home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Николай Раевский

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Один из самых популярных военачальников Отечественной войны 1812 года родился 14 сентября 1771 года в Санкт-Петербурге. Н.Н. Раевский происходил из дворян, будучи внучатым племянником всесильного екатерининского фаворита светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического, что, естественно, благосклонно отразилось на его офицерской карьере. Потемкинская длань осеняла его жизненный путь вплоть до появления на престоле Павла I. Дальше пришлось полагаться только на собственные дарования и доблесть.

Дедом по отцу будущего героя Отечественной войны 1812 года был бригадир петровской армии, участник битвы под Полтавой. Отец Н.С. Раевский, полковник Азовского пехотного полка, умер в 30 лет от ран в Яссах в начале Первой турецкой Екатерининской войны, когда сыну не было еще и года. Матерью – Е.Н. Самойлова, старшая из племянниц светлейшего князя Тавриды.

Старший брат Николая Николаевича – Александр, подполковник Нижегородского драгунского полка, был убит в 20 лет в декабре 1790 года при штурме Измаила. А.В. Суворов-Рымникский называл его «храбрым».

Николай Раевский воспитывался в семье деда по матери сановитого сенатора Н.Б. Самойлова, человека состоятельного и ценимого императрицей Екатериной II Великой. Одно время он занимал пост генерал-прокурора. Дед, заботясь о будущем воспитанника, дал ему хорошее домашнее образование. Тот питал особый интерес к сведениям, относящимся к могуществу и воинской славе Отечества. У екатерининского сановника с внуком на долгие годы сложились самые доверительные отношения, о чем свидетельствует их переписка друг с другом.

В трехлетнем возрасте мальчик по протекции, вполне в духе Екатерининской эпохи, начал военную службу, будучи зачислен в привилегированный лейб-гвардии Семеновский полк сразу сержантом. Полковое начальство сразу же «отправило» сержанта Николая Раевского в долгосрочный отпуск для получения «законченной образованности» под личную ответственность деда, члена Правительствующего сената.

На действительную службу из отпуска 15-летний Раевский «вступил» в 1786 году, будучи произведен в первый чин пехотного офицера прапорщика. Перед ним, благодаря высокому покровительству, открывалась, как считали тогда многие, блестящая карьера.

Есть малоизвестный факт: Г.А. Потемкин, человек редких государственных способностей, действительно по-отечески относился к своему внучатому племяннику. Вне всякого сомнения, он хотел видеть в нем боевого офицера, познавшего поле брани. Начинающему путь в офицерстве Раевскому он составил «своеручные наставления». Текст их до нашего времени не сохранился, но известно, что Николай Николаевич, уже боевой генерал, воспроизводил для окружающих потемкинские наставления по памяти:

«…Чтобы с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали бы положенного, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю как детей…»

«Строго взыскивать, если солдаты будут подвержены претерпению нужды от того, что худо одеты и обуты…»

«Объявить, что во всех случаях противу неприятеля – исполнять повеления в точности и действовать мужественно, подавая собою пример подчиненным…»

Боевое крещение молодой офицер получил уже через год, в ходе Второй Екатерининской турецкой войны 1787–1791 годов. Он участвует в блокаде и взятии Аккермана, в «окружении» и боях под крепостью Бендеры, стоящей на Днестре. В той войне ему довелось командовать казачьим полком. Его дальний родственник светлейший князь Тавриды наказал Николая Раевского «употреблять в службу как простого казака, а потом уже по чину поручика гвардии».

Благодаря протекции президента Военной коллегии генерал-фельдмаршала Г.А. Потемкина, светлейшего князя Тавриды, Николай Раевский в офицерских чинах рос на удивление всем быстро. В январе 1792 года, всего в двадцать лет, он уже полковник, получив производство в личном приказе императрицы Екатерины II. Удачливые армейские служаки такой чин получали к концу своей почти пожизненной службы, да и то далеко не всегда.

Во время Польской кампании 1792 года полковник Николай Раевский отличается в сражениях при селении Городище и при местечке Дарагосты. За Городищенское дело он получает свой первый орден – Святого Георгия 4-й степени. За отличие у Дарагосты представляется к награждению Золотым оружием – шпагой с надписью «За храбрость».

В начале 1793 года Николай Раевский посылается в Могилев для разоружения польского гарнизона. За успешное выполнение этого поручения он жалуется вторым орденом – Святого Владимира 4-й степени. К этому времени военные действия закончились, и по договору между Россией и Пруссией произошел второй раздел Речи Посполитой.

В июле 1794 года ему вверяется командование Нижегородским драгунским полком, одним из самых прославленных полков в войнах России на Кавказе. Думается, что именно в этот период своей жизни он «открыл» в себе командирские наклонности, которые в будущем будут отмечены эполетами генерала от кавалерии.

Перед тем как появиться на Кавказской пограничной линии, полковник Николай Раевский в столице сыграл свадьбу. Его избранницей стала Софья Алексеевна Константинова, внучка Михайлы Ломоносова. Вместе они и приехали на Кавказ, в степную крепость Георгиевск, больше напоминавшую казачью станицу, где стоял полк. Семейная жизнь супругов была счастлива и детьми, и взаимопониманием. Детей же у них было шестеро: сыновья Николай (самый старший) и Александр, дочери – Екатерина, Елена, Софья и Мария.

…С нижегородскими драгунами полковник Раевский участвует в 1796 году в Персидском походе генерал-аншефа Валериана Зубова. На исходе марта он во главе своего полка, проделав большой переход по начинавшей зеленеть степи, прибыл в город-крепость Моздок, где воедино собирался экспедиционный корпус. После переправы через реку Терек войска вступили в пределы Дагестана.

Нижегородцы участвовали в «покорении» Дербентского ханства и взятии его столицы – древнего города-крепости Дербента, основанного еще в 438 году и на протяжении многих столетий называвшегося Золотыми воротами Кавказа. Под Дербентом драгунам – конным солдатам пришлось сойти с коней. Им довелось в пешем строю вести огневой бой с ханскими воинами.

После взятия Дербентской крепости экспедиционные войска вошли в Северный Азербайджан. На его землях существовало несколько ханств, бывших вассалами персидского шаха. За рекой Аракс находился Южный Азербайджан, входивший территориально в собственно Персию. После перехода реки Самур русские войска начинают занимать ханства: Шемахинское, Кубинское, Бакинское, Карабагское и Гянджинское.

Штандарт Нижегородского драгунского полка не раз служил для того, чтобы перед ним и Кораном местные жители приносили присягу на верность Российской империи. Полковник Николай Раевский не раз принимал от местных беков и кадий (судий) заверения в покорности и верности российской императрице Екатерине II. При нем муллы приводили к присяге жителей больших и малых селений.

Казалось, что Персидский поход станет для Николая Раевского хорошей ступенькой для карьерного роста. Он был на хорошем счету у начальства и сослуживцев. Его нижегородские драгуны имели немало «отличий», часто заслуживая похвалу от генерал-аншефа Валериана Зубова.

Когда экспедиционный корпус, сосредоточившись перед Араксом, уже изготовился перешагнуть эту черту и войти в Южный Азербайджан (там уже ходили по дорогам дозорные партии платовских казаков), из Санкт-Петербурга в середине декабря 1796 года прибыл специальный курьер. Он привез известие о смерти Екатерины II и воцарении ее сына Павла I. Новый монарх повелел прекратить Персидский поход (война с шахом за Кавказом не входила в его внешнеполитические планы), а экспедиционным войскам вернуться за Терек.

Генерал-аншеф Зубов, приведя войска к присяге новому самодержцу, отдал распоряжение возвращаться в Отечество. Нижегородский драгунский полк из походного лагеря на берегах Куры уходил одним из последних. Его командиру полковнику Раевскому удалось обеспечить должный порядок на обратном пути полка в Георгиевскую крепость. Обратный путь за Терек нижегородцы проделали «безрадостно». А.П. Ермолов, командовавший артиллерийской батареей, вспоминал, что «полки возвращались в Россию поодиночке, каждый сам по себе».

Смерть императрицы Екатерины II перечеркнула карьеру многим из числа генералитета и старших армейских офицеров. Воцарившийся ее внук Павел I Петрович одним росчерком пера отставлял от службы десятки людей военных, в чем-то провинившихся перед ним. Или не пожелавших принять его «пруссачество» для русской армии. Хотя, как известно, многих из «опальных людей» он вновь возвращал «в службу».

Но последнее обстоятельство не коснулось лично Н.Н. Раевского: в мае 1797 года он был «исключен со службы» приказом монарха. Поводом для «высочайшего повеления» стал неразборчивый донос на командира кавалерийского полка, только-только возвратившегося из Персидского похода. Такого навета для подозрительного по натуре императора Павла I оказалось вполне достаточно, чтобы изгнать примерного командира нижегородских драгун из армейских рядов.

При сдаче Нижегородского драгунского полка Раевскому пришлось столкнуться с большими финансовыми трудностями. Полковая казна была пуста, «конский инвентарь» поизносился. Бывшему командиру нижегородцев пришлось просить у любимого дяди значительную сумму денег, чтобы выйти из затруднительного положения.

…В марте 1801 года, после убийства Павла I, на престол взошел любимый внук Екатерины Великой Александр I Павлович, который вернул на военную и государственную службы многих опальных людей. Был возвращен в армию и Раевский, который был пожалован чином генерал-майора. Этот чин по справедливости давался ему за прежние боевые заслуги.

Однако прослужил он тогда всего несколько месяцев, уйдя в декабре того же 1801 года в отставку по семейным обстоятельствам. Однако связи с армейской средой им не терялись: Николай Николаевич понимал, что придет время военное и ему снова придется вернуться в строй. Так оно и случилось, но через долгих пять с лишним лет. Тогда, когда император французский стал грозить войной его Отечеству. «Всеподданнейший» рапорт с просьбой возвратить его на службу был подан, когда пришло известие, что Наполеон завладел и Берлином.

Возвращение на действительную службу генерал-майора Н.Н. Раевского состоялось в апреле 1807 года. Он успел «захватить концовку» Русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов, командуя егерской бригадой в армейском авангарде П.И. Багратиона. Отличиться же ему довелось в двух больших сражениях с наполеоновской армией – под Гейльсбергом и Фридландом, в ряде других боевых столкновений.

Раевский успешно откомандовал егерской бригадой в армейском авангарде князя П.И. Багратиона. За отличие в боях под Гейльсбергом 28 и 29 мая был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени.

Под Фридландом его егерской бригаде довелось отличиться тем, что она сумела прикрыть отход главных армейских сил. Позиция егерей несколько раз переходила из рук в руки, причем генерал-майор Раевский «первый вошел в бой и последний из него вышел. В это гибельное сражение он сам несколько раз вел на штыки вверенные ему войска и не прежде отступал, как тогда только, когда не оставалось уже ни малейшей надежды на успех».

Так писал о Николае Раевском, блиставшем на поле брани под Фридландом, М.Ф. Орлов, участник этого сражения в чине корнета-кавалергарда, в своем мемуарном труде «Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма». За кампанию 1807 года командир егерской бригады получил орден Святой Анны высшей, 1-й степени. После Тильзитского мира он определяется в Главную квартиру русской армии по квартирмейстерской части.

…Затем Раевский стал участником последней войны России со Швецией 1808–1809 годов. Воевать пришлось на земле Финляндии, командуя отрядами различной численности и предназначения. Та война масштабностью боевых действий не отличалась и закончилась полным поражением тех сил в Стокгольме, которые ее и затеяли. Как тогда говорилось, «шведы опять наступили на те же грабли в отношениях двух соседей».

За отличия в боевых действиях против армии Шведского королевства Николай Николаевич в апреле 1808 года производится в чин генерал-лейтенанта.

Все же война со Швецией дала ему возможность отличиться в трехдневном бою у Куортане против войск королевского генерала М. Клингспора. В том деле на отряд Раевского, совершившего 170-километровый переход, выпала главная тяжесть атакующих усилий шведов, но русские выстояли и в итоге одержали верх.

…Новым полем брани в биографии Раевского стали берега Дуная и Северная Болгария, где шла Русско-турецкая война 1806–1812 годов. С конца ноября 1809 года вступает в командование 11-й пехотной дивизией Молдавской армии во главе с Н.М. Каменским.

Раевский участвует в штурме сильных неприятельских крепостей Силистрии и Шумлы, на гарнизоны которых в Стамбуле возлагали большие надежды. Умело организовал и провел штурм Силистрийской крепости (древнего Доростола), заставив турецкий гарнизон (многочисленным он не оказался) капитулировать. Наградой ему стала Золотая шпага, украшенная бриллиантами и надписью «За храбрость».

Однако у Раевского как-то сразу не сложились отношения с главнокомандующим Молдавской армией графом Н.М. Каменским, не терпевшим «критики своих действий снизу». После ссоры с ним из-за неудачного штурма крепости Шумла Николай Николаевич был «выслан из армии».

Однако это не отразилось заметным образом на его служебном положении: в марте 1811 года генерал-лейтенант назначается командиром 26-й пехотной дивизии, расквартированной на западной границе России. Инспектировавший ее в мае 1812 года генерал от инфантерии князь П.И. Багратион издал такой приказ по 2-й Западной армии:

«Осмотрев 9-го числа мая 26-ю пехотную дивизию, весьма мне приятно было видеть, что дивизия сия хорошо выучена, люди хорошо одеты и содержаны, за что с особенным удовольствием объявляю сим для сведения предводительствуемой мною армии совершенную мою благодарность командиру оной г. генерал-лейтенанту Раевскому…»

В апреле 1812 года Николай Николаевич назначается начальником 7-го пехотного корпуса, имевшего штаб-квартиру в Новом Дворе. Свою дивизию он передает генерал-майору И.Ф. Паскевичу, будущему генерал-фельдмаршалу. Корпус входил в состав 2-й Западной армии генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона и состоял из: 26-й и 12-й (генерал-майора П.М. Колюбакина) пехотных дивизий, Ахтырского гусарского полка с конно-артиллерийской ротой. Всего: 24 батальона пехоты, 8 гусарских эскадронов и 84 орудия.

…Вторжение Великой армии в российские пределы сразу же поставило багратионовскую армию, в отличие от 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, в крайне опасное положение. Наполеон прилагал максимум усилий, чтобы отрезать ее и «истребить». Солдаты Раевского познали все тяготы отступления 2-й Западной армии от самой границы до Москвы.

Показательно, что в самом начале войны генерал-лейтенант Н.Н. Раевский был одним из самых горячих сторонников пылкого князя Багратиона, который по своему складу воинского характера был совершенно убежден в том, что «лучший способ закрыть себя от неприятеля есть разбить его». Пройдет немалое время осмысления хода Отечественной войны 1812 года во всех ее перипетиях, и Раевский, уже человек зрелый годами, напишет со всей откровенностью такие слова об императоре-завоевателе Наполеоне I:

«Теперь нам бывшие его силы известны, и должно признаться, что единственный способ был победить его изнурением, что мы все прежде осуждали…»

Салтановские события начались с того, что французские войска под началом брата императора Жерома Бонапарта заняли город Минск, через который проходил путь отступления русской 2-й Западной армии. Тогда Багратион принял решение идти на соединение с 1-й Западной армией через Могилев. Однако маршал Л.Н. Даву опередил его, заняв 8 июля Могилев, вытеснив оттуда русский отряд.

В тот же день у Салтановки произошло первое столкновение: казачий отряд полковника В.А. Сысоева атаковал и обратил в бегство 3-й конно-егерский полк из авангарда корпуса Даву. Донцы преследовали французов до самого Могилева. Князь Багратион, не имея достоверных сведений о неприятеле, решил пробиваться через этот город или готовить переправу через Днепр у Нового Быхова.

Вечером 10 июля 7-й пехотный корпус расположился у города Старый Быхов. В ночь на 11-е число Багратион приказал Раевскому провести «усиленную рекогносцировку», чтобы иметь более полное представление о тех силах Великой армии, которые преградили ему путь. 7-й корпус был подкреплен тремя драгунскими и тремя казачьими полками. Всего генерал-лейтенант Н.Н. Раевский имел в том деле до 17 тысяч человек при 84 (по другим данным – при 108) орудиях.

Против усиленного 7-го корпуса оказались 5 полков линейной пехоты из дивизий генералов Дессэ и Компана, 5-я кирасирская дивизия генерала Валанса и остатки 3-го конно-егерского полка. Все французы имели до 21,5 тысячи человек при 55 орудиях. Они заняли позицию между деревнями Салтановка и Дашковка, прикрывшись с фронта глубоким оврагом, по дну которого протекал ручей, перекрыв, таким образом, русским дорогу к Могилеву.

Утром 11 июля, около 7 часов, авангард 7-го пехотного корпуса (6-й и 42-й егерские полки), которым командовал генерал-адъютант И.В. Васильчиков 1-й, оттеснил авангардные силы маршала Даву с позиции при Дашковке к Салтановке. Чтобы добиться этого, корпусной командир подкрепил егерей двумя батальонами пехоты.

Маршал Даву начал стягивать к Салтановке подкрепления. Бой начал принимать ожесточенный характер. Раевский приказал 26-й пехотной дивизии генерал-майора И.Ф. Паскевича обойти правый неприятельский фланг, а сам с 12-й пехотной дивизией начал атаку неприятеля с фронта. Паскевичу удалось взять деревню Фатово, но потом французы отбили ее. Николай Николаевич лично возглавил атаку Смоленского пехотного полка через плотину у Салтановки, но она удачной не оказалась.

Когда Багратиону стало ясно, что у Салтановки сосредотачиваются крупные силы маршала Даву и дорога через Могилев перекрыта, он приказал 7-му корпусу отойти от Салтановки и занять позицию у Дашковки и 12 июля держаться там на позиции. Тем временем войска 2-й Западной армии беспрепятственно начали переправу через Днепр у Нового Быхова.

В сражении (так порой называется этот бой) под Салтановкой 11 июля войска Раевского задержали наступление самого крупного по силам 1-го корпуса Великой армии, которым командовал маршал Даву. Тем самым был обеспечен отход 2-й Западной армии к Смоленску. Даву атаковал русских пятью пехотными дивизиями, но успеха не имел. Более того, когда маршал империи, два дня прождав возобновления боя, продолжил преследование багратионовской армии, то оказалось, что он «потерял» соприкосновение с ее арьергардом.

Если исходить из личной переписки, Николай Николаевич не был доволен результатами Салтановского дела, считая, что князю Багратиону следовало поддержать его корпус главными силами армии и добиться у Могилева большего успеха. Но, с другой стороны, Раевский не мог не знать о том, что главнокомандующий 2-й Западной армией имел распоряжение императора Александра I идти на соединение с армией Барклая-де-Толли и до этого избегать больших столкновений с преследователями.

Стороны в день 11 июля понесли немалые людские потери. Утрата 7-го корпуса составила свыше 2,5 тысячи человек. Неприятель потерял: по русским данным – от 3,4 до 5 тысяч человек, по французским данным – до 1,2 тысячи человек.

Раевский в том славном для него Салтановском деле не раз оказывался по своей воле в первых рядах сражавшихся. Он сумел «не выказать своих страданий», попав под град вражеской картечи. Денис Давыдов писал о нем после боя у деревни Салтановки на Могилевщине:

«После сего дела я своими глазами видел всю грудь и правую ногу Раевского… почерневшими от картечных контузий. Он о том не говорил никому, и знала о том одна малая часть из тех, кои пользовались его особою благосклонностию».

Сам Н.Н. Раевский эпизод с контузией описал кратко: «Я был впереди. Солдаты пятились. Со мной были адъютанты, ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило. На мне остановилась картечь».

После Салтановки имя генерала Раевского стало широко известно в российском обществе благодаря рассказу о том, как отец в бою под Салтановкой повел в штыковую атаку у деревушки Дашковки Смоленский пехотный полк и двух своих малолетних сыновей, находившихся при отце, – 16-летнего Николая и Александра, которому не исполнилось еще и одиннадцати лет.

Однако этот рассказ о геройском поступке на поле боя Раевского и его сыновей, как считают некоторые современные исследователи, не подтверждается документальными источниками. Хотя, скажем, поэт-гусар в генеральском мундире Денис Давыдов свидетельствовал:

«Раевский… следуемый двумя отроками-сынами, впереди колонн своих ударил в штыки на Салтановской плотине сквозь смертоносный огонь неприятеля…»

Сам Н.Н. Раевский в письме сестре своей супруги писал: «Вы, верно, слышали о страшном деле, бывшем у меня с маршалом Даву… Сын мой Александр выказал себя молодцом, а Николай даже во время самого сильного огня беспрестанно шутил. Этому пуля порвала брюки; оба сына повышены чином, а я получил контузию в грудь, по-видимому, не опасную…»

Подвигу Раевского и его сыновей в бою под Салтановкой современник «грозы 12-го года» С.Н. Глинка посвятил такие поэтические строки:

Великодушный русский воин,

Всеобщих ты похвал достоин…

Вещал: «Сынов не пожалеем,

Готов я вместе с ними лечь,

Чтоб злобу лишь врагов пресечь!

Мы Россы! Умирать умеем».

Главнокомандующий 2-й Западной армией генерал от инфантерии князь П.И. Багратион в своем донесении так описал ту штыковую атаку Смоленского пехотного полка, ведомого вперед корпусным командиром:

«Полк сей, отвечая всегдашней его славе, шел с неустрашимостью, единым россиянам свойственною, без выстрела, с примкнутыми штыками, несмотря на сильный неприятельский огонь, и, увидев под крутизною у плотины сильную колонну неприятельскую, с быстротой, молнии подобною, бросился на оную.

Цепь стрелков егерских, видя генерал-лейтенанта Раевского, идущего вперед, единым движением совокуплялись с предводительствоемою им колонною и, усилив оную, способствовали мгновенно уничтожить неприятельскую, двухкратно получившую сильные сикурсы».

Атака через плотину пехотинцев-смолян развития не получила: она была остановлена смертоносным огнем нескольких вражеских батарей. Дело же под деревней Салтановкой у города Могилева стало одним из самых ярких эпизодов начального периода Отечественной войны 1812 года.

Подвиг 7-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского в бою под Салтановкой история сохранила для потомков в памятниках. В 1912 году, когда праздновался 100-летний юбилей Отечественной войны, была воздвигнута Салтановская часовня-памятник, а на поле боя у Салтановки и в деревне Дашковке установлены мемориальные доски.

…Вновь генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому довелось отличиться в Смоленском сражении 4 августа. Его полки целый день стойко держались под натиском превосходящих сил наполеоновских маршалов. Обстоятельства появления 7-го пехотного корпуса в древнем городе-крепости на Днепре были таковы.

Наполеон, питавший большие надежды на генеральную баталию у Смоленска, решил, переправившись с главными силами Великой армии на левый берег Днепра, перерезать русским армиям дорогу от Смоленска на Москву, окружить их и вынудить Барклая-де-Толли и Багратиона принять неизбежную в такой ситуации баталию. В битве, если бы она состоялась, император французов, конечно же, имел заметное превосходство в силах.

Задуманное Бонапартом сорвалось из-за упрямства его прославленного кавалерийского полководца маршала Иоахима Мюрата. Тот в наступлении столкнулся с отрядом генерал-майора Д.П. Неверовского, командира 27-й пехотной дивизии, посланного к городку Красному для «наблюдения» за южными подступами к Смоленску. Мюрат с самого начала боя встретил самое доблестное сопротивление русских. Но вместо того чтобы позволить пехоте маршала Мишеля Нея выйти вперед и разгромить каре пехоты противника артиллерийским огнем, Мюрат начал их атаки кавалерией. От этих наскоков проку оказалось мало.

Действия отряда Неверовского (потерявшего полторы тысячи человек и 7 орудий), его стойкость при отходе и позволили 7-му пехотному корпусу вернуться в Смоленск и занять там оборону. Туда же подошли и другие русские войска. Раевский, полки которого шли из Смоленска (находились в 12 километрах от города) к Катани, принял такое ответственное решение, чтобы прийти на помощь отряду Неверовского. Полковник М.Ф. Орлов, будущий зять Раевского, вспоминал:

«Ночью, на бегу, внушая каждому из подчиненных предугаданную им важность поручения, он достигает берегов Днепра. Переправа через реку, взятая на личную его ответственность, занятие на рассвете Смоленска и обширных его предместий против неприятеля, в десять раз его сильнейшего, доказывает, что он решился здесь умереть или оградить наши сообщения…»

В те часы к Смоленску подошел отряд генерал-майора Неверовского, вернее, остатки его доблестной 27-й пехотной дивизии. Денис Давыдов, участник Смоленского сражения, так описал ее приход к защитникам города:

«Я помню, какими глазами мы увидели эту дивизию, подходившую к нам в облаках пыли и дыма, покрытую потом трудов и кровью чести! Каждый штык ее горел лучом бессмертия!..»

Наполеону пришлось менять план своих действий. Вместо того, чтобы перерезать противнику дорогу на Москву, он начал штурмовать крепостной Смоленск, ввязавшись в кровопролитные схватки, которые обернулись для Великой армии большими людскими потерями.

Организовывать оборону Смоленска генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому пришлось лично. На помощь местных властей уповать он не мог, поскольку гражданский губернатор барон К.И. Аш накануне покинул город со всеми подведомственными ему чинами. Подготовка к отражению штурма города закончилась только к рассвету. Николай Николаевич вспоминал:

«В ожидании дела я хотел уснуть, но признаюсь, что, несмотря на всю прошедшую ночь, проведенную на коне, не мог сомкнуть глаз: столько озабочивала меня важность моего поста, от сохранения котораго столь многое, или, лучше сказать, вся война зависела».

4 августа император Наполеон с главными силами подступил к Смоленску, отбросив на подступах к городу 4-й кавалерийский корпус генерал-майора графа К.К. Сиверса, преградивший ему дорогу. Русская конница, отойдя, стала «наблюдать» за неприятелем у Московской дороги.

Французы атаковали войска Раевского (15 тысяч человек при 76 орудиях), но взять с ходу город не смогли. Они натолкнулись на стойкую защиту русских Королевского бастиона, Красненского, Мстиславского, Рославльского и Никольского предместий. На крепостных стенах расположились стрелки Виленского пехотного полка и несколько сот выздоравливающих солдат из местных госпиталей. Мост через Днепр прикрыл Симбирский пехотный полк. Таким образом, Раевский организовал, по сути дела, круговую оборону города-крепости.

В первый день защиты Смоленска корпусом Н.Н. Раевского наполеоновцам пришлось впервые столкнуться с проявлением «народной войны» на русской земле. Когда корпус Раевского стал размещаться по периметру Смоленского Кремля и устраиваться на позиции, армейцам большую помощь оказали смоленские ополченцы. К тому времени к губернской столице сошлись ратники государственного ополчения из глубинных уездов Смоленщины. Тысячи плохо вооруженных мужиков приняли участие и в первый день боев. Одушевленные патриотизмом, они дрались за родную землю отчаянно.

Маршал Мишель Ней начал штурм города силами своего 3-го корпуса в 9 часов утра после прибытия к Смоленску императора Наполеона. Вперед при поддержке артиллерийского огня пошли три атакующие колонны. Одну из них «храбрейший из храбрых» Ней повел лично. Французы дважды врывались на Королевский бастион и дважды выбивались оттуда штыками.

После второй такой неудачи маршал Ней прекратил атаки, но артиллерийские дуэли и ружейная перестрелка не прекращались. К стенам города выдвинулась французская гвардейская артиллерия, «и столько близко, что артиллеристы обеих сторон могли различать черты друг друга. Канонада была ужасная». Вражеские батареи стали «бить стены города, поддерживая промежутки батарей стрелками».

Наполеон потом вспоминал штурм русского города на Днепре в таких словах: «Два раза храбрые войска Нея достигали контръ-эскарпа цитадели и два раза, неподдержанныя свежими войсками, были оттесняемы удачно направленными Русскими резервами».

У моста через Днепр произошла стычка русских улан и казаков-донцов с польской легкой кавалерийской бригадой. Под Смоленском Бонапарт «не жалел войска поляков». В 13 часов дня император Наполеон приказал отложить штурм города.

С началом Смоленского сражения 2-я Западная армия по приказу князя Багратиона форсированным маршем пошла к городу на помощь его защитникам. Вечером 4 августа она прибыла к Петербургскому предместью Смоленска. Подошедшая к нему 1-я Западная армия расположилась на правом берегу Днепра.

За ночь к утру следующего дня, 5 августа, войска генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского на занимаемых позициях сменил усиленный 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д.С. Дохтурова. 7-й пехотный корпус в составе походной колонны багратионовской армии продолжил отступление, на сей раз по прямой дороге на Москву…

Один из самых авторитетных отечественных мемуаристов А.П. Ермолов в своих «Записках» с искренним уважением достоинств большого военачальника, вставшего на пути через Смоленск перед Наполеоном Бонапартом, отзывается о «смоленском деле» корпусного командира Н.Н. Раевского в таких словах:

«4-го числа июля генерал-лейтенант Раевский с одним своим корпусом и 27-й дивизией дрался в продолжение целого дня и не только защитил город, но и, занявши предместья, не допустил овладеть ими, при всех усилиях превосходного в числе неприятеля, при возможной со стороны его предприимчивости.

Немногие из генералов решились бы на то, что Раевскому не казалось исполнить трудным. Могло казаться удобнейшим, уступя Смоленск, защищать переправу через Днепр, ибо армии не могли в скором времени прийти на помощь. Защищаясь в крепости, надобно было разместить артиллерию по бастионам и, в случае отступления, опасаясь потерять ее, имея к выходу одни ворота.

Силы неприятеля, очевидно, умножились, но он (Наполеон. – А.Ш.) не знал положения в городе и окрестностей и продолжал бесплодные усилия по большой дороге от Красного против Малаховских ворот. Если бы обратился он к левому флангу крепости, прилежавшему к реке, и, взяв продолжение стены, учредил сильную против моста батарею, Раевский нашелся бы в затруднении действовать большими силами, препятствуемый теснотою улиц, и войска подверглись бы ужасному истреблению артиллерии.

Поздно вечером прибыла 2-я армия, но прежде ночи пришла 1-я армия, и обе расположились на правом берегу Днепра. Раевский до того не допустил овладеть ни одною частью предместий, не потерял ни одного шагу…»

Оборону города-крепости Смоленска историки склонны считать срывом стратегического замысла императора французов. Сам же Наполеон описал те события на берегах Днепра, будучи уже в ссылке на острове Святой Елены, так:

«Обошел левый фланг русской армии, переправился через Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде, чем русская армия, поспешно отступавшая. 15-тысячная дивизия русских (корпус Н.Н. Раевского. – А.Ш.), случайно оказавшаяся в Смоленске, имела счастье защищать его в течение дня, что дало время для прибытия Барклая на следующий день.

Если бы французская армия внезапно захватила Смоленск, она перешла бы через Днепр и атаковала бы несоединенную и находящуюся в беспорядке русскую армию. Этот большой удар не удался…»

Смоленское дело 4 и 5 августа стало широко известно не только в России. Главнокомандующий 2-й Западной армией князь Багратион в письме московскому генерал-губернатору Ф.В. Ростопчину так высказался о Николае Николаевиче, герое боя у Салтановки и защиты города Смоленска:

«Я обязан многим генералу Раевскому, он, командуя корпусом, дрался храбро…»

…На поле Бородинской битвы 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского вышел в своем боевом, пусть и неполном, составе. Две его дивизии встали в первую линию кутузовской армии и познали весь «смертельный зной» дня 26 августа.

26-й пехотной дивизией, прославившей себя под Салтановкой и Смоленском, командовал генерал-майор И.Ф. Паскевич. Она состояла по штату из: Ладожского, Полтавского, Нижегородского и Орловского пехотных, 5-го и 42-го егерских полков. В состав дивизионной артиллерии входили 26-я батарейная и 47-я легкая роты.

12-я пехотная дивизия генерал-майора Васильчикова тоже состояла из шести полков. Это были Нарвский, Смоленский, Новоингерманландский и Алексопольский пехотные, 6-й и 41-й егерские полки.

Корпус был поставлен в центр русской позиции, защищая укрепленную в фортификационном отношении Курганную высоту (более известную в отечественной истории как Батарея Раевского) и часть фронта южнее ее. Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов в донесении императору Александру I указывал:

«…К сей деревне (Семеновской) примыкало левое крыло нашей армии, и от оной простиралась линия из полков 7-го корпуса под командою генерал-лейтенанта Раевского в направлении к кургану, в середине армии находящемуся и накануне укрепленному. К правой стороне кургана примыкал 6-й корпус под командою генерала от инфантерии Дохтурова левым своим крылом».

После окончания ожесточенной схватки за Семеновские (Багратионовские) флеши император Наполеон сосредоточил атакующий удар именно по этой ключевой точке позиции противника. Не случайно Курганную высоту французы называли не иначе, как Большой редут.

По наполеоновской диспозиции на сражение 26 августа на него наступали войска вице-короля Итальянского принца Евгения Богарне. Ему удалось усилиями пехотных дивизий генералов Морана и Брусье, имея в ближнем резерве итальянскую гвардию, дивизию генерала Жерара и кавалерию генерала Груши, взять высоту, выбив из ее прикрытия 26-ю пехотную дивизию 7-го корпуса. Многие участники сражения в своих мемуарах сравнивают борьбу за Батарею Раевского с борьбой за Багратионовские флеши. Один из таких мемуаристов, А.П. Ермолов вспоминал:

«…Высота, важная по положению своему и лично защищаемая генерал-лейтенантом Раевским, испытывала сильнейшие нападения, 18 действующих орудий с трудом уже противились почти вчетверо превосходящей артиллерии. Неприятель уже дерзнул приблизиться на картечный выстрел.

Бесстрашный Раевский не взирал на слабое прикрытие батареи, на грозящую ей опасность, но истощились, наконец, снаряды его артиллерии, и хотя стоящие по сторонам батареи еще охраняли ее, но такое состояние долго не могло продлиться…»

Ермолов словно предвидел, что накал сражения должен неизбежно переместиться с левого фланга, от деревни Семеновской к Курганной высоте. Предчувствовал это и князь Багратион, чья 2-я Западная армия с рассвета вела кровавую схватку за флеши. Участник битвы С.И. Маевский свидетельствовал:

«…Посреди этого ужаса и смерти Багратион послал меня к Раевскому посмотреть, что у него делается? Раевский взвел меня на высоту батареи, которая в отношении к полю было то же, что бельведер в отношении к городу. Сто орудий засыпали ее. Раевский с торжествующей миной сказал мне:

«Скажи князю – вот что у нас делается!»

Пролетая пространство более 2-х верст, я оглушен был на лету бомбой до того, что более двух часов не мог просверлить ушей и сомкнуть мой рот: так удар был силен!..»

О схватке за Большой редут мемуаристами, исследователями и историками за почти два столетия написано много. Но, думается, в этой книге о полководцах и героях Отечественной войны 1812 года следует дать слово командиру того корпуса русской армии, который защищал Курганную высоту. Ведь не случайно же она была названа благодарными потомками Батареей Раевского. В «Записках» самого Николая Николаевича, впрочем, о дне Бородина сказано не так уж и много:

«…Немного занимательного могу я сказать относительно действий моих в сей кровавой битве. Я имел в моем распоряжении 16 батальонов, ибо два из моих полков, под командой графа Воронцова, как мне помнится, были посланы в лес, а два другие, как я выше сказал, отправлены были вовнутрь России для укомплектования.

Отряд мой поставлен был в две линии: правое крыло опиралось на недоконченный редут, который после сохранил мое имя, а левое – по направлению к деревне Семеновское. Напрасно говорит генерал Бутурлин, что конница меня поддерживала: первая моя линия стояла в овраге, а вторая – по отлогости холма, на вершине коего находился корпус генерала Дохтурова. В редуте моем было место только для артиллерии, позади коей начинался овраг, означенный на карте, и в коем стояла моя первая линия.

Получив, по собственной моей неосторожности, за несколько дней перед сражением сильную рану в икру ноги штыком от ружья, лежавшего на телеге, я едва только в день битвы мог быть верхом, и то с несносной болью, которая принудила меня сойти наконец с лошади и стоять пешим в редуте.

Князь Багратион предуведомил меня, что он будет брать подкрепления из второй моей линии, и вместо некоторой части оной взял при начале дела почти всю линию.

Видя, что первая моя линия, оставшись без подпоры, не может противостоять с успехом неприятелю в растянутом построении, я свернул оную в колонны, не выводя из оврага, дабы деятельнее защищать редут с помощью противодвижений. Она расположена была следующим образом: 4 батальона 12-й дивизии под командой генерала Васильчикова поставил я на левом и 4 батальона 26-й дивизии под командой генерала Паскевича – на правом крыле, с повелением, в случае атаки редута неприятелем, идти и ударить на него с обоих флангов. Вскоре потом подошли ко мне два батальона 19-го егерского полка под командой генерала Вуича, кои поместил я в том же овраге позади редута.

Ссылаюсь в этом на реляцию, поданную мною после сражения, и хотя за неимением документов я пишу теперь на память, однако же не страшусь противоречия самому себе, ибо всегда говорил истину.

С самого утра увидел я колонны неприятельской пехоты против нашего центра, сливавшиеся в огромную массу, которая, пришед потом в движение, отделила сильную часть от себя, направившуюся к моему редуту. Колонна сия шла ко мне косвенно, и сражение завязалось спустя три четверти часа после атаки, направленной против князя Багратиона.

В эту-то минуту генерал Коновницын приглашал меня в Семеновское по случаю полученной князем Багратионом раны. Я отвечал ему, что не могу отлучиться, не отразив прежде атаки, направленной против меня, и просил его действовать до прибытия моего сообразно с обстоятельствами, прибавив, что не замедлю явиться к нему в Семеновское. Действительно, это была решительная минута, в которую я ни под каким предлогом не мог оставить моего поста.

При приближении неприятеля на выстрел моих орудий пальба началась, и дым закрыл от нас неприятеля, так что мы не могли бы видеть ни расстройства, ни успехов его. После вторых выстрелов я услышал голос одного офицера, находившегося при мне на ординарцах и стоявшего от меня недалеко влево; он кричал:

«Ваше превосходительство, спасайтесь!»

Я оборотился и увидел шагах в пятнадцати от меня французских гренадеров, кои со штыками вперед вбегали в мой редут. С трудом пробрался я к левому моему крылу, стоявшему в овраге, где вскочил на лошадь, и, въехав на противоположные высоты, увидел, как генералы Васильчиков и Паскевич, вследствие данных мною повелений, устремились на неприятеля в одно время, как генералы Ермолов и граф Кутайсов, прибывшие в сию минуту и принявшие начальство над батальонами 19-го егерского полка, ударили и совершенно разбили голову сей колонны, которая была уже в редуте.

Атакованная вдруг с обоих флангов и прямо, французская колонна была опрокинута и преследуема до самого оврага, лесом покрытого и впереди линии находящегося. Таким образом, колонна сия понесла совершенное поражение, и командующий ею генерал Бнами, покрытый ранами, взят был в плен. С нашей стороны граф Кутайсов убит, а Ермолов получил в шею сильную контузию. Я полагаю, что неприятель сам причиною своей неудачи, не устроя резерва для подпоры колонны, шедшей на приступ.

Никогда не только Корф, ниже один кавалерист, не помогал пехоте в сем успехе: это погрешность в истории Бутурлина. После сего успеха я приказал привести на батарее все в прежний порядок, а сам отправился в Семеновское, где нашел Коновницына, Сен-При и генерала Дохтурова, заступившего место князя Багратиона. Сен-При получил сильную контузию в грудь в то время, когда князь Багратион был ранен.

Не имея там никакого дела, я возвратился в мой редут; но застал в нем уже егерей под командой генерала Лихачева. Корпус мой так был рассеян, что даже после окончания битвы я едва мог собрать 700 человек. На другой день я имел также не более 1500. Вследствие сего корпус в другой раз был укомплектован; но тогда нечем уже было действовать.

Я был возле Барклая в то время, когда пьяные неприятельские кирасиры скакали между нашими каре без пользы и без цели, прогоняемые ружейным огнем. Они то скрывались в овраг, то снова появлялись возле каре. Вообще натиски неприятельской кавалерии были в сей день весьма нерешительны.

С самого прибытия князя Кутузова в армию я не мог явиться к нему за раной в ноге, о коей упоминал выше; будучи же теперь свободным и без команды, я к нему отправился. В это время позиции наши были еще за нами; огонь неприятельский начал ослабевать, но артиллерия наша нуждалась в зарядах. С сими известиями я прибыл к фельдмаршалу.

Он принял меня ласковее обыкновенного, потому что за минуту до меня кто-то представил ему дела наши весьма с дурной стороны. Надобно сказать, что, быв еще гвардии поручиком, я начал военную мою службу в турецкую кампанию под начальством фельдмаршала князя Потемкина и находился при особе Кутузова, о чем он всегда вспоминал благосклонно и, во всяком случае, оказывал мне особое благорасположение. Он сказал мне:

«Итак, вы думаете, что мы не должны отступать».

Я отвечал ему, что, напротив, мне кажется, нам должно атаковать завтра неприятеля: ибо в делах нерешенных упорнейший всегда остается победителем. Это было не хвастовство с моей стороны; может быть, я обманывался, но я именно так думал во время сего разговора.

Князь Кутузов тогда же, в присутствии его высочества герцога Александра Вюртембергского, начал диктовать адъютанту своему Кайсарову план завтрашней атаки, а мне приказал немедленно пересказать об этом изустно генералу Дохтурову. Я бросился выполнять сие повеление в намерении, сверх того, известить об этом и все наши линии, зная совершенно, какое действие произведет известие сие на дух войск наших.

Проезжая к левому флангу армии, я видел генерала Васильчикова с Литовским гвардейским полком в упорном бою с неприятелем. Сей полк особенно отличился в сем случае. Генерал Васильчиков, не имевший никакого дела на правом, перешел на левое крыло, где была тогда самая жаркая битва. Извещая о сей, может быть, неизвестной черте его рвения и храбрости, я руководствуюсь единой истиной…»

Таковы воспоминания Раевского о дне Бородина. Он не делает в них акцента на то, что после взятия французами Семеновских (Багратионовских) флешей вся ярость сражения перенеслась на Курганную высоту. Зато об этом пишет главнокомандующий Главной русской армией в донесении императору Александру I:

«Наполеон… повернулся влево к нашему центру… В сем положении наш центр и все вышеупомянутые резервы были подвержены сильному неприятельскому огню: все его батареи обратили действие свое на курган, построенный накануне и защищаемый 18-ю батарейными орудиями, подкрепленными всею 26-ю дивизиею под начальством генерал-лейтенанта Раевского.

Избежать сего было невозможно, ибо неприятель усиливался ежеминутно противу сего пункта, важнейшего во всей позиции, а вскоре после того большими силами пошел на центр наш под прикрытием своей артиллерии густыми колоннами, атаковал курганную батарею, успел овладеть оною и опрокинуть 26-ю дивизию, которая не могла противустоять превосходнейшим силам неприятеля…»

Французы напрасно ликовали на взятом ими Большом редуте. Генерал-майор А.П. Ермолов, начальник штаба 1-й Западной армии, оказался не только свидетелем начала схватки за Курганную высоту, но и тем человеком, который бесстрашно повел батальон пехотинцев-уфимцев, и расстроенные было полки 7-го пехотного корпуса на отбитие Курганной батареи. Ермолов так описал тот «знаковый» эпизод Бородинской битвы:

«Кутузов дал повеление 2-му и 4-му корпусам идти поспешнее на вспоможение левому флангу. Мне препоручил отправиться к артиллерии того фланга и привести ее в надлежащее устройство…

Проезжая неподалеку высоты генерал-лейтенанта Раевского, увидел я, что она была уже во власти неприятеля, батарея на оном взята им, бегущая наша пехота была сильно преследуема!

Важность пункта сего была ощутительная для каждого, и мне натвердили об оной; я бросился к 6-му корпусу, самому ближайшему к высоте, приказал 3-му батальону Уфимского пехотного полка идти быстро вперед, им остановил бегущих наших стрелков и отступающие в расстройстве егерские 18, 19 и 40-й полки.

Неприятель не мог употребить захваченной артиллерии, ибо при оной не было зарядов, но по обеим сторонам взятой им батареи подвезены были орудия, и командуемые мною полки осыпаемы были картечью; три конные (артиллерийские) роты, сопровождавшие меня, остановились на левом моем фланге и, отвлекая на себя огонь неприятеля, облегчили мне доступ к высоте, которую я взял не более как в десять минут.

Телами неприятеля покрылась батарея и отлогость холма до вершины. Все сопротивлявшиеся заплатили жизнью, один только взят в плен бригадный генерал Бонами, получивший двенадцать ран штыками. Потерянные наши орудия все возвращены, но урон со стороны моей по числу людей был ужасный.

Слабые полки мои заставили меня опасаться, чтобы неприятель не похитил приобретенного нами успеха, но главнокомандующий Барклай-де-Толли, видя собственными глазами близкую опасность, немедленно прислал два полка пехоты, помощью которых я мог удержаться и собрать между тем рассеянных людей…»

Наполеон не был заметно удручен тем, что русские штыками вернули занятую его солдатами Курганную высоту. Император приказал перед тем, как повторить новую атаку, засыпать Большой редут и его защитников бомбами, картечью и ядрами. Шквал артиллерийского огня не смог поколебать тех, кто изготовился к отражению нового вражеского натиска.

О том, как в финальной части пала Батарея Раевского, описал глазами очевидца И.Т. Родожицкий, сражавшийся на Бородинском поле в чине поручика 11-й полевой артиллерийской бригады 4-го пехотного корпуса. В его «Походных записках артиллериста с 1812 по 1816 год» рассказывается:

«Пополудни, когда вице-король Итальянский делал последний приступ на наш курганный люнет, батарейный и ружейный огонь, бросаемый с него во все стороны, уподоблял этот курган огнедышащему жерлу; притом блеск сабель, палашей и штыков, демов и лат от ярких лучей заходящего солнца – все вместе представляло ужасную и величественную картину.

Мы от деревни Горки были свидетелями этого кровопролитного приступа. Кавалерия наша мешалась с неприятельской в жестокой сече: стрелялись, рубились и кололи друг друга со всех сторон. Уже французы подошли под самый люнет, и пушки наши после окончательного залпа умолкли. Глухой крик давал знать, что неприятели ворвались на вал, и началась работа штыками.

Французский генерал Коленкур первый ворвался с тыла на редут и первый был убит; кирасиры же его, встреченные вне окопа нашей пехотой, были засыпаны пулями и прогнаны с большим уроном.

Между тем, пехота неприятельская лезла на вал со всех сторон и была опрокидываема штыками русских в ров, который наполнялся трупами убитых; но свежие колонны заступали места разбитых и с новою яростью лезли умирать; наши с равным ожесточением встречали их и сами падали вместе с врагами.

Наконец французы с бешенством ворвались в люнет и кололи всех, кто им попадался; особенно потерпели артиллеристы, смертоносно действовавшие на батарее. Тогда курганный люнет остался в руках неприятелей. Это был последний трофей истощенных сил их. Груды тел лежали внутри и вне окопа: почти все храбрые защитники его пали. Так жестока была битва».

Среди французских мемуаристов, участников битвы на Москве-реке, дань схватке за Большой редут – Курганную высоту (ее сравнивали с «жерлом вулкана») отдана и объективными строками, и чувственными всплесками, и желанием воспеть славу оружия Бонапарта. Все это так. Но в таких мемуарах едино одно: если первая половина дня Бородина была отдана задаче овладения Семеновскими (Багратионовскими) флешами, то весь оставшийся атакующий пыл Великой армии угас под Большим редутом (Батареей Раевского).

Так, мемуарист граф де Сегюр, красочно описывая ход сражения на позициях русского 7-го пехотного корпуса и признавая битву на Москве-реке победой французского оружия, все же отдает дань русскому воинству. Хотя Большой редут и стал «добычей» кирасирской кавалерии маршала Мюрата и пехоты вице-короля Итальянского принца Евгения Богарне, его защитники отошли только за ближайший овраг и не помышляли отступать дальше.

Они отдали врагу батарею на Курганной высоте полностью разрушенной и находящейся под огнем русских пушек. Еще день не закончился, а французам пришлось прятаться на противоположном скате высоты. В генеральной баталии Русского похода императора Наполеона к исходу дня сложилась парадоксальная ситуация: укрепления русских – Семеновские флеши и Большой редут были взяты французами ценой огромных потерь, а русская армия изготовилась для продолжения битвы в нескольких сотнях шагов от утраченных укреплений.

Если адъютант императора Наполеона I граф Сегюр видел бой за Большой редут издали, что не помешало его красноречию мемуариста, то полковник Любен Греуа, начальник артиллерии 3-го кавалерийского корпуса, сам участвовал в последней атаке на Батарею Раевского. В своих воспоминаниях он рассказывает:

«Наш корпус приблизился к Большому редуту. Мы построились за глубоким рвом, отделявшим нас от него. Я же перевел свою артиллерию за овраг и поставил батарею, тотчас открывшую огонь…

Огонь все усиливался. Пули, ядра, гранаты и картечь градом сыпались на нас со всех сторон и делали большие борозды в рядах нашей кавалерии, простоявшей несколько часов неподвижно под огнем. Равнина была покрыта ранеными, направлявшимися к перевязочным пунктам, и лошадьми без всадников, скачущими в беспорядке.

Недалеко от меня был полк Вюртембергских кирасир, на который как будто всего больше сыпалось снарядов; каски и латы, сверкая, взлетали над всеми рядами. Французские стрелки, поставленные впереди, тоже сильно пострадали, в особенности от ружейных выстрелов, причем пули звенели, ударяясь об их латы…

…Ознакомившись с положением и осмотрев место, на котором несколько часов теснилась наша кавалерия, он (маршал Мюрат) замечает, что насыпь Большого редута почти снесена нашими снарядами. Он приказывает кавалерии атаковать этот редут и войско прикрытия.

Тотчас все приходит в движение; многочисленная кавалерия строится в колонны; во главе идут кирасиры 2-го корпуса – это был, насколько я помню, 5-й кирасирский полк, – они переходят в галоп, опрокидывают все перед собой и, обойдя редут, устремляются на него по узкому проходу и по тем местам, где осыпавшаяся земля облегчает подъем. Тем временем вице-король со своей пехотой атакует редут справа.

Но скоро каски и сабли наших храбрых кирасир сверкают уже на редуте, огонь которого сразу прекращается. Он взят! Трудно представить, что мы почувствовали при виде этого блестящего подвига, которому нет, может быть, равного в военных летописях народов…

От обладания этим укреплением зависела судьба сражения. Чувствуя его значение, к нему устремились многочисленные колонны русских. Момент был важный. Мы получаем приказ наступать. Вскоре мы сталкиваемся с неприятелем. После нескольких атак он в беспорядке отступает от редута. Но успех дорого стоил нам, и мы потеряли много людей…»

Участие в Бородинской битве генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского было отмечено высокой орденской наградой. В подписанном Дохтуровым «Списке господам генералам, командовавшим разными частями на левом фланге в сражении при Бородине и оказавшим отличные подвиги» сказано:

«Раевский. Как храбрый и достойный генерал с отличным мужеством отражал неприятеля, подавая собою пример. Александр».

Император Александр I, подписывая указ о пожалованиях генералам, отличившимся 24 и 26 августа, испрашиваемый для корпусного командира орден Святого Александра затвердил собственноручной подписью.

…Русская армия отступила от Бородина к городу Можайску. А.И. Михайловский-Данилевский писал: «На другой день после Бородинского сражения, то есть 27 августа вечером… главнокомандующий… призвал генерала Раевского и велел ему командовать авангардом».

Думается, что Николай Николаевич с тяжелым сердцем уходил с Бородинского поля. Его не могло не угнетать то, что корпус потерял в сражении почти половину своего состава. Еще 24 августа он насчитывал в своих рядах 12,5 тысячи человек. К исходу дня 26 августа его убыль составила 1350 убитыми, 2790 ранеными и 1900 пропавшими без вести. То есть корпусных сил теперь не набиралось и на одну полноценную пехотную дивизию. Успокаивало только то, что противостоявший Раевскому вице-король Итальянский Евгений Богарне понес не меньшие потери.

На военном совете в подмосковной деревне Фили генерал-лейтенант Н.Н. Раевский высказался за оставление Москвы ради сохранения Главной русской армии. Участник того совета А.П. Ермолов свидетельствовал в своих мемуарных «Записках»:

«Приехавшему после всех (из авангарда, бывшего уже у самой Москвы) генерал-лейтенанту Раевскому приказано мне было пересказать рассуждение военного министра (Барклая-де-Толли) и мнение каждого из членов совета. Он изъявил согласие на отступление…»

Раевский покинул Фили уже глубокой ночью, спеша возвратиться к своим полкам. Его адъютант впоследствии вспоминал: «Я ехал в отдалении от командира корпуса, недоумевая, почему он, всегда такой приветливый, сегодня не ответил мне на вопрос, что решил военный совет. И вдруг в ночной тишине я услышал, как наш любимый герой сражений глухо зарыдал…»

…В ходе отступления русской армии от Москвы к Тарутину Раевский успешно командовал арьергардом (другим арьергардом Главной армии начальствовал генерал от инфантерии М.А. Милорадович). Своими умелыми действиями арьергарды обеспечили прикрытие отхода армейских колонн и скрытность проведения знаменитого кутузовского марш-маневра. В «Журнале военных действий кутузовской армии» за 8 сентября была сделана такая запись:

«…Другая же часть (армейского арьергарда) из 7-го корпуса и 4-го кавалерийского с казачьими полками под командою генерал-лейтенанта Раевского осталась на Серпуховской дороге как боковой корпус».

В задаче арьергарда стояло не только прикрытие совершавшей фланговый марш-маневр русской армии, но и введение неприятеля в заблуждение относительно ее местонахождения. 7 сентября Раевский, действовавший в данном случае на свой страх и риск, «оставляя свои передовые посты на самом Боровском перевозе, ночным маршем отошел вслед армии, и сим движением противник совершенно потерял армию из виду, ибо передовые войска, будучи атакованы, отступали по Рязанской дороге, за коими неприятель до самой Бронницы следовал».

Маскировка действиями арьергарда уходящей кутузовской армии была проделана просто блестяще. Неприятель в лице самого императора-полководца Наполеона по крайней мере на пять дней потерял из виду своего соперника генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова. Раевский следовал с казачьими полками за уходящими главными силами в отдалении:

«Он… оставлял на каждой дороге, нами пересекаемой, по одному из сих полков, с повелением каждому из них особо не следовать уже за общим движением армии, но при появлении неприятеля отступать по той дороге, на которой он был поставлен».

9 сентября арьергардные войска Раевского расположились у города Подольска. Затем потянулись дни томительного ожидания новых событий в Тарутинском лагере. Здесь 7-й пехотный корпус, как и другие, получил пополнение взамен боевых потерь. Его численность была доведена до 11,2 тысячи человек. В полках шло усиленное обучение новобранцев.

Когда стало известно, что Великая армия оставила Москву и движется на Калугу, генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов приказал Раевскому спешить на помощь Дохтурову, который со своим корпусом преградил французам дорогу у города Малоярославца. Помощь подоспела туда, как показал ход сражения, своевременно.

…Сражение за Малоярославец стало новой яркой страницей в биографии Раевского. Его 7-й пехотный корпус в славный для русского оружия день 12 октября прибыл на поддержку дохтуровского 6-го пехотного корпуса после полудня. Ожесточенные бои же в городе велись с рассвета. Раевский около 14 часов принял командование над центром и правым крылом сражавшихся русских войск. Он сразу же подкрепил их своими Орловским, Ладожским, Полтавским и Нижегородским пехотными полками.

Больше всего столкновений у 7-го корпуса было на улицах и в пригородах Малоярославца с итальянской королевской гвардией, которая потеряла за один день кровопролитных схваток половину личного состава. Больше всего в гвардии принца Евгения Богарне пострадал полк пеших егерей, лишившийся 35 офицеров. «Итальянская гвардия была почти полностью уничтожена» или, во всяком случае, «потерпела страшный урон».

Потери полков генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского в Малоярославецком сражении оказались тоже весьма велики и составили: 428 человек убитыми, около 1300 ранеными и около 900 пропавшими без вести.

Генерал-фельдмаршал князь М.И. Голенищев-Кутузов-Смоленский писал в донесении государю о сражении под Малоярославцем, день которого «есть один из знаменитейших в сию кровопролитную войну»:

«…Генерал Дохтуров, долженствовавший выдержать атаки гораздо превосходнейшего неприятеля, стал ослабевать в силах, и сражение начинало клониться в пользу неприятеля, но подоспевший 7-й корпус под командою генерал-лейтенанта Раевского восстановил бой, и неприятель в пятый раз потерял город, пятый раз им завладенный.

Такое сильное поражение неприятеля нимало его не остановило. Свежие колонны являются на переправу, очищаемую нашими батареями. Смерть находят они в рядах своих и, невзирая на то, неприятельские колонны входят в город, который служит до вечера местом сражения наижесточайшего ручного боя…»

Сам же Николай Николаевич в своих мемуарных «Записках» оценил ход Малоярославецкого сражения достаточно критично, хотя стратегическая задача, которая стояла в том деле перед полководцем М.И. Голенищевым-Кутузовым, была успешно решена:

«Я удерживал позицию мою на левом крыле до самой ночи, беспрерывно сражаясь даже и тогда, когда город, превращенный в пепел, остался в руках неприятеля. Войска наши дрались храбро и упорно; но должно сознаться, что честь битвы принадлежит французам.

Все выгоды позиции были на нашей стороне, и я приписываю успех неприятеля беспорядку в содействии различных частей наших войск, происшедшему от недостатка единства в командовании оными. Заметно также было, что князь Кутузов избегал общей, решительной битвы, коей успех мог быть сомнительным, и только увлеченный обстоятельствами, он заградил к ночи Калужскую дорогу всею своею армиею».

…7-й пехотный корпус в ходе преследования отступавшей Великой армии от Вязьмы до Смоленска находился в составе авангардных войск генерала от инфантерии М.А. Милорадовича. В сражении под Вязьмой участвовала только одна дивизия корпуса – 26-я пехотная. После этого корпус вновь стал составлять единое целое.

В ожесточенных боях под городом Красным генерал-лейтенант Н.Н. Раевский сыграл лично, как свидетельствует летопись Отечественной войны 1812 года, выдающуюся роль. 7-й пехотный корпус в составе авангарда Милорадовича, в который также входили 2-й пехотный корпус генерал-лейтенанта князя С.Н. Долгорукова 2-го и 1-й кавалерийский корпус, вышли в тыл неприятелю и 3 ноября «оседлали» Смоленскую дорогу у деревни Ржавка.

В результате такого хода преследователей Великой армии от ее главных сил отрезанными оказались три корпуса – Даву, Евгения Богарне и Нея. Был отбит неприятельский обоз, трофеями стало около 30 орудий и взято много пленных. Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов, видя такой успех, подкрепил Милорадовича 2-м кавалерийским корпусом, и тот фланговым движением 4 ноября вышел к деревне Мерлино, поджидая неприятеля.

Около 15 часов дня к Мерлино подошел корпус Евгения Богарне. Видя перед собой противника, вице-король Итальянский построил свои войска в три колонны и пошел на прорыв, но всюду был отбит. В итоге боя 4-й корпус Великой армии оказался зажат в тиски корпусами Раевского и Долгорукова. Но французам под покровом ночи все же удалось прорваться по проселочным дорогам к Красному. Но им пришлось бросить всю артиллерию, обозы и потерять 2 тысячи человек.

В три часа утра 5-го числа по дороге из Смоленска на Красный показался 1-й корпус маршала Даву. Авангард Милорадовича, скрытно расположившийся между Мерлином и Ржавкой, пропустил его по дороге до деревни Еськово, после чего начал бой. Наполеону, чтобы изменить ситуацию, пришлось послать в бой дивизию Молодой гвардии под командованием генерала Ф. Роге.

Наполеон дождался подхода корпуса Даву, а вот корпус Нея, следовавший за ним, оказался брошенным на произвол судьбы. Ней стал прорываться, бросая против левого фланга войск Раевского, сперва атакуя 11-й пехотной дивизией генерала Разу, затем 10-й пехотной дивизией генерала Ледрю. Но сбить полки Раевского с позиции французы так и не смогли. В итоге от корпуса маршала империи Мишеля Нея осталось всего 800 человек, которых он привел в город Оршу.

…Тяготы «грозы 12-го года» не прошли даром для Николая Николаевича. Перенапряжение сил физических и душевных дало себя знать: в декабре он заболел, сдал командование корпусом генерал-майору И.Ф. Паскевичу и смог вернуться в армейские ряды только в апреле 1813 года, когда русская армия вела боевые действия на полях Европы.

Николай Николаевич принимает командование над 3-м гренадерским корпусом, входившим в резерв Главной армии, которым командовал цесаревич Константин Павлович. Корпус состоял из двух гренадерских дивизий: 1-й генерал-майора Н.С. Сулимы и 2-й генерал-майора П.Н. Чоглокова. Всего 24 батальона отборной пехоты и 3 артиллерийские роты.

Раевский, командир гренадерского корпуса в союзной Богемской армии, участвовал в важнейших баталиях 1813 года: под Бауценом, Дрезденом, Кульмом. Во всех трех случаях ему довелось блеснуть талантом большого военачальника.

Под Бауценом, 7–9 мая, в сражении участвовала только часть его войск. Но при отступлении союзной армии с поля битвы Гренадерскому корпусу пришлось «отражать по возможности превосходные силы неприятеля», «будучи сильно стеснен при Вейсенберге». Корпусной командир вновь блеснул «всею храбростию и благоразумием своим».

Под Дрезденом император Наполеон имел 165 тысяч войск против 227 тысяч у союзников. Однако благодаря полководческому таланту венценосного полководца французы одержали верх над численно превосходящим противником, и тому под проливным дождем пришлось начать отступление в Богемию.

Внезапно заболевший Наполеон потерял «бразды правления» над ситуацией и отказался от настойчивого преследования. Этого не знал генерал Д. Вандамм, который стал со своим корпусом преследовать русскую гвардию на Теплицкой дороге. И тут перед французами неожиданно появился Гренадерский корпус.

Сражение при Кульме началось для гренадеров Раевского в день 29 августа, когда французские войска, двигавшиеся по горной дороге от Эберсдорфа, выслали вперед значительные силы стрелков. Неприятель намеревался пойти на прорыв к подножию гор. Однако корпусной командир встретил его со 2-й гренадерской дивизией и после активной трехчасовой перестрелки прогнал вражеских стрелков в горы.

Кульмская победа резко меняла ситуацию в ходе кампании 1813 года. Прусский король учредил специальный «Кульмский железный крест» для награждения всех участников битвы. Н.Н. Раевский удостоился от своего монарха ордена Святого Владимира высшей, 1-й степени.

В грандиозной по масштабам «Битве народов» под Лейпцигом Гренадерский корпус генерал-лейтенанта Раевского остановил атаку французов на ставку союзных монархов. Прорвавшаяся конница генерала В.Н. Латур-Мобура неслась прямо на ставку трех союзных монархов, располагавшуюся на холме позади Госсы. Видя это, Раевский приказал своим гренадерам свернуться в каре на пути вражеской кавалерии. Благодаря мужеству гренадеров, сдержавших натиск, подошедшие резервы отбили нападение.

В том деле Николай Николаевич получил ранение пулей в грудь, но поля брани в те критические минуты не покинул. Не случайно же Наполеон Бонапарт как-то сказал о русском корпусном командире Раевском такие памятные слова:

«Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы…»

Один из современников скажет о том эпизоде Лейпцигского сражения, получившем известность в истории антинаполеоновских войн: «Было одно роковое мгновение, в котором судьба Европы и всего мира зависела от твердости одного человека». Таким человеком был корпусной начальник русских гренадеров Георгиевский кавалер Н.Н. Раевский.

За подвиг, совершенный в Лейпцигском сражении, последовало пожалование чином генерала от кавалерии. Впрочем, современники считали, что наград от трех спасенных им монархов Европы могло быть и больше.

…Наступил 1814 год. Война пришла на собственно французскую территорию. Генерал от кавалерии Н.Н. Раевский теперь командует авангардом Главной армии. Он состоял из корпуса русских гренадеров, подкрепленного кавалерией и казачьими полками. Мобильность авангардных войск, как показал ход войны во Франции, была высока, и Наполеон так и не нашел ни сил, ни способов сдержать движение сил, противных ему.

В сражении при Арси-сюр-Об 15 апреля Н.Н. Раевский лично возглавил атаку союзных войск, заставив их очистить Арсис и переправиться на противоположный берег реки Оби. Перед этим он заместил генерала от инфантерии П.Х. Витгенштейна, получившего ранение, на посту начальника авангарда Главной союзной армии.

8 марта гренадеры Раевского совместно с авангардом под начальством австрийского фельдмаршала-лейтенанта графа И.Н. Ностица-Ринека атаковали французскую кавалерийскую бригаду и отбросили ее к городу Мери. Союзные армии продолжали продвижение к Парижу.

Новое отличие генерала от кавалерии Н.Н. Раевского ожидало при взятии Парижа. 18 марта его Гренадерский корпус и русско-прусские резервы атаковали французские войска у предместий Парижа, очистили от них Бондийский лес и взяли Бельвильские высоты, после чего последовал артиллерийский обстрел окраин наполеоновской столицы.

Эти действия союзников, равно как и захват русскими войсками неприятельских батарей на высотах Монмартра, принудили маршалов О.Ф. Мармона и Б.А. Монсея предложить противнику капитуляцию и сдачу Парижа.

Находившийся в этот день с главными силами французской армии в городе Труа император Наполеон, передав командование маршалу Л.А. Бертье, с небольшим конвоем поспешил к Парижу. Но он опоздал: капитуляция столичного гарнизона состоялась. На следующий день, 19 марта, император Российский и король Прусский в сопровождении генералитета и многочисленной свиты торжественно въехали в поверженный Париж.

Париж пал перед союзными войсками 18 марта. На следующий день, 19-го числа, император Александр I пожаловал Н.Н. Раевского Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени. В высочайшем рескрипте говорилось: «За отличие при взятии Парижа 18-го марта 1814 г.» Это было признание его полководческих заслуг в войнах против наполеоновской Франции.

21 марта Гренадерский корпус генерала от кавалерии Н.Н. Раевского проследовал через столицу побежденной Франции и расположился на квартирах вблизи ее, у Контеня и Жювизи-сюр-Оржа. Гренадеры несли караулы и в самой столице.

30 марта Наполеон отрекся от императорского престола. Титул ему союзные монархи сохранили, дав в правление остров Эльбу. 31 марта армии-победительницы стали расходиться по новым квартирам уже как оккупационные войска. 3-й гренадерский корпус стал на постой в парижских пригородах. Пришло время, и он покинул французскую территорию, походным порядком возвратившись в Отечество.

…Когда наступили наполеоновские «Сто дней», русские войска вновь совершили поход во Францию. Но в боевых действиях им участвовать не пришлось: 6 июня состоялось сражение при Ватерлоо, которое поставило точку в военной биографии императора Наполеона I. Корпус генерала от кавалерии Н.Н. Раевского 15 июня переправляется через Рейн у города Мангейма и прибывает в Берггаузен.

По возвращении в Россию Н.Н. Раевский, со своим опытом войны и походным стажем, получает в командование 4-й пехотный корпус, расквартированный на территории современной Украины, прежде всего на Киевщине. После взятия Парижа он прослужил в Российской Императорской армии еще десять лет. Последние годы службы давались ему с трудом.

Дом семьи Раевских в Киеве служил притягательным местом для офицерской молодежи. Среди них оказалось немало «вольнодумцев», участников тайных обществ. Во многом к этому были «причастны» его дети, имевшие самый широкий круг друзей и поклонников. Современники обращали внимание на то, что Раевский, владелец 3500 душ крепостных крестьян, жил достаточно просто.

Николай Николаевич не отказал в покровительстве А.С. Пушкину во время южной ссылки великого поэта. Пушкин познакомился с семьей Раевских, когда учился в Царскосельском лицее. С Николаем Раевским-младшим был дружен с лицейской поры. О самом же генерале, герое дня Бородина и войн с наполеоновской Францией, он был наслышан много. Когда поэт встретился с Николаем Николаевичем впервые, то он оставил о генерале для потомков такую лестную во всех отношениях характеристику:

«Свидетель Екатерининского века, памятник 12-го года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привлекает к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества».

Раевский-старший взял Пушкина под опеку. Тот вместе с его семьей посетил Крым и Кавказ, куда Раевские взяли больного поэта на лечение на минеральных водах. Александр Сергеевич мог по достоинству оценить домашнюю обстановку в семье своих друзей. Считается, что его и Марию Николаевну связывала «неразделенная любовь». Позже он скажет с неподдельной теплотой о Раевских:

«…Свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, – счастливое полуденное небо; прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение: горы, сады, море; друг мой, моя любимая надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевских».

О Раевском-старшем Пушкин писал: «Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душой, снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина».

В 1824 году генерал от кавалерии и Георгиевский кавалер Н.Н. Раевский уходит в полную отставку, хотя возраст и чин позволяли ему еще служить и служить. Известно, что император Александр I на этом настаивать не стал, поскольку Раевский в круг его единомышленников не входил. Современники полагали, что после 1821 года «благоволение к нему государя пошло на убыль».

Это Николай Николаевич остро почувствовал после царского смотра войск 4-го корпуса, проведенного в 1824 году. Да и к тому же корпусной командир слыл вольнодумцем, отказавшимся применять к своим солдатам телесные наказания. Как бы там ни было, исследователи до сих пор не пришли к единому мнению относительно такой опалы.

Раевский поселяется в своем имении на Киевщине, занимается домашними делами, заботой о детях и людей близких. Но когда те высказывали ему пожелания приложить руку к перу и написать мемуары, Николай Николаевич вежливо, но твердо отказывался от такого времяпрепровождения. Считается, что на исходе жизни он никак не хотел вспоминать войны во всей их правде, далеко не всегда парадной и героической. Прозу же войны он старался забыть, насколько можно это было сделать.

…Выступление с оружием в руках декабристов на Сенатской площади Санкт-Петербурга самым печальным образом отразилось на семье Раевских. Два его зятя – генерал-майор Михаил Орлов, командир 16-й пехотной дивизии, стоявшей в Кишиневе, и генерал-майор князь Сергей Волконский, командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, стали участниками заговора декабристов. Дочь княгиня Мария Волконская последовала за мужем в сибирскую ссылку.

Прощание с родительским домом было мучительным и для нее, и для отца. Мария Николаевна рассказывала: «С отцом мы расстались молча; он меня благословил и отвернулся, не будучи в силах выговорить ни слова». Раевский-старший лишь после смерти внука стал отвечать на письма дочери из Сибири.

Император Николай I сурово обошелся с декабристами, как с особо опасными государственными преступниками. Князь С.Г. Волконский с 1812 года был членом четырех масонских лож и одним из основателей ложи «Трех добродетелей». Был членом «Союза благоденствия» и Южного общества, возглавлял его Каменскую управу. Был арестован, доставлен в столицу и заключен в Петропавловскую крепость.

Верховный уголовный суд в 1826 году осудил Волконского по 1-му разряду, приговорив к «отсечению головы». Смертная казнь была заменена 20 годами каторги, впоследствии сокращенной наполовину. Каторгу отбывал сперва на Благодатском руднике Иркутской губернии, куда к нему приехала жена Мария Николаевна. Затем содержался в Читинском остроге и на Петровском заводе. В 1835 году по ходатайству матери был «обращен на поселение». По амнистии 1856 года вернулся из Сибири. Ему возвратили княжеский титул. Жил в Москве.

Другой зять Николая Николаевича – М.Ф. Орлов был одним из основателей тайного общества «Ордена русских рыцарей» и членом руководящего органа «Союза Благоденствия» – его Коренного совета. В 1821 году женился на Е.Н. Раевской. В апреле 1823 года был отстранен от командования дивизией и назначен «состоять при армии». Был арестован в Москве, доставлен в столицу и заключен в Петропавловскую крепость.

Благодаря заступничеству своего брата графа А.Ф. Орлова, пользовавшегося личным доверием императора Николая I, сумел избежать суровых кар, обрушившихся на декабристов. Он отделался ссылкой на жительство в село Милятино Мосальского уезда Калужской губернии под надзор полиции. Там занимался хозяйством и литературной деятельностью. В 1831 году получил высочайшее разрешение проживать в Москве, где вскоре обзавелся собственным домом.

Под следствием оказались и два брата Раевских – Николай (командир Харьковского драгунского полка) и Александр (полковник в отставке). Их арестовали, доставили в столицу и посадили в Петропавловскую крепость. Однако против них не оказалось никаких прямых улик, кроме известного доноса А.И. Майбороды. После первых допросов сыновей отставного генерала от кавалерии освободили с «оправдательными аттестатами». Показательно, что император Николай I принес братьям Раевским-младшим свои извинения.

Самого Н.Н. Раевского в не столь далекое время старательно «относили» к кругу декабристов. Его имя связывали с деятельностью тайных обществ на российском Юге. Но сегодня можно утверждать, что он не занимался такой «тайной» деятельностью, поскольку ни одним документальным источником личная принадлежность Николая Николаевича к движению заговорщиков-декабристов не подтверждается.

Однако факт остается фактом. Высокий личный авторитет генерала от кавалерии Н.Н. Раевского в российском обществе дал повод руководителям Северного и Южного тайных обществ наметить его кандидатуру в состав Временного революционного правительства.

…Император Николай I постарался привлечь популярного в российском обществе отставного генерала от кавалерии к делам империи Дома Романовых. В 1826 году Раевский назначается членом Государственного совета (что само по себе являлось большой честью), но в его заседаниях он не участвовал. Впрочем, обязательного посещения их от него никто и не требовал.

Столицу же Раевский оставил сразу после того, как в Петропавловской крепости в присутствии ее коменданта имел свидания со своими родственниками – М.Ф. Орловым и В.Н. Лихаревым. С Волконским встретиться он не пожелал.

Остаток своих дней Николай Николаевич посвятил заботам о многочисленных родственниках и помощи семьям сосланных декабристов. Это, естественно, не вызывало к нему симпатий государя и дворцовой знати. Но общественный резонанс таких поступков был высок.

Когда в 1828 году стала вызревать очередная Русско-турецкая война, 57-летний генерал от кавалерии предпринимает попытку вернуться в армейские ряды. Однако император Николай I прислал ему в том же январе месяце вежливый отказ.

Герой Салтановки и Смоленска, Бородина и Арси-сюр-Об, взятия Парижа ушел из жизни 16 сентября 1829 года в своем имении в селе Болтышка Чигиринского уезда Киевской губернии. Был похоронен там же в семейной усыпальнице (по другим данным, в селе Еразмовка того же уезда и той же губернии). Могила его не сохранилась. Перед своей кончиной он был прикован тяжелой болезнью к постели, будучи окружен заботой и теплотой родных и близких.

…Генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский награждался, в отличие от других полководцев Отечественной войны 1812 года, не столь уж часто. Его мундир украшали ордена Святого Георгия 3-й степени, Святого Александра Невского с алмазами, Святого Владимира 1-й степени, Святой Анны 1-й степени, прусский Красного Орла 1-й степени и австрийский Марии Терезии 3-й степени. В торжественных случаях он носил золотую шпагу «За храбрость», украшенную алмазами.


Петр Коновницын | Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича | Петр Витгенштейн