home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 14

Триумф Генриха

Генрих стоял на носу корабля, молчаливый, неподвижный и задумчивый. Его прекрасное судно, длинное, широкое, прочно устроенное, держится на волне.

На легкой зыби оно грациозно перекатывается с левого на правый борт. Скрипят блоки, команда в работе, а Плантагенет размышляет. Он видит, как позади в утренней дымке постепенно исчезают меловые скалы Англии. Даже в самом их вертикальном положении ему казалось, что этот остров, столь долго негостеприимный к его семье, может снова оказаться недружественным по отношению к нему.

Гордые, отважные и часто успешно воюющие валлийцы взяли за привычку выходить за свои границы с бардами и арфистами. Их трудно сдержать. Генрих, у которого голова была занята только одним — завладеть землями валлийцев, утверждал, что они только и ищут чем поживиться и лгут, когда заявляют, что сокровища спрятаны под древними камнями или в пещерах воинами короля Артура. Однако Генрих Плантагенет на всякий случай покорил двух из их вождей, и не каких-нибудь, а Оуэна и Риса, опасных воинов, вынудив их принести ему вассальную присягу. Равнодушный к красоте волн, при выходе из порта превращающихся в крупную зыбь, он мучительно размышляет. Иногда на Генриха, стоящего на носу судна, падали лучи, словно утреннее приветствие солнца, которое было радо принять его в открытом море; оно смеялось над его настроением, играя золотыми лучами в рыжих волосах короля.

Не одна Алиенора в эти последние месяцы убедилась в том, что он изменился. Глубокие морщины залегли на лице Генриха: одна из них пересекала лоб сверху вниз — признак того, до какой степени ум был подвержен сомнениям и тягостным размышлениям. Однако рядом с ним Томас — спокойный, сдержанный, у него на все находится ответ, и он в восторге, что наконец-то остался с Генрихом наедине. Канцлер знает, что вопрос, с которым он должен подступиться к королю, сложен — это вопрос о кончине 27 июля 1158 года младшего брата Генриха Жоффруа Плантагенета, недавний траур, вызвавший тайную радость некоторых бретонцев, которые желали бы, чтобы Конан, их герцог, получил обратно графство Нантское. Некоторые из этих бретонцев находились на корабле, но они не разговаривали, потому что были до смерти напуганы и вздрагивали при одной мысли о том, что Плантагенет сочтет их предателями и по малейшему доносу заставит выбросить за борт.

Жоффруа был избран графом Нанта, но внезапно, в возрасте двадцати четырех лет, умер. Томас уважает молчание, которое, по-видимому, Генриху не хочется нарушать. Он знает, до какой степени этот король может быть жестким, даже бесчеловечным, когда на кон поставлены вопросы власти. Но также знает, что в глубине души король чувствителен, хотя и скрывает это качество. Жоффруа, несмотря на соперничество и превратности судьбы, которые сделали братьев противниками, оставался его вторым «я». Его уход оставил после себя пустоту. Однако Томас прекрасно понимает, что на большой шахматной доске норманно-бретонского завоевания это исчезновение было нежданным подарком для Генриха. Никто из его советников не позволил себе ни малейшего вопроса об их конфликте по поводу наследства. Нельзя сказать, что Генрих чувствовал вину перед Жоффруа. Не раз он убеждался, что его брат вел себя предательски по отношению к нему, но не мог отрицать, что он, Генрих, освободился при помощи Папы от клятвы, данной отцу на смертном одре. Он должен был уступить графство Анжу своему брату, но отказался это сделать.

Томас наблюдает за Генрихом, у которого все более напряженный вид от обуревающих его дум. На этот случай канцлер уже готовит доводы о том, что будущее многообещающе, и при этом приводит сведения о балансе, редко отрицательном, на службе короне. Генрих ему за это благодарен. Образцовое ведение свитков[74], в которые записываются скрупулезно счета государства, — не заслуга ли это Томаса, после запутанного клубка долгов, наделанных Стефаном де Блуа? Сундуки, в которых хранятся эти свитки, находятся в трюмах корабля, охраняемые часовыми и собаками. Нет, Томасу не в чем себя упрекнуть. Генрих сожалеет о потере флота в открытом море у острова Англси при завоевании страны валлийцев.

— Ваш дед, Генрих Боклерк, видел, как потонули все, или почти все, его потомки во время кораблекрушения «Белого корабля», за исключением дочери, вашей матери, которой на этом корабле не было. Все это в прошлом, — спокойно продолжает Томас. — Вы получите во Франции вознаграждение за умиротворение Англии, и замки упадут вам в руки, как пешки на шахматной доске.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросил Генрих, в надежде, что он ему предсказывает победу на континенте, в результате которой будут объединены все территории, подчиняющиеся новой власти. — Мне еще понадобятся деньги, чтобы убедить этого нелепого Капетинга не только уступить мне Вексен и свою дочь, но и признать меня как сенешаля королевства вместо Тибо де Блуа. Я встану во главе объединенной армии во имя королевства Франции, перед носом этого зазнайки из Блуа!

— Вы с этим прекрасно справитесь. Ваши доходы увеличились и даже превзошли двадцать две тысячи ливров, это поможет вам забыть потопление королевского флота у Англси и даст вам возможность содержать ваших солдат.

— Я к тебе хорошо отношусь, Томас. Ты — украшение английского двора, человек, имеющий сотню шуб, тысячи лошадей и соколов… Твоя поездка в Париж по поводу брака моего сына с маленькой Маргаритой меня разорила. Ты — транжира, но ничего не жаль, когда дело касается нашего престижа. Без тебя Капетинг не отдал бы нам свою дочь. Мне пришлось бы на него нажать с помощью оружия.

— Мир вам будет более полезен и обойдется дешевле, когда вы приедете в Авранш, — возразил Томас. — Вы там будете внушать уважение, и могущество королевской армии заставит вас бояться. С помощью мира вы получите то, что было бы слишком разорительно, если добиваться военным путем.

— Как ты уверен в себе, Томас, — сказал Генрих. — Как тебе удается заранее предвидеть события, хорошо проводить сделки?

— Я никогда не уверен в себе, но всегда уверен в вас.

— Вот настоящий комплимент. Мой брат Жоффруа был товарищем моих детских игр, и тогда мы были с ним близки, но жизнь развела нас в разные стороны. Ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, чего мне стоил граф Анжуйский. Я должен был выплатить ему баснословную сумму. Прибавь к этому, что в момент, когда Алиенора пыталась встретиться со мной, он чуть-чуть не увел ее у меня из-под носа, чтобы жениться на ней насильно. Разве это достойно брата? Как он узнал о намерениях Алиеноры?

— Вам надо будет убедить Конана IV, признанного графом Ричмонда, уступить нам Нант.

— А затем намереваюсь усмирить Бретань, я хочу все герцогство. Конан будет сохранять спокойствие, имея две тысячи стерлингов и две тысячи анжуйских ливров дохода, которые он получил за графство Ричмонд, иначе я не дам дорого за его шкуру! Без меня Конан уже гнил бы в застенке замка Рауля де Фужера или Эдона де Пороэ, чьи хозяева оспаривают у него герцогскую корону.

— Вы же собираетесь произвести на Конана впечатление развертыванием ваших войск в Авранше, и он станет кротким, как ягненок. Вы добьетесь его покорности, Генрих.

— Самый неуступчивый из них — Эдон де Пороэ. Этот засылал к нам в Аквитанию шпионов еще до Рождества. Надо было его убить!

— Отделите сначала тех, кто не соглашается, от тех, кто с трудом примет, что король Франции, став обязанным вам, больше не отвечает их требованиям.

— Этот французский королек только и мечтает о паломничествах. Привезите его в Мон-Сен-Мишель в присутствии Робера дю Нёйбурга, чтобы он убедился, что малышка в хороших руках. Мы вместе поедем молиться в аббатство. Самое главное, не забудь передать достойные пожертвования во все аббатства Нормандии — он очень набожный. Подумаем прямо сейчас, Томас, о том, чтобы подготовить роскошный визит для короля и королевы Констанции, потому что эта кастилийка захочет сопровождать свою дочь как можно дальше. Надо также считаться со стремлениями женщин к власти. Милостью небесной, я добился своего от Алиеноры с помощью чисто мужских доводов. Благодарю небо за то, что она осталась вне всего этого. Она вполне способна провалить столь важный замысел своими требованиями к Капетингу, которого презирает. А заставляет действовать этого коронованного осла только страх нашествия со стороны Барбароссы с востока или с моей стороны — с запада. Он нам даровал мир.

— Знаете ли вы, что короля Людовика во всем королевстве называют Rex Pacificus? А не называют ли вас в Англии также Генрих Rex pacificator?

Осенний ветер на заре этого ноябрьского дня 1158 года мел ступени аббатства Мон-сен-Мишель, поднимая за собой песок. Король Людовик VII был неподвижен, словно статуя, и удрученно смотрел на враждебное море. Он не спал всю ночь. Его жизнь была сплошной чередой неудач и капитуляций. Людовик злился на себя за то, что не был достаточно боеспособным в поединке с этим Плантагенетом и теперь должен заплатить слишком большую цену за мир, который, как утверждал Генрих, он принес королю. Он горько упрекал себя, что согласовал с ним границы Бретани и Нормандии, в то время как Рауль де Фужер и его союзники Пороэ лишь только ждали от него сигнала, чтобы спасти свои герцогства.

— Вы передаете нашу дочь этому дьяволу во плоти, Плантагенету, — упрекает его Констанция, — и в то же время жалеете, что у вас нет сына. Лишь один Бог знает, что бы он задумал сделать с этим ребенком, если бы тот родился, — добавила она. — Будем надеяться, что Бог в своей доброте избавит нас от худшего. За королем Генрихом следует страх и ужас. Знаете, что говорят о брабантцах, его наемниках? Что они снимают кожу с живых людей!

— Вы полагаете, Констанция, что я этого не знаю? — мрачно отвечает Людовик. — Война — это бич. Я больше не хочу навязывать ее несчастным невинным людям. Если Конан, который вернул себе город Нант после смерти Жоффруа, вновь отдает его Генриху вместе со своим графством Me, то делает это только для того, чтобы избавить простых людей и своих солдат от опасности попасть в руки жестоких наемников. Для видимости король Англии осуждает все бесчинства брабантцев, но стоит отвернуться, как он потакает им. Плантагенет наказывает нескольких мучителей, чтобы завоевать доверие и соблюсти приличия, но никого этим обмануть нельзя.

— Меня тоже нельзя обмануть лицемерными церемониями, которыми Генрих окружает нас с самого Парижа. В Эвре граф Симон де Монфор, ваш вассал, очень напугал меня. Ему кажется, что он улыбается, а получается жуткая гримаса. Все эти люди очень жестоки, а вы не такой, как они, Людовик. Отдайте им Вексен, и заберем нашу дочь.

Маленькая кастилийка, покорная с виду, внезапно распрямляется во весь рост, готовая услышать самое худшее. Людовик настолько потрясен, что не мешает ей считать, будто он одобряет то, что она сказала, прекрасно зная, что Плантагенет в конце концов отнимет у них ребенка.

— Дорогая Констанция, Генрих заставил Либо, моего вассала, отдать ему в знак уважения замки Амбуаз и Фретеваль на анжуйской границе. Он ничего не предоставляет случаю. А что касается Тьерри Фландрского, то когда в прошлом году тот отправился в Иерусалим, то доверил своего сына Филиппа не мне, своему сюзерену, а Генриху Победителю.

— Ну хорошо, давайте вернемся в Кастилию, там мы будем под защитой.

— Добрая и нежная супруга моя, как бы мне хотелось защитить вас, нашу дочь и себя самого. Я всего лишь довольно плохой король и никуда не годный защитник тех, кого люблю. Однако не следует полагать, что за англичанином останется последнее слово. Если гарантии будущего нашей дочери не будут отражены в брачном контракте, вы поедете в Шампань к моей дочери Марии, где будете в полной безопасности. А если будет необходимо, возвратитесь в Кастилию. Я назначу залог, чтобы вернуть Маргариту. Пусть Бог отнимет у меня жизнь, которую дал. Дайте мне подумать обо всем сегодня ночью. Мне необходимо увидеть канцлера Беккета.

Томас совсем не спал, думая о своем паломничестве в Мон-Сен-Мишель, ставшем символом мира, который достигнут с таким трудом. Генрих приехал поздно ночью с маленькой Маргаритой. Родители хотят забрать девочку, Томас догадался об этом. Генрих же, перед тем как заснуть мертвым сном, успел сказать Томасу, что поменял с графом Ротру дю Перш, зятем Тибо, владение Беллем на городки Бонмулен и Муленла-Марш на нормандской границе. Томас спустился по ступеням аббатства, направляясь навстречу Людовику, который, словно призрак, появляется в холодном воздухе. Напротив них, в бледно-розовом небе, возникая из ночного тумана, вздымается большая стрела аббатства. Быть может, она тоже подтверждает единство и серьезность бытия в тот момент, когда остров отделяется от земли, как душа от тела, чтобы достичь иного мира… Томас приближается к Людовику и, не говоря ни слова, начинает молиться рядом с ним.

— Сир, — шепчет Томас, — я даю слово христианина, что вам не придется жалеть о том, что вы доверили нам вашу дочь и подписались под этим миром, о котором мечтают наши королевства.

Людовик, качая головой, протягивает руки Томасу, своему брату во Христе. Они обнимаются в этот торжественный и строгий час. В этот момент вырисовывается силуэт женщины с маленькой спящей девочкой на руках. Заря золотит их нимбы из пара.

— Дочь моя, — шепчет Людовик, направляясь к ней.

Ребенок просыпается, вырывается из рук кормилицы и бросается в объятия отца.

На лице Томаса появляется одна из его редких улыбок; аббатство же, столь дорогое сердцу Матильды и Генриха, благословляет эту трогательную сцену.


Глава 13 Триумф Алиеноры — рождение Ричарда | Королева Алиенора, неверная жена | Глава 15 Поражение в Тулузе и его последствия