптался у стен крепости три недели, и лишь 12 января цитадель Форли пала, а Катарина Сфорца стала его пленницей. Победитель подверг ее всевозможным унижениям и изнасиловал. Потом он направился в Пезаро, откуда Джованни Сфорца, первый муж Лукреции, поспешно бежал. Чезаре практически достиг своей цели, когда получил от Тривульцио требование срочно вернуть одолженные ему войска, так как необходимо изгнать Лодовико Сфорца, возвратившегося в Милан с австро-швейцарской армией. После того как замысел его остался нереализованным, герцог Валентинуа утешил себя тем, что его прежние победы заставили трепетать правителей нескольких церковных государств и что столь могущественные властители, как герцог Эркуле д'Эсте или маркиз Мантуанский, стремятся к союзу с ним. Ведь маркиз даже попросил Чезаре — чтобы заручиться его расположением — стать крестным отцом его сына. Герцог Валентинуа, которому льстит, что наконец-то его признали и стали с ним считаться, отправляет ему следующее учтивое послание:

Сиятельный синьор, коего я почитаю как родного брата. Из ваших писем мы с превеликой радостью узнали о счастливом и желанном рождении вашего сиятельного сына, и мы восприняли эту новость, как если бы речь шла о рождении нашего собственного ребенка. Поскольку мы питаем глубокое и братское благоволение к процветанию и счастью этого чада, мы охотно даем согласие стать ему крестным отцом и поручаем младенца тому из ваших советников, кого пожелает выбрать Ваша Светлость, держать у купели вместо нас.

Пусть Ваша Милость не сочтет неуместным, если мы попросим вас поздравить от нашего имени вашу сиятельную супругу, которая, смеем надеяться, рождением сына положит начало многочисленному потомству, призванному увековечить славу столь именитых родителей.

Чезаре Борджа Французский, герцог Валентинуа, главнокомандующий святой римской церкви6.

Тем не менее «кузен короля Франции» знает, что, как пишет Бальтазар Грасиан, «люди всегда стремятся к крайностям, будь то аплодисменты или проклятия», и что привлечь союзников или просто благожелателей можно, лишь демонстрируя силу. Для него наступило время поражать воображение и скрупулезно продумывать грандиозную мизансцену своего возвращения в Рим, которое должно превратиться в апофеоз, достойный триумфальных шествий полководцев Римской империи.

Поздним вечером в среду 26 февраля час Чезаре действительно пробил. Все кардиналы, их свиты, послы, городские судьи и муниципальные чиновники, служащие курии detectis capitibus (с обнаженными головами) ждут его у городских ворот. Лукреция, Гоффредо и Алонсо пересекают мост Мульвий и идут более семи километров за город ожидать его прибытия. Внезапно около одиннадцати часов в свете факелов появляется авангард процессии. Вслед за крытыми повозками появляются вестники — один в цветах Франции, другой с гербами Борджа. За ними следует тысяча человек в походной форме, далее — сотня оруженосцев личной гвардии герцога Валентинуа, на груди каждого нашиты серебряные буквы, составляющие имя их господина. За ними движется кавалерия. Наконец появляется Чезаре, одетый в простое платье из черного бархата, украшенное только цепью ордена Святого Михаила, напоминающего о его титуле французского принца. Пятьдесят дворян сопровождают его и замыкают шествие. У ворот Пополо Чезаре Борджа останавливается и обнажает голову перед прелатами.

Принц Скуиллаче и герцог Бишелье — протокол не позволяет Лукреции находиться рядом с братом и с супругом — становятся во главе процессии, которая входит на Корсо. Несмотря на поздний час, толпы римлян заполняют улицы. Кортеж с трудом продвигается вперед. В замке Святого Ангела, на башне, недавно выстроенной Александром VI, где развеваются его знамена, гарнизон отдает честь сыну папы залпом из двухсот пушек, грохот смешивается со звоном колоколов, а кавалькада тем временем выезжает на виа Алессандрина. Его Святейшество, в окружении кардиналов Хуана Борджа и Джулиано Чезарини, ожидает в своей лоджии приезда сына. В сопровождении брата и зятя триумфатор приближается и целует ноги Александру VI, который, забыв обо всех обычаях, в порыве чувств прижимает его к сердцу. Бурхард, к своему большому удивлению, слышит, что они говорят по-испански. Успех полный и блистательный. Народ, как и ораторы, живет одними лишь зрелищами. Уже начинают забываться мрачные слухи, ходившие после смерти герцога Гандийского.

На следующий день Чезаре Борджа, не желавший останавливаться ни перед чем, организовал торжества в честь своего триумфа, к великому возмущению паломников, прибывших отметить юбилейный год. Колесницы двинулись с площади Навоне на площадь Святого Петра, чтобы проехать перед папой. На первой представляли переход через Рубикон (по мотивам фрески, написанной Мантеньей в Мантуе), на последней актер изображал увенчанного лаврами Императора в окружении ликторов. Понтифик нашел зрелище столь прекрасным, что пожелал увидеть его еще раз. Его лихорадочное возбуждение не ускользнуло от взора Лукреции, чьи опасения подтвердились всего месяц спустя, когда папа вручил Чезаре золотую розу, провозгласив его гонфалоньером Церкви. Новоизбранный произнес тогда сакраментальную фразу: «Я, Чезаре Борджа Французский, клянусь оставаться верным подданным Святого римского престола, никогда не поднимать руку на вашу персону, пресвятой отец, и ни на кого после вас, чтобы убить вас или покалечить, и никогда не разглашать ваших тайн, даже если бы они были направлены против меня». Распространялось ли его уважение на тех членов семьи, что были связаны с арагонцами? Чезаре взял на себя труд напомнить им слова, произнесенные другим Цезарем вечером 10 января 49 года до н. э., прежде чем перейти Рубикон: «Если я не перейду эту реку, это замешательство обернется для меня горем, если я перейду ее — горе всему роду человеческому».

Лукреция знала, как дорого заплатил герцог Гандийский за то, что занимал первое место в сердце папы. С тех пор как у Александра VI больше не было любовницы, его дочь взяла на себя заботы о его здоровье и пеклась о нем. Сильный в былые времена характер понтифика слабел, как и его физические силы. Он был подвержен частым обморокам и страдал своего рода нервным расстройством, выражавшимся в резких переходах от слез к смеху, и эта смена настроения была выгодна для ее амбициозного брата.

Задетый тем, что сестра теперь была особенно любима отцом, и ревнуя ее к сыну Родриго, к мужу, ставшему досадной помехой его планам, к ее двору, полному друзей, поэтов и художников, к дружбе своего зятя с семьей Колонна, не скрывавших своих симпатий к арагонцам и настроенных против французов, — Чезаре решил положить всему этому конец. Ему оставалось найти повод, чтобы заронить сомнения в душу папы, указывая на то, как независимо ведет себя Алонсо.

Беатриче Арагонская дала ему такую возможность. Внебрачная дочь короля Ферранте и вдова Матеуша, короля Венгрии, тщеславная и жаждущая остаться королевой, вышла замуж за его преемника Ладислава, скрыв от него свое бесплодие. Вскоре новый монарх, обнаружив неладное, попросил Рим аннулировать брак, чему Неаполитанский и Испанский дворы, встав на сторону Беатриче, попытались помешать. Тщетно. Александр VI, подстрекаемый Чезаре, в апреле объявил о разводе. Тем самым он задел чувства супруга Лукреции, который в данном деле не мог не встать на сторону своей тетки и во весь голос заявил, что его тесть принял это решение под давлением своего сына с одной стороны и Людовика XII — с другой.

Смелый и прямодушный Алонсо в данных обстоятельствах показал, что никогда не будет послушным орудием в руках Борджа, даже если на него падет их немилость. Именно тогда в голове Чезаре начинает зарождаться мысль о том, как отделаться от зятя. Если бы он исчез, для Чезаре это было бы выгодно вдвойне: был бы устранен сторонник и агент неаполитанцев, а сестре можно было бы подыскать третьего супруга, более уживчивого и сговорчивого. Лукреция догадывалась об этих происках, однако хотела сохранить любовь отца.

Сумасбродства Санчи также не упрощали задачи, стоящей перед дочерью Александра VI. Враждебность принцессы по отношению к Валентинуа стала общеизвестной. Молодые бароны и кардиналы отныне пользовались ее милостями, доставшимися в наследство от бывшего кардинала Валенсии.

Тревога Лукреции, Алонсо и Санчи усилилась, когда они узнали, что Милан был отвоеван французами и что их враг Лодовико Моро бежал. Захваченный в плен и отправленный в Лош Людовиком XII, Моро вынужден был оставаться там вплоть до самой смерти в 1508 году. Успех позволил королю Франции оказать действенную поддержку Чезаре, а тот вскорости обнаружил, что благодаря юбилею казна Ватикана полна. Десятина на военные расходы, коей папа облагал весь христианский мир, дабы не позволить туркам захватить Пелопоннес, представляла для герцога Валентинуа весьма ценный козырь. Однако свойственная ему скрытность вынуждала его показать себя в самом выгодном свете. Так, во время боя быков, происходившего за базиликой Святого Петра, он в простом камзоле сошел на арену и короткой шпагой в пять приемов уложил пять быков насмерть, убив последнего одним ударом эспадрона выпадом и отрезав ему голову на глазах у беснующейся толпы. «Весь Рим восхищался этим подвигом», — сообщает Капелло, посол Венеции. Весь Рим, за исключением Лукреции, у которой это мрачное представление лишь усилило недомогание и тревогу. Теперь, когда Милан захвачен и руки у французского короля развязаны, не отправится ли он, как Карл VIII, завоевывать Неаполь и изгонять из него семью Алонсо?

29 июня произошла катастрофа, судя по всему, сильно потрясшая папу и его окружение. Один астролог посоветовал Александру VI быть особенно внимательным в течение святого 1500 года, так как он мог оказаться для него роковым. В тот июньский день после вечерни на Рим обрушился страшный ураган с градом. Каминная труба рухнула на крышу Ватикана, пробила два этажа и задавила трех человек. Внизу находился зал аудиенций, где понтифик беседовал с Хуаном Борджа, архиепископом Капуи и своим приближенным Гаспаро, занявшим место Перотто. Здесь потолок тоже просел, увлекая за собой балдахин, рухнувший на папу. Его уже считали погибшим. Лукреция и Алонсо, услышавшие грохот обвала и крики, прибежали в сопровождении охраны. Пробираясь по лестнице, заваленной обломками, посреди туч пыли, вырванных ветром окон, рухнувших балок, кусков стенной кладки, им удалось добраться до того места, где лежал окровавленный Александр VI. Его камерарий, архиепископ Капуанский и слуги, вооружившись лопатами, пытались его высвободить. Когда им наконец удалось вызволить его из-под обломков, он был жив, но без сознания. Весть об этом, разумеется, мгновенно разнеслась по всему Риму, напугав одних, обрадовав других — всех тех, кто желал либо краха планов Чезаре, либо падения дома Борджа, либо триумфа Арагонской династии.

Прибыв к изголовью раненого, герцог Валентинуа отдал приказ звонить в колокола, чтобы известить всех о том, что святой отец жив, и в целях предосторожности велел охране закрыть двери и внимательно осмотреть замок Святого Ангела.

К величайшей досаде Чезаре, первое, о чем заговорил Александр VI, едва придя в сознание, это о том, здесь ли Лукреция. Теперь она вместе с Санчей и Алонсо постоянно находилась у постели больного и не покидала Ватикана.

Оратор Феррары, нанеся визит главе Церкви, констатировал, что тот чувствует себя чудесно, ничто не способно пошатнуть его здоровье. Посла Венеции, пришедшего следом, папа также уверил, что его состояние вполне удовлетворительно. Наконец, чтобы отблагодарить Богоматерь, чье заступничество представлялось ему очевидным, он велел отслужить 5 июля мессу в ее честь.

Теперь Чезаре выжидал. Постоянное присутствие этого арагонского трио казалось ему дурным предзнаменованием, страх, который он испытал 29 июня, еще не прошел, его личная власть еще не имела крепкого фундамента, а могущество зависело от жизни его отца. Паоло Капелло напомнил ему об этом, произнеся жестокие слова: «Без папы ваши притязания улетучились бы в два счета» — предостережение, которое подчеркивало шаткость его положения и которое служило еще одним доказательством тому, что его недавние завоевания в Романье могли обратиться в дым; один лишь Людовик XII мог поддержать его территориальные притязания. Более чем когда-либо необходимо было положить конец родственным связям Александра VI с арагонцами.

Участь Алонсо была решена.


Глава VIII БЕРЕМЕННАЯ ДЕВСТВЕННИЦА | Лукреция Борджа | Глава X НЕСЧАСТНЕЙШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН







Loading...