home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Султан-домосед

Только через три недели после смерти султана Сулеймана Селим прибыл в Стамбул из Ктотахьи, губернатором которой он являлся. Соколлу Мехмед-паша настолько искусно скрывал уход султана из жизни, что многие были удивлены, когда 29 сентября его сын появился в столице. Тотчас провозглашенный султаном (Селимом II), он через три дня отправился на венгерский фронт. Впрочем, Соколлу Мехмед предупредил Селима о том, что он не должен продолжать наступление дальше Белграда, так как в походной казне осталось слишком мало денег, чтобы заплатить войскам традиционное вознаграждение в честь вступления нового султана на престол. Под предлогом завершения ремонта крепости Соколлу Мехмед задержал армию в Сигетваре до того момента, когда он смог объявить, что уже слишком поздно продолжать кампанию, и 20 октября войска получили приказ немедленно возвращаться домой.

Когда на следующий день армия выступила в направлении Стамбула, войскам все еще не было объявлено о смерти Сулеймана и восхождении на трон Селима. После смерти Сулеймана его тело было омыто и временно погребено под его шатром. Теперь его извлекли из земли, чтобы забрать домой. Один из пажей покойного должен был сидеть в его карете и вести себя так, чтобы войска принимали его за султана. Хронист Мустафа-эфенди из Солоник (Фессалоник), в молодости принимавший участие в походе на Сигетвар, был одним из тех шести человек, которые должны были идти рядом с каретой и декламировать из Корана. Он пишет, что у назначенного двойником Сулеймана пажа было очень бледное лицо, крючковатый нос, редкая борода и забинтованная шея и что, судя по его внешности, он был не слишком здоров. Он сообщает, что хотя к тому времени все знали о том, что Сулейман мертв, официально об этом было объявлено только через 48 дней после его смерти, когда кортеж уже приближался к Белграду, где его ожидал новый султан. Там, в присутствии Селима, был совершены погребальные моления, которые позднее повторили перед недавно построенной мечетью его отца в Стамбуле. Это было сделано для того, чтобы дать жителям столицы последнюю возможность вспомнить покойного султана и его деяния. Впоследствии султан Сулейман был погребен в том месте, которое он сам в свое время выбрал, но, в нарушение традиции, оно находилось не напротив стены молитв мечети, носившей его имя, а в гробнице, построенной в саду этой мечети, рядом с гробницей его супруги Хюррем Султан.

Церемония, которой сопровождалось вступление османского султана на престол, была традиционно скромной. Нового правителя посадили на трон, а его государственные деятели принесли ему клятву верности. Однако Селим II невольно создал прецедент для будущих султанов. Подобно тому, как до него это делали его отец и дед, он, после принятия титула султана, посетил усыпальницу Айюба Ансари (сподвижника пророка Мухаммеда, гробница которого была чудесным образом вновь найдена во время осады Константинополя в 1453 году), чтобы перед отбытием на войну снискать благословение святого. Новым было то, что Селим совершил это паломничество сразу же после возведения на престол, и впоследствии каждый новый султан посещал усыпальницу, и это стало неотъемлемой частью церемонии восхождения на трон. Одним из преимуществ этого паломничества было то, что оно давало новому султану возможность совершить триумфальное шествие через весь город на виду у своих подданных.

Соколлу Мехмед-паша с трудом сумел утихомирить войска в Белграде, где во время своей первой встречи с новым султаном они потребовали традиционного вознаграждения по случаю его вступления на престол. Он выдал небольшую сумму, достаточную для того, чтобы их успокоить, и пообещав позднее доплатить, поднял жалованье им, а также различным чиновникам и служащим, которые участвовали в походе. Возвращение домой проходило достаточно спокойно, но когда армия подошла к Стамбулу, взбунтовались янычары. Султан и его свита вошли в город через ворота Эдирне, в непосредственной близости от мечети, строительство которой финансировала сестра Селима, Михримах Султан, но когда они подошли к своей площадке для парадов, находившейся возле мечети Шехзаде, янычары отказались продолжать движение в сторону дворца Топкапы. Целый час они упорствовали, но затем все же двинулись в путь, а потом снова остановились, на этот раз перед банями султана Баязида II. Там один из визирей Селима и главный адмирал Пиале-паша сделали им замечание. Оба были сброшены с лошадей и из, казалось бы, тупиковой ситуации удалось выйти, раздав янычарам пригоршни золотых монет. Те из них, кто был назначен нести службу во дворце, продолжили движение, но оказавшись за его стенами, они сразу же закрыли перед султаном ворота. Разрешил этот кризис Соколлу Мехмед-паша, подсказавший Селиму, что единственный выход из этой потенциально опасной ситуации состоит в том, чтобы немедленно выплатить оставшуюся сумму вознаграждений по случаю вступления на престол.

Мятежи янычар случались и раньше, особенно в 40-е годы XV столетия, при султане Мехмеде II. Унижение Селима показало, что для благополучного восхождения на трон надо обладать не только исключительным правом престолонаследия, но еще и поддержкой янычар, а также других элитных подразделений армии. Теоретически, эти подразделения являлись слугами султана, однако в действительности он полностью зависел от их прихотей и без их поддержки не мог применять свою верховную власть. Для султанов Османской империи, как и для коронованных особ Европы, обеспечение преданности своих войск было необходимостью. Как это часто бывало в истории Османской империи, правление монарха, который лишался их преданности, заканчивалось низложением или убийством.

Подобно своим братьям, Селим получил подобающую принцу-воину подготовку и уже подвергался суровым испытаниям походной жизни. В возрасте двадцати лет, после кратковременного пребывания в Конье, он был направлен в Манису, где должен был заменить своего скончавшегося брата Мехмеда на посту принца-губернатора провинции Сарухан. Этот пост традиционно занимали фавориты, которым предстояло унаследовать трон. Селим оставался там до 1558 года, когда он вступил в конфликт со своим братом Баязидом. Тогда его направили в Конью. После победы над Баязидом в борьбе за престолонаследие Селим получил назначение в Ктотахью, где он оставался вплоть до кончины своего отца. В 1548 году Сулейман продемонстрировал определенную степень доверия Селиму, оставив его в Стамбуле в качестве регента, пока сам он находился на Иранском фронте. В этом случае Селим, похоже, вполне оправдал оказанное ему доверие, хотя он и не проявил особого энтузиазма на этом новом для него поприще, возлагавшем ответственность за все государство. Помимо опасений, вызванных постоянной угрозой мятежа войск, он испытывал не меньшие опасения, связанные с тем, что в его отсутсвие в столице произойдет переворот. Став султаном, Селим уже никогда не выезжал из Стамбула дальше султанских охотничьих угодий в Эдирне.

Соколлу Мехмед-паша управлял империей Селима II, фактически являясь олицетворением власти османской династии, тогда как сам султан оставался в стороне от связанного с ожесточенными спорами процесса принятия решений. Этот незаурядный человек в течение четырнадцати лет, при трех султанах, бессменно находился на посту великого визиря. Он родился в семье не обладавшего большим влиянием сербского аристократа Соколовича («Сын сокольничего») и был типичным продуктом проводившегося в империи набора юношей. Во времена правления Сулеймана он легко поднимался по иерархической лестнице. Его первым значительным постом стала должность адмирала флота, которую он получил после кончины Барбароссы. Затем он был губернатором нескольких важных провинций и командующим войсками на западных и восточных рубежах империи, пока в 1565 году Сулейман не назначил его великим визирем. Опасные последствия, вызванные попыткой Сулеймана предотвратить столкновение своих сыновей, позволили Соколлу Мехмед-паше продемонстрировать династии свою ценность. В 1555 году ему было доверено подавление мятежа поднятого самозванцем, «Лже»-Мустафой, а в 1559 году, являясь командующим армией, направленной Сулейманом на помощь Селиму, сражавшемуся со своим братом Баязидом, он доказал будущему султану свою незаменимость. Своей победой Селим был обязан Соколлу Мехмеду, и если принц не скупился на вознаграждения, то Сулейман еще прочнее связал Соколлу Мехмеда с династией, женив его в 1562 году на дочери Селима, Эсмахан Султан (чтобы ничто не мешало ему принять столь высокое предложение, Соколлу Мехмед развелся с двумя другими женами). Отношения этого талантливого политика и военачальника со своим владыкой чем-то напоминали отношения Ибрагима-паши с Сулейманом. Подобно тому, как это было с Ибрагимом, особый статус Соколлу Мехмеда подтверждался местоположением его дворца, находившегося на Ипподроме, неподалеку от дворца его владыки.


В первые годы правления Селима турки были заняты проведением небольших, но весьма важных операций на своих дальних рубежах. Когда в 1567 году известие о кончине Сулеймана достигло провинции Йемен, могущественный глава рода Зайди, имам Мутаххар ибн Шараф аль-Дин, объединил своих последователей-шиитов и поднял мятеж. Османская власть в Йемене всегда была достаточно слабой. Оказалось, что на этой труднопроходимой и редко населенной территории невозможно подчинить независимых вождей местных арабских племен, а общего с турками исламского вероисповедания было недостаточно для того, чтобы гарантировать их согласие с введением совершенно чуждого им режима. Для подавления недовольных новой властью требовалось строительство крепостей и размещение в них гарнизонов, поэтому контроль над этой провинцией обходился весьма дорого, и хотя за время своего, продолжавшегося с 1549 по 1554 год, губернаторства энергичный Оздемир-паша сделал османское правление в ней более эффективным, его преемники на этом посту оказались более слабыми правителями. В 1565 году Йемен был разделен на две провинции, но османский губернатор южной провинции с центром в Сане был убит, а многие опорные пункты, которыми прежде владели турки, теперь перешли к имаму Мутаххару.

Йемен был важен потому, что он давал возможность контролировать маршрут, по которому перевозили пряности, а таможенные сборы за провоз этого товара приносили доходы в казну Османской империи. В 1568 году на усмирение этой провинции были направлены значительные экспедиционные силы под командованием бывшего наставника султана Селима и его доверенного лица, Лала Мустафа-паши. Такой выбор говорил о том, что Селим все же не был целиком во власти своего великого визиря, поскольку вхождение Лала Мустафы-паши в число тех, к кому султан испытывал привязанность, вызывало у Соколлу Мехмеда негодование. Для того чтобы подавить мятеж в Йемене, Лала Мустафе были нужны людские ресурсы и снабжение из Египта, но губернатор этой провинции и еще один его соперник, Коджа («Великий») Синан-паша, отклонил его просьбы и сделал невозможным выполнение целей, поставленных перед экспедицией. В потоках донесений, отправленных в Стамбул, каждый из этих двоих отстаивал свою позицию. Коджа Синан оказался убедительнее и Лала Мустафа был отстранен от командования войсками в Йемене. Но чтобы показать, что он по-прежнему проявляет к нему благосклонность, Селим ввел специально для него должность шестого визиря в правящем совете империи. Руководство ведением военной кампании перешло к Кодже Синану, но трудности со снабжением войск, сражавшихся в Йемене, заставили его прийти к соглашению с родом Зайди. Две йеменские провинции были снова объединены, и к 1571 году Коджа Синаи уже мог возвращаться в Каир. Нестабильность в этом регионе привела к тому, что турки снова стали рассматривать возможность строительства канала, соединяющего Средиземное и Красное моря. Вот что имперский указ предписывал осуществить губернатору Египта:

…поскольку вследствие своих враждебных действий против Индии, проклятые португальцы теперь повсюду, а маршруты, по которым мусульмане прибывали в Священные Места, перекрыты, и к тому же для мусульман считается неправомерным жить под властью жалких неверных… вам надлежит собрать всех опытных зодчих и инженеров той местности… и провести исследование территории между Средиземным и Красным морями и… сообщить, где в этой пустынной местности можно прорыть канал и сколько времени это потребует, а также какое количество судов могло бы пройти по нему борт к борту.

Но и на этот раз дальше предложений дело не пошло.

Предпринятая Московией в 50-е годы XVI века аннексия Казанского и Астраханского ханств, населенных исповедовавшими ислам татарами, неблагоприятным образом повлияла на ее прежде сердечные отношения с османами и привела к нарушению стратегического равновесия. Постепенное проникновение Московии на Кавказ привело к появлению в этом регионе третьей державы, которой в принципе могли присягнуть в верности местные правители, до этого выбиравшие только между Османской империей и державой Сафавидов. Это обстоятельство еще больше обострило традиционное соперничество на Кавказе. Давление со стороны степных татар способствовало тому, что местные народы стали искать защиты у Московии, что еще больше осложнило положение дел. В 1567 году, когда помощи у московитов попросил один из местных вождей, Иван IV сделал ему одолжение, построив форт на реке Терек, которая берет начало в горах центрального Кавказа и впадает в Каспийское море. В ответ на это хан узбеков и Хивинский хан обратились к туркам с жалобой на то, что, взяв под контроль Астрахань, московиты закрыли путь на юг как для купцов, так и для тех, кто совершал паломничество в Мекку.

Султан Сулейман и его визири не проявили почти никакого интереса к тому, чтобы начать военные действия, которые заставили бы их воевать на территории еще более недружелюбной, чем земли на границах с державой Сафавидов, но с вступлением на престол Селима политика империи изменилась. При поддержке мусульманских правителей региона Соколлу Мехмед-паша пытался получить консультацию у местных специалистов относительно того, можно ли прорыть канал между реками Дон и Волга, и его убедили в том, что это возможно. Еще во времена Сулеймана в Москву поступали сообщения о том, что в Стамбуле идут разговоры о строительстве речного пути между Азовским морем и Каспием, но никаких шагов по реализации этого проекта не было предпринято. Во второй год правления Селима (на следующий год после того, как московиты построили форт на Тереке) шла подготовка к отправке военной экспедиции, целью которой было овладеть Астраханью. На верфях Феодосии строились речные суда, способные плавать по Дону, а из Стамбула в Азов морем доставлялись необходимые запасы и материалы. В Румелии и северной Малой Азии были мобилизованы войска. Сомневаясь в целесообразности такого канала и опасаясь османского присутствия в непосредственной близости от его владений, Крымский хан не испытывал желания стать участником этой экспедиции, но отказаться он не мог. Московия предложила Сафавидам артиллерию и ружья, чтобы те переключили внимание турок на Кавказ, но это предложение не было принято.

Командующим войсками, принимавшими участие в Астраханской военной кампании 1569 года, был губернатор провинции Кафа, Касим-паша. Летом Дон оказался настолько мелким, что даже для специально построенных в Феодосии судов переход из Азовского моря вверх по реке оказался трудным. Выбранная для строительства канала местность лежала к югу от современного Волгограда, там, где Дон и Волгу разделяют всего 65 километров суши. Земля между ними оказалась холмистой, и стало ясно, что через такую местность канал нельзя будет прорыть. Поэтому было принято решение, используя опыт донских казаков, волоком перетащить суда речной флотилии и все снаряжение через участок суши между двумя реками. Но только для того чтобы выровнять грунт, потребовались бы невероятные усилия, и поэтому Касим-паша решил отправить свое тяжелое снаряжение вниз по Дону в Азов, после чего подразделения, доставившие его туда, должны были, совершив переход через степь, подойти к Астрахани и соединиться с его войсками, которым предстояло добраться до города, следуя на юг по берегу Волги. Испытывая нехватку снаряжения и продовольствия, османские войска оказались не в состоянии нанести серьезный удар по Астрахани. Они отступили в сентябре и понесли еще большие потери в людях и снаряжении, когда возвращались в Азов, а потом во время плавания в Стамбул, по причине обычных для этого времени года штормов.

План строительства канала, соединяющего эти две большие реки, постоянно стоял на повестке дня по причине характерной для Соколлу Мехмеда склонности к амбициозным инженерным проектам и его интереса к проблемам снабжения войск. В лице Касим-паши он нашел исполнительного и настойчивого помощника, но Стамбул отклонил намерения Касима продолжить кампанию в следующем году. Хотя смелый проект строительства канала провалился, тем не менее он имел значительные последствия. Подобно туркам, царь Иван IV совершенно не желал вести войну в степи, и, когда в 1569 году военная экспедиция в Астрахань завершилась, он отправил посланника в Стамбул, поручив ему поздравить Селима с вступлением на престол. Русские ушли из своего форта на Тереке, но сдавать Астрахань Иван отказался.

Это полюбовное соглашение между царем и султаном оставило без внимания намерения крымских татар. В 1571 году татары потребовали сдать Казань и Астрахань и, совершив набег, сожгли столицу Ивана, город Москву. Воспользовавшись тем, что ситуация изменилась, Селим направил царю Ивану послание, в котором повторил требование татар и заявил о своем согласии оказать поддержку татарскому хану в проведении новой экспедиции с целью захвата этих двух городов. Летом 1572 года татарская армия снова двинулась в поход на Москву, но на этот раз она потерпела жестокое поражение неподалеку от города. Поэтому и крымские татары, и турки отказались от идеи завоевания территорий в низовьях Волги[23].

Хотя империя все еще проявляла интерес к военным авантюрам своих сухопутных войск на удаленных территориях, большую известность правление Селима II получило благодаря действиями османского флота, поскольку этот султан продолжал активную наступательную политику Сулеймана в западном Средиземноморье, направленную против испанских Габсбургов. Туркам противостояла не только Испания: в Магрибе династии Саади из Марокко и Хафсидов из Туниса служили мусульманскими альтернативами находившейся вдалеке династии, способность которой защищать североафриканские территории зависела от безопасности морских коммуникаций. Проход османского флота в западное Средиземноморье блокировали Мальта с находившимися на ней рыцарями-госпитальерами, Сицилия, которой управлял испанский вице-король, а также испанский аванпост Ла-Голетта, неподалеку от Туниса.

В 1568 году турки пытались посеять раздор внутри клана Саади с целью подорвать власть династии, правившей в Морокко. В это время находившийся на службе у Османской империи капитан корсаров, Кылыч («Меч») Али, также известный как Улудж («Варвар») Али, что было намеком на его немусульманское, итальянское происхождение, направил по суше из Алжира небольшую армию, которая в сражении разбила войска Хафсидов и захватила принадлежавшую им территорию Туниса. Но у испанцев все еще оставалась важнейшая крепость Ла-Голетта. Кылыч Али очень удачно выбрал время для своей экспедиции против испанских вассалов, так как в тот период испанские армии либо воевали в Нидерландах, либо подавляли мавританский мятеже самой Испании. Мавры молили султана о помощи, но их восстание было подавлено войсками короля Филипа II, что привело к дальнейшему переселению мавров во владения Османской империи.

Главными событиями тех лет были захват Кипра у Венеции в 1571 году и случившееся в том же году поражение османского флота в сражении при Лепанто, неподалеку от Нафпактоса. Венеция владела Кипром с 1489 года, когда ее пригласили туда защитить последних, слабеющих потомков королей-крестоносцев от нападения Османской империи. В те дни, когда мамлюкский Египет был державой, с которой считались, Венеция ежегодно платила Каиру дань за свое самое восточное владение, а потом она платила такую же дань туркам. Между Османской империей и Венецией всегда существовали какие-нибудь трения, но до войны дело обычно не доходило. По мнению османских историков того времени, именно то обстоятельство, что венецианцы взяли под свою защиту корсаров, нападавших на османские суда, совершавшие плавания в Египет, и побудило Селима начать кампанию по захвату Кипра. В 1569 году, когда был предпринят неудачный поход на Астрахань, шла полным ходом подготовка к военно-морской экспедиции на Кипр. Соколлу Мехмед-паша высказывал свои опасения по поводу этой акции, поскольку совсем недавно, в 1565 году, турки потерпели неудачу на Мальте. Но его соперники убедили султана в том, что ему нужно получить фетву, которая оправдала бы проведение этой экспедиции, являвшейся нарушением мирного договора с Венецией, продленного после его вступления на престол. Шейхульислам Абуссууд тотчас дал фетву, согласно которой нападение на Кипр считалось законным, если целью объявления войны было возвращение территорий, когда-то находившихся под властью мусульман. Одной из таких территорий и являлся Кипр, который в ранний исламский период непродолжительное время находился под властью мусульман. Проблема и ее решение были сформулированы следующим образом:

Страна прежде была исламской. Через некоторое время подлые неверные ее захватили, разрушили одни школы и мечети, а другие превратили в бездействующие. Они наполнили кафедры и галереи школ и мечетей символами безбожия и заблуждения, намереваясь оскорбить религию Ислама всевозможными гнусностями и распространением своей мерзкой деятельности по всей земле… Когда заключался мирный договор с другими странами, находившимися во владении вышеупомянутых неверных, в него была включена и вышеназванная страна. Объяснение надо искать в том, будет ли это соответствовать священному праву. Вот что мешает султану решиться на разрыв договора.


ОТВЕТ:


Невозможно, чтобы это когда-либо могло быть препятствием. Для султана мусульман (да прославит Всевышний его победы) заключать мир с неверными законно только тогда, когда от этого есть польза для всех мусульман. Когда от мира нет никакой пользы, он никогда не будет законным. Когда раньше он представлялся выгодным, а потом стало заметно, что выгоднее его разорвать, тогда нужно обязательно и непременно его разорвать.

Это был единственный случай в XVI столетии, когда турки сами разорвали мирный договор.

Чтобы приступить к завоеванию Кипра, туркам нужно было раздобыть значительную сумму денег, часть которой они получили, распродав монастыри и церкви, принадлежавшие православной церкви в европейских провинциях империи. Православное христианство сыграло достойную роль в прошлом, став бастионом на пути латинян, олицетворением которых прежде были Венеция и папство, а потом католики Габсбурги. Поэтому функционирование православной церкви в пределах Османской империи в целом осуществлялось беспрепятственно. Пока этот институт действовал в рамках предписанных ему взаимоотношений с государством, у него не было причин жаловаться. Когда в 1568 году султан Селим II произвел конфискацию церковных земель, он не ставил себе целью уничтожение Церкви. Конфискация была лишь продолжением постоянных усилий шейхульислама Абуссууда (который до самой своей смерти в 1574 году верой и правдой служил Селиму, как прежде служил Сулейману), направленных на то, чтобы сделать более рациональной систему землепользования в османских владениях. Конфискованные церкви и монастыри можно было выкупить с выгодой для казны. Но результаты конфискаций не были одинаковыми: более богатые монастыри уцелели, а бедные были проданы новым владельцам, которым назначенная цена оказалась по карману.

Таким образом османская казна обогатилась, Нала Мустафа-паша был назначен главнокомандующим сухопутными войсками на Кипре, а командование флотом поручили главному адмиралу Мухсинзаде («Сын муэдзина») Али-паше, который, по словам одного современного историка, «никогда в своей жизни не управлял даже каиком». Ему повезло, что рядом с ним оказался Пиале-паша, который до этого четырнадцать лет прослужил в должности главного адмирала. Хотя европейские державы уже в течение некоторого времени были осведомлены о том, что турки готовят к походу хорошо оснащенную и многочисленную эскадру, они не знали, куда именно она отправится. Судя по слухам, эскадра должна была взять курс на Кипр, и в 1568–1569 годах в Венеции явно испытывали предчувствие беды. Было признано, что администрация острова погрязла в коррупции и не сможет противостоять нападению турок. К этому времени слухи подтвердились, и было предприняты меры по укреплению обороны острова и улучшению его снабжения. В марте 1570 года в Венецию прибыл посланник султана с ультиматумом:

Кипр надлежит сдать, в противном случае турки предпримут нападение. К сентябрю они заняли расположенный в глубине острова город Никосия.

Венеция не смогла найти союзников, которые помогли бы ей защитить Кипр. В 1568 году в Венгрии австрийские Габсбурги и Османская империя заключили мирный договор. Испанские Габсбурги не видели стратегической ценности в этом острове и у них не было обязательств перед Венецией, поскольку в 1565 году, когда турки напали на Мальту, она не оказала им никакой поддержки. В прошлом Венеция всегда предпочитала поддерживать добрые отношения с турками, а не вступать в направленные против них союзы. Однако на этот раз интенсивные усилия, в особенности предпринятые папой римским, привели к тому, что в мае 1571 года было заключено соглашение между Венецией, папой и Испанией, условием которого было то, что Венеция будет оказывать помощь Испании в Северной Африке.

В сентябре 1571 года эскадра под командованием дона Хуана Австрийского, являвшегося незаконным сыном бывшего императора Священной Римской империи Карла V и единокровным братом Филипа II Испанского, вышла в море из Мессины и взяла курс на восток. Когда она подошла к одному из Ионических островов, острову Кефалония, выяснилось, что 1 августа, после одиннадцати месяцев осады, турки заняли последний оплот венецианцев на Кипре, крепость Маджоса (Фамагуста). Теперь христианским союзникам надо было не защищать, а освобождать Кипр. Но в заливе Патрас, расположенном перед входом в Коринфский залив, эскадра дона Хуана обнаружила османскую эскадру, которая все лето занималась рейдерством и даже захватила венецианские острова и владения на Адриатическом побережье. Дон Хуан решил воспользоваться удобным случаем, и 7 октября две эскадры вступили в бой неподалеку от Нафпактоса.

Подобно неудачам, которые турки потерпели под Веной в 1529 и 1683 годах, сражение при Лепанто является событием, которое в западном понимании едва спасло христианский мир от завоевания «неверными турками». Он было множество раз описано очевидцами, а впоследствии и историками, но ни один турецкий очевидец этого сражения не счел нужным сохранить свои воспоминания о нем для потомков. На самом деле, после этого сражения в живых остались лишь немногие моряки османской эскадры. У дона Хуана было свыше двухсот галер (вёсельных военных кораблей, вооруженных пушками) и шесть галеасов (которые в сущности являлись большими галерами, вооруженными более крупными орудиями), тогда как турки располагали еще большим числом судов, но у них не было галеасов. Перемена ветра означала, что во время сражения на море будет штиль, и огонь тяжелых орудий может достичь максимальной эффективности. Непрерывно ведя огонь с близкой дистанции по кораблям османской эскадры, эти орудия оказались решающим доводом в пользу христиан. Большинство кораблей османской эскадры сгорело и затонуло. После того как сражение закончилось (а продолжалось оно четыре часа), начался сильный шторм, который покончил с теми, кто мог надеяться на спасение.

В 1572 году дон Хуан снова вышел в море, но эйфория христиан, которые планировали будущие нападения на османские территории, вскоре закончилась. Всю зиму турки занимались строительством новой эскадры, взамен той, которая была потеряна при Лепанто. Поскольку Мухсинзаде Али-паша в том сражении был убит, командование поручили Кылыч Али-паше, назначив его главным адмиралом. Две эскадры вступали в стычки у берегов Пелопоннеса, но все они закончились безрезультатно, и победа ускользнула от уже предвкушавших ее христиан. Их лига стала разваливаться, и в 1573 году союзная эскадра уже не вышла в море, как это было запланировано. Вместо этого Венеция попыталась заключить мир через своего представителя в Стамбуле, который с весны 1570 года, когда начались военные действия, находился под домашним арестом. Помимо того, что Венеция признала потерю Кипра, она выплатила туркам контрибуцию в размере 300 000 дукатов. Стороны обменялись пленными, а на Адриатическом побережье были установлены границы, которые существовали до 1570 года.

Впрочем один человек, по крайней мере с победившей стороны, так и не получил то, что он надеялся получить от этого договора. Этим человеком оказался еврей-сефард Иосиф Наси, который был банкиром и купцом, а также близким доверенным лицом султана Селима. В качестве признания той поддержки, которую он оказал Селиму в его борьбе с братом Баязидом, Наси был награжден титулом герцога Наксоса, а вместе с ним и значительными доходами, которые приносили таможенные сборы с торговли вином, производившемся на этом острове. Считалось, что потом он захотел, чтобы его сделали королем Кипра. Европейские историки того времени явно приписывали ему подстрекательство Селима объявить в 1569 году войну Венеции. Ходили слухи, что он держал наготове флаг, украшенный гербом Венеции и вышитой золотыми буквами надписью «Иосиф Наси, король Кипра». Но султан решил передать доходы этого острова казне, и Наси был разочарован.

Когда настало время переселять на Кипр подданных империи, турки столкнулись с серьезными трудностями, связанными с отсутствием стимулов для добровольной иммиграции из Малой Азии. Остров был лишен тех привлекательных особенностей, которыми, например, обладали территории, недавно завоеванные на Румелийском фронте, и не сулил тех утешений, которые дал Стамбул после того, как в 1453 году он пал перед Мехмедом II. Более того, летом климат острова был невыносимо жарким, а пастбищные земли встречались редко. Должно быть, нашлись и добровольцы, но все же преобладало принудительное переселение: незамужних женщин посылали туда в качестве невест для солдат, служивших в гарнизонах крепостей острова. Трудолюбивых крестьян с хорошей репутацией перевозили туда, обещая им землю и ослабление налогового бремени. Многие из подлежавших переселению скрывались от властей, пока их не задерживали, а многим другим удалось вернуться на материк, что не могло не вызывать обеспокоенности правительства, которое прибегло к высылке на остров нежелательных лиц. Возможно, что именно этот ранний прецедент лег в основу британской политики депортации мелких преступников в Австралию. Туда посылали тех, кого подозревали в симпатиях к секте кызылбашей, к членам которой в конце XVI века снова относились с настороженностью, и тех, кого считали представляющими угрозу стабильности общества. Среди последних были непокорные учащиеся духовных учебных заведений, бандиты и мелкие чиновники, которые впали в немилость.

В 1573 году дон Хуан (который в неблагоприятном 1572 году так и не смог сокрушить военно-морскую мощь Османской империи, что ожидалось после сражения при Лепанто) с помощью испанской эскадры отвоевал Тунис и построил новую крепость на Ла-Голетте. В 1574 году при помощи эскадры, более многочисленной, чем та, которую они потеряли при Лепанто, турки снова захватили Тунис. Это удалось сделать благодаря комбинированному удару, который со стороны моря нанесла упомянутая эскадра, а со стороны суши сухопутные войска провинций Алжир, Триполи и Тунис. Что касается дипломатических шагов, то перед тем, как эскадра вышла в море, турки попытались получить помощь испанских мавров, предложив им вступить в союз с протестантами Нидерландов. Более того, непосредственно в Нидерланды был направлен доверенный представитель Османской империи с целью предложить союз, направленный на нанесение комбинированного удара по Испании, но из этого ничего не вышло. Имевшиеся во всех странах Европы доверенные лица и шпионы хорошо информировали османских государственных деятелей о заключавшихся между этими странами союзах, а коммерческие связи Иосифа Наси обеспечивали султана еще одной весьма эффективной и широкой сетью по сбору разведывательной информации.

И для Габсбургов, и для турок сохранение контроля над Северной Африкой было сложной задачей, от решения которой зависел престиж тех и других. Турки ставили себе целью защитить своих единоверцев, но они явно рисковали снова попасть под удар испанского флота. С другой стороны, хотя Филип II не мог смириться с присутствием турок в непосредственной близости от его собственного королевства, он выбрал первоочередной задачей подавление протестантского мятежа в Нидерландах, что было сложным и неимоверно дорогостоящим, в смысле его снабжения, мероприятием. В 1575 году Испания объявила себя банкротом.


В 1574 году, когда турки отвоевали Тунис, султан Селим II умер после падения в купальню. Ему было пятьдесят лет. Следуя примеру своих предшественников, он построил бросающийся в глаза, монументальный храмовый комплекс, но, в нарушение традиций, выбрал для него место в старой османской столице, фракийском городе Эдирне, где он обожал заниматься охотой, которая была его страстью. Построенная его отцом в имперской столице мечеть Сулеймание символизировала мощь исламской религии и османской династии. Эдирне лежал на дороге, которую османская армия использовала для походов в Европу, а посланники европейских держав для поездок в Стамбул с дипломатическими миссиями. Приближаясь к Эдирне с любой стороны, можно было увидеть мечеть Селимийе, расположенную на возвышенности, в самом центре города, на том месте, где в 60-е годы XIV столетия султан Мурад I построил дворец. Взметнувшиеся вверх более чем на семьдесят метров, четыре минарета этой мечети издавна производили большое впечатление на всех проезжавших через Эдирне. Через полтора столетия жена английского посла в Стамбуле леди Мэри Уортли Монтегю отметила, что мечеть Сулеймание является «самым величественным строением из всех, которые я когда-либо видела». Путешественник XVII века Эвлия Челеби привел типично турецкое объяснение того, почему Селим выбрал для своей мечети именно Эдирне. По его словам, пророк Мухаммед явился Селиму во сне и предписал ему строить именно там. По-видимому, явление пророка имело место еще до кончины Сулеймана, так как хронограмма закладки фундамента мечети Селимийе свидетельствует о том, что это произошло в 1564–1565 годах, но закончено ее строительство было уже после смерти Селима[24]. Ее строительство финансировалось из трофеев, добытых во время Кипрской кампании, подобно тому как это было с мечетью Сулеймание, строительство которой финансировалась из трофеев, добытых во время Белградской, Родосской и Мальтийской кампаний. Став отклонением от обычной для имперского архитектора Синана схемы мечети с центральным куполом в окружении полукуполов, мечеть Селимийе с ее единственным куполом, более широким, чем купол Айя Софии, считается шедевром этого зодчего, которым он хотел продемонстрировать свое мастерство и виртуозность, превзойдя византийский образец.

Селим построил свой храмовый комплекс в Эдирне, но он также оставил неизгладимый след в архитектурном облике и силуэте Стамбула. В 1572 году он приступил к первому капитальному ремонту Айя Софии, предпринятому после того, как Мехмед II перестроил этот христианский храм в мечеть. Поскольку спустя столетие после завоевания Константинополя это здание уже окружали жилые дома и прочие строения, Селим приказал все снести. Последующая инспекция выявила, что контрфорсы уже обваливаются и зданию нужен срочный ремонт. Историк Мустафа-эфенди из Салоник отмечал, что здание обрушивалось. Селим осмотрел мечеть вместе с Синаном и распорядился произвести обширную реконструкцию. Один из двух минаретов, добавленных завоевателями, был деревянным, и его пришлось построить заново из кирпичей. Были добавлены еще два минарета. Султан открыто порицал тех, кто считал эти работы ненужными на том основании, что здание построили немусульмане.

На прилегавшей к Айя Софии территории Селим распорядился построить два духовных училища, а также собственный мавзолей.

Он умер еще до завершения строительства мавзолея и был погребен под установленным над местом строительства навесом в форме шатра. Он стал первым султаном, который скончался в Стамбуле. Духовные училища так и не были построены, а строительство минаретов и мавзолея пришлось завершать его старшему сыну и преемнику Мураду III. Нет ничего удивительного в том, что Селим выбрал местом своего погребения территорию, прилегавшую к Айя Софии. Его едва ли можно было похоронить где-либо кроме имперской столицы, и уж тем более в мечети, построенной одним из его предшественников. Айя Софию почитали потому, что она была связана с именем Мехмеда II Завоевателя. Решение Селима осуществить ремонт Айя Софии не было непосредственно связано с его планами относительно собственного погребения, но и не являлось совершенно случайным. Селим обратил свое внимание на этот бывший христианский храм вскоре после завоевания Кипра. Тогда он укреплял в мусульманах стремление к лидерству, продемонстрированное его победой над христианскими державами, и противостоял любым намекам на то, что Османскую империю могло ослабить поражение при Лепанто. Ко времени смерти Селима стало ясно, что победа христиан при Лепанто по сути была пирровой победой.

Помимо этого, султан Селим продолжил начатое его предшественниками участие в делах Мекки, и благодаря проведенным по его распоряжению ремонтным работам Большая мечеть приобрела характерный для османской архитектуры внешний вид, который она имеет и поныне. По причине того, что в Мекке не хватало места для строительства таких грандиозных мечетей, как в Стамбуле, галереи, окружавшие внутренний двор, были перестроены в османском стиле, а на их прежде плоских крышах появились купола. Эти работы продолжались и в годы правления Мурада III, производя впечатление на паломников, которые прибывали со всего света и видели могущество и необыкновенную щедрость новых защитников мусульманских святынь.

Смерть Селима была неожиданной, и процессом передачи власти новому султану снова руководил Соколлу Мехмед-паша, который тайно отправился в Манису, чтобы сообщить принцу Мураду о смерти его отца. Требование гарантировать династическую преемственность снова стало причиной отсрочки, необходимой для того, чтобы новый султан смог предъявить свои права на трон. Между тем тело Селима, которое пытались сохранить с помощью льда, находилось во дворце. Очередным нарушением традиций стало то, что погребальная молитва была совершена не в какой-либо открытой для общего доступа мечети, а в пределах дворца Топкапы. Эта глубоко личная церемония отражала отдаленность султана от своих подданных, которая еще при его жизни все более и более увеличивалась. Традиционную молитву на похоронах Селима произнес именно шейхульислам, что указывало на более заметную и официальную роль, которая была отведена этому должностному лицу еще при Сулеймане, и стало прецедентом для будущих султанов.

Так получилось, что старший сын Селима (которому тогда было лет двадцать) оказался и старшим представителем мужского пола династии. Мураду III явно было предопределено следовать по стопам своего отца. Впрочем, чтобы исключить всякую возможность того, что кто-либо оспорит его право на престолонаследие, он принял меры предосторожности и сразу после восхождения на трон приказал казнить своих младших братьев. Их похоронили рядом с их отцом, Селимом. Вот как «третий медик» Мурада, еврей Доменико Хиеросолимитано описывает те сомнения, которые вызывали у его хозяина предстоящие убийства:

Но султан Мурат оказался настолько сострадательным, что не смог видеть кровопролитие, и прождал восемнадцать часов, в течение которых он отказывался садиться на имперский трон или сделать общеизвестным свое прибытие в город, а в первую очередь пытался найти способ избежать кровопролития своих девяти братьев, которые находились в Сераглио… Чтобы не нарушать закон Османского государства… он, со слезами на глазах, послал немых, поручив им задушить братьев, и собственными руками передал их старшему девять платков.

Преемником Мурада стал его старший сын Мехмед, которому к моменту восхождения на престол его отца было лет девять. Вступив на троив 1595 году, Мехмед III приказал казнить своих братьев, старший из которых был более чем на двадцать лет младшего него. Множество маленьких саркофагов с останками братьев Мурада и Мехмеда были наглядными свидетельствами, что убийство являлось той ценой, оплатив которую удавалось избежать междоусобиц, так часто сопровождавших вступление на престол нового султана. Общество было глубоко потрясено этими убийствами. Единственным утешением является то, что последующие поколения оказались не столь многодетными, и уже никогда такое множество юных принцев не умирало, чтобы гарантировать спокойное восхождение своего брата на трон.

На протяжении восьми лет правления Селима II должность великого визиря занимал Соколлу Мехмед-паша, который и при Мураде III оставался на своем посту вплоть до 1579 года, когда он был убит одним рассерженным просителем в зале заседаний имперского совета. После его смерти должность стала менее престижной: на протяжении 21 года правления Мурада III этот пост занимали семь человек, и по мере того как они добивались расположения и впадали в немилость, эта должность одиннадцать раз переходила от одного к другому. Великий визирь стал игрушкой в руках султана, заменявшего его всякий раз, когда выяснялось, что он не в состоянии выполнить требования своего владыки. Ни Мурад III, ни его сын Мехмед III не утруждали себя личным участием в управлении империей, но это не означало, что они больше не принимали решений. Напротив, полномочия принимать самостоятельные решения, которыми прежде обладал великий визирь, теперь были ограничены, причем это касалось даже решения вполне заурядных административных вопросов. Прямой контакт между султаном и великим визирем стал менее обычным явлением и был заменен перепиской, в которой султан указывал свои решения, принятые по целому ряду государственных дел (назначениям на должности, размерам жалований, организации бюрократического аппарата), и эти решения принимались на основе краткого изложения вопросов, представленных ему в форме прошений.

Еще больше, чем Селим II, Мурад III и Мехмед III предпочитали проводить время в своих личных покоях, а не в зале заседаний совета, где обсуждались государственные дела, но в своих собственных апартаментах они были более восприимчивы к влиянию фаворитов, на которых бюрократический аппарат управления государством не оказывал почти никакого воздействия. Несмотря на ограничения, навязанные ему дворцовыми функционерами и фаворитами, Соколлу Мехмед-паша сумел править империей в условиях самых грубых нарушений законности, допускаемых фракциями, которые процветали в тот период слабой султанской власти. Ему удалось поставить на многие важные посты своих протеже и членов собственной семьи. После его смерти соперничество между теми, кто находился в ближайшем окружении султана, только усилилось.

Со времени правления Сулеймана, который открыто проявлял благосклонность к своей жене Хюррем Султан, возвысив ее из наложниц собственного гарема, статус старших жен правящей династии изменился. В продолжение традиции, начатой Хюррем, их существование стало более заметным, а память о них сохранялась дольше, благодаря построенным ими общественным зданиям. Кроме того, некоторые из них стали играть новую и весьма значительную роль валиде, то есть вдовствующей султанши или матери правящего султана. Хюррем умерла еще до того, как ее сын, Селим, взошел на трон, зато наложница Селима Нурбану Султан оказывала доминирующее влияние на своего собственного сына, Мурада III, после его вступления на престол и до самой своей кончины, случившейся спустя почти десять лет. Нурбану была валиде-султан (королевой-матерью) в самом полном значении этого слова. Она первой стала официально пользоваться этим титулом. Издавна считалось, что она родилась в семье венецианских аристократов и еще в детстве была захвачена главным адмиралом флота Барбароссой, который передал ее в имперский гарем, но, по-видимому, она была гречанкой с Корфу. Хюррем играла лишь скромную роль в дипломатии, благодаря тому, что она от имени Сулеймана вела переписку с королем Польши и сестрой шаха из династии Сафавидов, зато Нурбану оказывала более явное воздействие на международные отношения Османского государства. Посланники иностранных государств знали, насколько важно было добиться ее расположения. Джакобо Соранцо, посетивший Стамбул в свите венецианского посла, который в 1582 году был приглашен на торжества по случаю обрезания принца Мехмеда, отметил, что «всем правила жена… с валиде-султан… приходилось зависеть от них или, по крайней мере, не настроить их против себя».

При Мураде III дом правящего султана стал еще больше напоминать «королевскую семью». Вступив на престол, он сразу же перевез в Стамбул своих домочадцев, которые находились в Манисе, где, будучи принцем-губернатором, он жил со своей супругой Сафийе Султан и детьми. В Стамбуле Нурбану снова оказалась подле своего сына, переселившись из Старого дворца, куда она удалилась после смерти Селима, в гарем дворца Топкапы. Как валиде-султан, она заботилась о том, чтобы в гареме не возникало никаких затруднений, и находилась на вершине его иерархии. Ее ежедневное жалованье было самым высоким в империи, оно в три раза превышало жалованье самого султана. Переезд Нурбану Султан из Старого дворца в Новый дворец было отмечено торжественным шествием через весь Стамбул. Не прошло и десяти лет после вступления Мурада на престол, как число женщин в гареме (наложниц и служанок) удвоилось и превысило сотню. Покои гарема были перестроены для того, чтобы предоставить матери султана более роскошные апартаменты и обеспечить дополнительное место для растущего числа живших там женщин. Для себя Мурад построил двухэтажную опочивальню с балдахином и куполом, внутренние стены которой были покрыты изящнейшими изразцами, сделанными в Изнике. Помимо этого он построил купальни и тронный зал под куполом, находившийся рядом с его опочивальней.

Если Селим, как и Сулейман, жил в отдельной резиденции, находившейся в третьем дворе его дворца, и только время от времени посещал гарем, то Мурад был полностью погружен в семейную жизнь, что в достаточной степени свидетельствовало о тех значительных переменах, которые произошли как в поведении самого султана, так и в жизни империи. Мурад не входил в число тех воинственных султанов, которые стремились лично вести свою армию на войну. Он был правителем, который предпочитал вести жизнь в компании женщин. Лет десять он, вместе с Сафийе Султан, которая была его единственной сексуальной партнершей, и тремя детьми (старшим из которых был будущий Мехмед III), прожил в Манисе, находясь на содержании у своих родителей. Однако сестра Мурада, Эсмахан, и его мать считали эти моногамные отношения недостаточными для того, чтобы в будущем было гарантировано наличие законного претендента на трон. Поэтому, по всей вероятности в начале 50-х годов XVI века, они добились того, что Мурад завел наложниц. Он умер, оставив после себя 49 детей.

Увеличение численности и значимости гарема, а также усиление власти и влияния валиде-султан расширило сферу ответственности стража гарема, которым являлся самый старший среди черных евнухов, который осуществлял надзор за жившими там женщинами[25]. Вскоре после вступления на престол султан Мурад ввел должность главного черного евнуха (а если она уже существовала, то он несомненно расширил круг возложенных на него обязанностей) и поручил занимавшему этот пост осуществлять надзор за пожертвованиями на содержание священных для мусульман мест, что прежде входило в сферу ответственности главного белого евнуха дворца, надзиравшего за пажами, выполнявшими функции, схожие с теми, которые выполняли обитательницы гарема. Огромные пожертвования прежних султанов, Мехмеда II, Баязида II, Селима I и Сулеймана I, вскоре также оказались под присмотром главного черного евнуха, и он стал еженедельно отчитываться о положении дел в этой области. Под его контролем находились значительные финансовые потоки, и он пользовался той властью, которую ему это давало. Великий визирь и другие министры правительства проиграли от перераспределения власти, которое произошло в результате усиления роли гарема и его главного стража. В своем отчете о правлении Мурада III интеллектуал и бюрократ Мустафа Али из Гелиболу указывал на опасное воздействие развивавшихся тогда тенденций, отмечая, что из-за близости к султану евнухи и наложницы гарема получили возможность вмешиваться в политический процесс, а значит и оказывать влияние на назначения на должности. Они даже стали продавать назначения на должности. Но это не пугало султана, который несомненно был удовлетворен первыми плодами введенного им плана расширения властных полномочий дворца. Мустафа-эфенди из Салоник сообщает нам о том, что вскоре после того, как в 1579 году был убит Соколлу Мехмед-паша (который по крайней мере до правления Мурада III являлся олицетворением всемогущего великого визиря), султан даже подумывал о том, чтобы вообще обойтись без этого поста.

Наряду с миром гарема, в котором Мурад III проводил гораздо больше времени, чем его предшественники, существовал и мир его фаворитов. Среди них были люди, которые находились рядом с ним еще со времен его пребывания в Манисе: его воспитатель Хока Садеддин-эфенди, его главный бухгалтер Кара («Черный») Ювейс Челеби и его духовный наставник, член секты Халвети, шейх Шука. Отец Хока Садеддина был наперсником Селима I, а сам он являлся помощником шейхульислама Абуссууда, находившегося на этом посту при Сулеймане и при Селиме. Сегодня он известен как автор Османской истории, которую он посвятил Мураду. В свое время его сын, Эсад-эфенди, стал шейхульисламом, сохранив за своим семейством место в самом верхнем эшелоне государственного аппарата. Вскоре после вступления Мурада на престол, Соколлу Мехмед перешел в оппозицию к этому кругу приближенных, обвинив Кара Ювейса в финансовых нарушениях. Задуманная Соколлу Мехмедом интрига привела к обратному результату, и всем стало понятно, что он лишился своего авторитета: под контроль Кара Ювейсу было передано управление финансами империи и он получил место в правящем совете, тогда как протеже Соколлу Мехмеда были сняты со своих должностей, а их имущество конфисковано. Самым болезненным ударом стало то, что его кузена, Соколлу Мустафа-пашу, оказавшегося весьма способным губернатором Буды, казнили, а на его место назначили Кара Ювейса. И хотя Кара Ювейс не был доволен назначением на этот пост, находившийся вдали от центра власти, ничего другого ему не оставалось. Позднее он был назначен губернатором Египта, и во время его пребывания на этом посту в провинции вспыхнул мятеж, вызванный введенным им жестким контролем за финансированием армии. Мятежники ворвались в зал заседаний совета и разграбили его личные покои. Он сам подвергся нападению, во время которого были убиты члены его свиты.

Шейх Шука, который был безграмотным человеком, поощрял интерес Мурада к мистицизму. Султан доверял шейху толковать свои сны и предсказывать судьбу. В этом не было ничего необычного, так как рука об руку с насаждением официально принятого ортодоксального суннизма шли энергичные поиски эзотерических знаний, а Халвети стала самой «правоверной» сектой дервишей, поскольку получила широкое признание в правящих кругах Османской империи. На самом деле, Соколлу Мехмед-паша дал пристанище собственному духовному наставнику из этой секты, прикрепив его к храмовому комплексу, который он построил в честь своей супруги, Эсмахан, в стамбульском квартале Кадирга.

После своего восхождения на трон в 1574 году Мурад III продолжил агрессивную политику, которую Селим II проводил в Северной Африке и западной части Средиземного моря. Дело обстояло таким образом, что пока на посту великого визиря оставался Соколлу Мехмед, никаких резких изменений во внешней политике ожидать не приходилось. Те годы были отмечены бурным развитием событий. При военной поддержке Османской империи удалось отстранить от власти правителя из династии Саади и поставить на его место одного из недовольных членов этого семейства, который стал зависимым от империи правителем Марокко. Благодаря этой победе турки получили контроль над всем побережьем Северной Африки, что привело к соперничеству с португальцами не только на восточных, но и на западных рубежах Османской империи. В тот самый момент, когда испанский посланник прибыл в Стамбул, чтобы заключить мир с султаном, португальский король Себастьян пытался получить помощь в борьбе с турками у своего кузена Филипа Испанского. Филип увиливал от прямого ответа, но в конце концов предоставил португальцам и войска и корабли. В 1578 году португальцы вторглись в Марокко. Король Себастьян был убит в битве при Алказаре, и хотя зависимый от империи правитель Марокко тоже был убит, туркам удалось добиться того, что преемником стал его брат. Длительный период вооруженного противостояния Османской империи и Габсбургов в западном Средиземноморье закончился в 1580 году, когда был заключен договор, позволивший Испании сосредоточить свое внимание на севере Европы.

Теперь Триполи, Тунис и Алжир были провинциями, формально находившимися под властью османских губернаторов, но местные вожди продолжали ставить во главу угла свои собственные узкие интересы и срывать любые попытки центрального правительства привести систему управления этими провинциями в соответствие с принятыми во всей империи нормами. Взаимоотношения между Османской империей и этими магрибскими провинциями являлись «браком по расчету», при котором каждая из сторон не ожидает от другой слишком многого. Если Стамбул предвидел, что он будет получать мало доходов из Магриба, но надеялся на то, что эти провинции окажут помощь в борьбе с общими врагами, которые имелись в западном Средиземноморье, то формально являвшиеся османскими подданными жители Магриба никоим образом не стремились к «османизации» или интеграции с империей и не слишком надеялись на инвестиции центрального правительства и на улучшение инфраструктуры.

Заключенный в 1580 году мирный договор между Османской империей и Габсбургами свидетельствовал о том, что они достигли определенного равновесия сил на море. В то же самое время активные действия турок против португальцев в Индийском океане постепенно шли на убыль. Последними всплесками этой активности были предпринятые ими в 1585 и 1589 годах попытки изгнать португальцев с берегов Мозамбика.

Турки были рады передышке, которую они получили в Средиземном море, поскольку в 1578 году они оказались втянутыми в полномасштабный международный кризис, войну с Ираном на Кавказе. Эта война, которая в основном пришлась на правление Мурада, положила начало длительному периоду враждебности между этими двумя державами, продолжавшемуся вплоть до 1639 года, когда они наконец заключили длительный мир. Восточные рубежи империи находились в состоянии мира начиная с 1555 года, когда был заключен договор в Амасье, но после смерти шаха Тахмаспа в 1576 году начались междоусобные распри и снова активизировала свою деятельность секта кызылбашей. Соколлу Мехмед-паша решительно возражал против возобновления военных действий с Ираном. Известно, что он был сторонником османского присутствия на Кавказе с целью сдерживания экспансии московитов, но он понимал, что это сопряжено с проблемами снабжения, и опасался того, что кампания в этом регионе потребует больших расходов. У Соколлу Мехмеда были враги еще до возвышения группы лиц из окружения Мурада и до того, как валиде-султан Нурбану Султан и гарем стали обладать беспрецедентной властью. Его старый соперник, Лала Мустафа-паша, проявил готовность нажить капитал на сложившейся ситуации и предложил себя в качестве той фигуры, вокруг которой могли объединиться ненавидевшие Соколлу Мехмеда придворные. Они полагали, что если герой Кипра, Лала Мустафа снова выиграет войну, то Соколлу Мехмеда сместят с должности и ее займет Лала Мустафа. После того, как было принято решение вступить войну с Сафавидами, Лала Мустафе было поручено командовать армией вместе с Коджа Синан-пашой, который со времени Йеменской кампании являлся столь же честолюбивым соперником великого визиря. Но их неспособность сотрудничать друг с другом вскоре привела к смещению Коджа Синана. В результате Лала Мустафа остался единственным командующим и готовился получить все награды за предвкушаемый им успех в этой кампании.

Когда Кавказ стал театром военных действий, находившийся в восточной Малой Азии пограничный город Эрзурум превратился в передовую базу воевавшей с Ираном османской армии. Добираясь морем до Трабзона, а потом совершая переход на юг, через горную местность, войска Лала Мустафы летом 1578 года подтягивалась к Эрзуруму. Сафавиды и зависимые от них кавказские государства находились в таком смятении, что турки сумели пройти через всю Грузию, по пути заняв Тифлис (столицу современной Грузии), и подошли к находившимся севернее княжествам. К исходу лета несколько князей этого региона подчинились туркам, которые к этому времени уже оккупировали некоторые части Ширвана, находившегося на западном берегу Каспия. Оздемироглы Осман-паше (который был сыном бывшего губернатора провинции Хабеш, Оздемира-паши) была поручена незавидная задача управлять этой удаленной и уязвимой новой провинцией. При содействии татар он подавил сопротивление местного населения и войск Сафавидов, но коммуникации, которые связывали его с османскими войсками в Тифлисе, оказались перерезаны, и на зиму ему пришлось уйти из главного города провинции Ширван Шемахи и перебраться в расположенный на берегу Каспийского моря город-крепость Дербент.

Оставив своего старого врага Коджа Синан-пашу в Стамбуле, Лала Мустафа-паша совершил роковую ошибку. В 1579 году, когда великий визирь Соколлу Мехмед-паша был убит, его место занял второй визирь, Семиз («Тучный») Ахмед-паша – муж Хюмашах Султан, которая была дочерью Михримах Султан и Рустем-паши. Продвинувшись по служебной лестнице, Коджа Синан стал третьим визирем, что позволило ему устроить дела с выгодой для себя. Семиз Ахмед отозвал Лала Мустафу с фронта и вместо него назначил командующим Коджа Синана. Протеже Лала Мустафы были обвинены (в некоторых случаях обосновано) в коррупции и уволены с государственной службы. Впрочем, ему удалось сохранить за собой пост второго визиря, и когда всего через несколько месяцев пребывания в должности Семиз Ахмед умер, казалось, что пост великого визиря наконец перейдет к Лала Мустафе.

Но в конечном счете Лала Мустафа не достиг того, к чему так стремился: хотя он и взял на себя обязанности великого визиря, Коджа Синан сумел воспрепятствовать его утверждению в этой должности, и после того, как в течение трех месяцев она оставалась вакантной, в августе 1580 года великим визирем был назначен Коджа Синан. Вскоре после этого Лала Мустафа умер. Уход из жизни Соколлу Мехмед-паши, Лала Мустафа-паши и Семиз Ахмеда-паши ознаменовал завершение эпохи, поскольку эти люди являлись последними напоминаниями о правлении Сулеймана. Коджа Синан принадлежал к более молодому поколению, представители которого достигли зрелости и добились власти при султане Селиме II. Он обладал способностью без труда входить в руководящие структуры, используя для этого имевшиеся в них разногласия, что он и делал, проявляя смекалку. В общей сложности он пять раз занимал должность великого визиря.

Вскоре после того, как в ноябре 1580 года Коджа Синан, который все еще оставался главнокомандующим армией, прибыл в Эрзурум, Сафавиды стали просить о мире. Коджа Синан вернулся в

Стамбул, полагая, что военные действия уже закончены, хотя на самом деле они продолжались в Грузии, что и помешало заключению турецко-иранского мирного договора. Через несколько месяцев его сняли с должности, и на его место был назначен второй визирь, Сиявуш-паша. В последующие годы империя пыталась взять под свой контроль Кавказ. В отличие от прежних военных кампаний в данном регионе, на этот раз турки пытались оккупировать его на постоянной основе. Ширван был только одной из четырех новых провинций, созданных в то время. Проблемы, возникшие на Кавказе, были похожи на те, с которыми они сталкивались в Йемене, а именно, непостоянство местных вождей, а также неблагоприятный климат и суровая местность. Экспансия империи на эти удаленные территории зависела от ее способности строить и защищать крепости, за стенами которых турки с трудом удерживали ситуацию под контролем. Ныне расположенная в северо-восточной Турции, крепость Карс была перестроена в передовую базу, с которой осуществлялось снабжение гарнизонов, дислоцированных на недавно завоеванных территориях. Также был перестроен Ереван и укреплены другие, менее крупные опорные пункты.

Оздемироглы Осман-паша оставался в Дербенте до 1582 года, когда туда через Крым были переброшены подкрепления из Румелии, после чего он выступил в поход с целью изгнания Сафавидов из восточного Кавказа. Татарская кавалерия из Крыма была необходима для того, чтобы хоть как-то удерживать этот регион под контролем, но теперь, нарушив свои вассальные обязательства перед султаном, хан Мехмед Гирей II отказался предоставить достаточное количество войск для оказания помощи туркам. По этой причине Оздемироглы Осман направился в Крым и при содействии высланной из Стамбула эскадры под командованием Кылыч Али-паши возвел на престол нового хана. В течение пяти лет своей службы на Кавказском фронте Оздемироглы Осман не был вовлечен в интриги двора. Когда же он вернулся в Стамбул, его встретили там как героя, и летом 1584 года он был назначен великим визирем, что вызвало гнев клики, окружавшей Мурада, которая на сей раз не смогла оказать влияние на султана. Он умер спустя год, захватив в ходе восточной кампании Тебриз (на этот раз татары оказали ему серьезную помощь), который впервые ему удалось удержать.

Взятие в 1585 году бывшей столицы Сафавидов Тебриза открыло новую фазу в войне с Ираном. Уверенность турок в своих силах была настолько велика, что османские политики в течение некоторого времени всерьез рассматривали предложение хана узбеков, владения которого, Трансоксиана, лежали к северо-востоку от Ирана, за рекой Оке. Он предлагал двинуть свои армии на север и отвоевать у Московии Астрахань. Еще один фронт против Ирана открылся на юге, когда в наступление перешел новый губернатор Багдада Сигалазаде Синан-паша (потомок генуэзского семейства Сикала, еще ребенком взятый в плен на море и обращенный в ислам). Он захватил часть юго-западного Ирана и создал там две новые провинции.

После кончины шаха Тахмаспа, в Иране начались беспорядки, которые были пресечены в 1587 году благодаря решительным действиям его внука, в том же году вступившего на престол. На протяжении всего своего долгого царствования, шах Аббас пытался создать себе репутацию правителя, олицетворяющего блеск и величие династии Сафавидов, но в 1588 и 1589 годах он оказался в тяжелом положении. Форсировав Оке, узбеки напали на Иран и захватили Герат, Мешхед и Нишапур. Шах Аббас попытался заключить с турками мир, условия которого заставили его признать статус-кво. Этот мир обошелся Сафавидам слишком дорого, поскольку теперь турки владели значительной частью Кавказа и Курдистана, хотя и им это досталось весьма недешево. Для турок это был самый большой успех, которого они добились в борьбе с Сафавидами со времени правления Селима I, когда в 1514 году они одержали победу при Чалдыране. Согласно условиям мирного договора, граница передвинулась дальше на восток и на север, чем это было раньше, и казалось, что вековое соперничество между Османской империей и державой Сафавидов подошло к концу.

Между тем Московия, которая однажды уже имела свой опорный пункт на Кавказе, стремительно продолжала свою экспансию: это как никогда прежде самонадеянное государство приступило к колонизации региона, настаивая на том, чтобы местные вожди, будь то христиане, как в случае с грузинами, или мусульмане, приносили клятву верности царю. Тем, кто отказывался, угрожали вводом войск. О крайней напряженности ситуации свидетельствует полное драматизма послание султану, отправленное правителем Дагестана в 1589 году:

…города, которые вы отобрали у Персии… не смогут сами себя защитить; а русские объединятся с персидским шахом и грузинским царем, а потом они пойдут отсюда на Стамбул, а французский и испанский короли [пойдут] с другой стороны, и сами вы не переживете этого в Стамбуле, а будете захвачены в плен, и мусульмане станут христианами, а наша вера на этом закончится, если вы не вступитесь.

Похоже, что эта мольба так и осталась не услышанной, но угроза вторжения на Кавказ Московии, которой правил Иван IV, означала, что турки не могут относиться к этому региону с пренебрежением: как это было в самом начале века с юго-восточной Малой Азией, Кавказ оказался в сфере стратегических интересов трех граничивших с ним держав.

В условиях эйфории, вызванной успехами на восточной границе, лишь немногие в Османской империи были против возобновления конфликта с Габсбургами на сухопутных рубежах в Европе. Хотя формально, был в силе мирный договор, заключенный еще в 1568 году (и продленный в 1574 и 1583 годах), на отдельных участках протяженной хорватско-боснийской границы по-прежнему имели место ограниченные военные действия и стычки. Австрийские власти неоднократно выражали протесты по поводу набегов, которые совершали размещенные в этом регионе османские войска, и реорганизовали оборону границы, чтобы защитить своих подданных, но, будучи заинтересованными в сохранении мира, каждый год аккуратно платили дань или преподносили дары (в зависимости от того, как на это посмотреть), что было условием договора 1568 года. Это делалось для того, чтобы не дать туркам законного повода начать войну. За годы, прошедшие с момента их последнего столкновения, и австрийцы и турки пришли к пониманию того, что нет никакой надежды на то, что можно одержать решающую победу.

В 1591 году губернатор Боснии Хасан-паша взял несколько фортов на западном (хорватском) участке границы (эта, на первый взгляд, независимая акция, вероятно, была предпринята при поддержке Стамбула), а на реке Кульпа, возле Петриньи был построен новый турецкий форт. Габсбурги, которые прекрасно знали о запущенном состоянии обороны своих границ, сочли это враждебным актом, но попытались с помощью дипломатии избежать дальнейшего обострения ситуации. В 1593 году Хасан-паша, форсировав реку Кульпа, взял в осаду форт Сисак. Тот, кто владел Сисаком, держал под контролем проходившие по берегам Савы дороги, которые вели к Загребу и далее, в Австрию. Спешно собранные для оказания поддержки гарнизону форта, австрийские силы наголову разгромили нарушителей границы, многие из которых были убиты, в том числе и сам Хасан-паша.

Это было тем поводом начать полномасштабную военную кампанию, который уже давно пытался найти снова ставший великим визирем Коджа Синан-паша. В июле 1593 года он во главе армии выступил в поход на запад. Стремительность, с которой турки сумели отреагировать на неудачную осаду Сисака, свидетельствует о том, что военная машина Османской империи без промедления перестроилась после недавних войн с Ираном, подобно тому, как это было с османским флотом, быстро восполнившим потери, понесенные при Лепанто. Предстоящее масштабное наступление в Центральной Европе заставило отложить решение всех остальных проблем, включая военно-морскую кампанию против Испании, которую призывали начать протестантские державы и подготовка к которой в 1590–1591 годах уже велась. По всей вероятности, османское правительство без особых сожалений отказалось от этой, морской кампании, поскольку стратегические цели в западном Средиземноморье уже были достигнуты и уход империи из этого региона, символом которого стало заключенное в 1580 году перемирие с Испанией, впоследствии возобновился. Во всяком случае, и венецианскому послу и самому Коджа Синану было понятно, что по причине имевшего место в последние годы пренебрежительного отношения к флоту он не будет готов к очередной серии морских столкновений в удаленных от Османской империи районах Средиземного моря. Коджа Синан-паша считал, что, в отличие от военных действий на море, войну на суше можно начать гораздо быстрее: «Кампанию на суше можно начать, просто отдав команду: все садятся на лошадей и выступают в поход. Военно-морская экспедиция это совсем другое… какими бы ни были материальные вложения и усилия людей, ее можно начать только через семь или восемь месяцев». Таким образом, война в Центральной Европе, начатая в 1593 году со столь легкомысленной поспешностью, продолжалась вплоть до 1606 года. Ни одна из воюющих сторон не добилась сколько-нибудь заметного выигрыша, тогда как издержки обеих, как в финансовом исчислении, так и в смысле ущерба, нанесенного структуре государства, были огромными.

В конце XVI столетия методы ведения военных действий менялись, причем как на Востоке, так и на Западе. В прежние времена, и особенно в Иране, способность противника уклоняться от генерального сражения, рассредоточившись в сельской местности, часто не позволяла османским войскам добиться решающей победы, но теперь кампании на этом фронте свидетельствовали о том, что нормой стал более статический стиль ведения боевых действий, включавший в себя длительные осады крепостей, которые нужно было взять, если надлежало захватить какую-либо территорию. После перемирия 1568 года на австрийско-османской границе сами австрийцы и их сторонники укрывались за линией опорных пунктов, предназначенных для защиты внутренних районов от вторжений противника. Такие же опорные пункты имелись и у их оппонентов на османской стороне границы. На центральном участке фронта с австрийской стороны стояли крепости Надьканижа, Дьер (Рааб), Комаром, Нове Замки (Нойхаузель) и Эгер. С османской стороны напротив них стояли Сигетвар, Секешфехервар (Штулвайсенберг), Буда и Эстергом, а вторая линия крепостей протянулась дугой от Белграда до Тимишоары.

Приобретения и потери Османской империи, империи Габсбургов, а также венгров за тринадцать лет этой войны ясно свидетельствуют о том, что она была изнурительной и безрезультатной. Первые два года закончились ничем. В самом начале 1595 года умер султан Мурад III и на трон без каких-либо помех взошел его двадцатидевятилетний сын. Мехмед III унаследовал государство, находившееся в полном расстройстве. Стало очевидно, что возникла крайняя необходимость в принятии новой стратегии, с помощью которой можно было бы поднять престиж и султана и империи. На совещании, проведенном великим визирем Коджа Синан-пашой, было решено, что новый, еще неопытный султан, должен встать во главе своей армии, что совершенно не соответствовало практике, принятой его недавними предшественниками на троне, поскольку с 1566 года, когда Сулейман возглавил свою армию в походе, который стал для него последним, ни один султан ничего подобного не делал. Коджа Синан умер в апреле 1596 года. В июне армия Османской империи выступила в поход, чтобы соединиться с войсками, которые удерживали линию пограничных крепостей. Целью был захват крепости Эгер, находившейся между Австрией и Трансильванией, которая вместе с Молдавией и Валахией пыталась найти защиту у Габсбургов. 25 октября, после того, как Эгер пал, усиленная татарскими подкреплениями османская армия столкнулась возле равнины Мезе-Керестеш с трансильванцами и основными соединениями австрийской армии. Последовало сражение, в ходе которого единственный раз за всю войну имело место тесное боевое соприкосновение сторон. Из этого сражения турки вышли победителями. Сначала казалось, что они его проиграли, и только яростная атака на австрийские войска, уже занимавшиеся разграблением турецкого лагеря, спасла положение. Султан, которого не слишком привлекала роль главнокомандующего, предложил своему великому визирю Дамаду Ибрагим-паше занять этот пост, объяснив это тем, что ему самому надо возвращаться в Стамбул, причем великого визиря пришлось подгонять, чтобы он побыстрее занял пост главнокомандующего. Английский посол при османском дворе, сэр Эдвард Бартон, был взят Мехмедом в этот поход, чтобы сопровождать австрийского посла и обеспечить безопасную доставку самого посла и его свиты на австрийскую территорию. Вот как секретарь Бартона, Томас Гловер, описывал атмосферу, царившую после стычки, которая для османских войск закончилась весьма плачевно:

На этот раз я возвращаюсь в свет с мыслями о том, в каком страхе пребывал Великий Властелин, видя, как бежит вся его армия; хотя его и ободряли некоторые из его высших офицеров, добившихся того, что имперская армия двинулась на христиан; некоторые говорят, что он сам выпустил из своего лука три стрелы и сразил трех христиан.

В последующие годы обсуждалась возможность ведения мирных переговоров, но пограничные крепости продолжали переходить из рук в руки. Валахия вновь предпочла быть вассалом Османской империи. В 1600 году турки прорвали оборонительную линию Габсбургов на ее южном участке и захватили стратегически важную крепость Надьканижа. Над Веной вновь нависла угроза осады, и уже в следующем году Габсбурги попытались вернуть Надьканижу, но не смогли этого сделать. Пешт был взят турками, но потом, в лихолетье завершающего этапа войны, снова отошел к австрийцам, а Трансильвания вновь перешла на сторону Османской империи. В 1605 году, который стал последним годом той войны, Эстергом (взятый австрийцами в 1595 году) снова заняли османские войска. К этому времени все основные участники этой войны уже истощили свои ресурсы и страстно желали мира. В следующем году он был заключен, но на этот раз не в Стамбуле, а в пограничной деревне Зитваторок, что само по себе являлось уступкой султана, предшественники которого привыкли диктовать условия мира своим побежденным врагам. Помимо множества других положений договор закреплял за каждой из сторон те территории, которые она в тот момент удерживала, что давало Османской империи весьма скудный выигрыш в виде всего двух новых крепостей, Эгера и Надька-нижи. Что касается императора Рудольфа, то он получал более долгосрочную выгоду, которая заключалась в том, что впредь с ним и с его преемниками султан должен был обращаться как с равными. «Дань», которую император платил султану, отменялась после выплаты разовой суммы в 200 000 флоринов.

Политика Габсбургов, направленная на борьбу с Реформацией, лишила их военной поддержки протестантских государств, которые были их протенциальными союзниками. Что касается Османской империи, то ей с 1603 года пришлось воевать на двух фронтах, поскольку шах Ирана Аббас пытался вернуть себе территории, потерянные по договору 1590 года. Кроме того, разнообразные внутренние проблемы, которые накапливались начиная с 80-х годов, теперь достигли критической точки. В 1599 году была предпринята первая из целой серии военных кампаний, направленных на подавление весьма опасных беспорядков в Малой Азии. Впрочем, и во многих других районах империи было неспокойно. В 1603 году умер султан Мехмед III, преемником которого стал его тринадцатилетний сын Ахмед. Казалось, что вступление на престол нового султана мало что изменит.


Последняя четверть XVI века оказалась трудным временем как для европейских государств, так и для Османской империи. Военные действия, в которых все они часто принимали участие, ложились тяжелым бременем на бюджет, и каждое государство искало свой способ облегчить чрезмерную финансовую нагрузку. Экономики Испании, Франции, Англии и Австрии подверглись перенапряжению и были серьезно подорваны. Ежегодные расходы превышали доходы, и чтобы справиться с кризисом, надо было найти новые способы пополнения ресурсов, что не могло не привести к росту общественной и политической напряженности. Османская империя не могла надеяться на то, что ей удастся этого избежать, но в ней события развивались по своему, отличному от других стран сценарию.

До сих пор малопонятны конкретные причины, которые в конце XVI века вызвали крах экономики Османской империи, и еще не выявлена точная последовательность причин и следствий. До XVI века экономику империи и рост ее населения поддерживали доходы, поступавшие из недавно завоеванных провинций, но когда темпы завоеваний замедлились, стало меньше наличных денег, необходимых для того, чтобы смазать колеса этой крайне зависимой от денежной массы экономики. Зимой 1585/86 года, во время Иранской войны, османское правительство в попытке изыскать большее количество наличных денег обесценило серебряный аспер, почти наполовину уменьшив в нем содержание серебра. Когда достоинство монеты определяется количеством серебра (или золота), смешанного со сплавом, подобные меры приводят к крайней финансовой нестабильности.

Экономика Османской империи всегда была открыта для влияний извне. Уже в начале XVI века звонкие монеты, отчеканенные из добытого на американских рудниках золота и серебра, попадали на Восток в ходе коммерческих операций и вытесняли из обращения местные монеты с низким содержанием серебра. В результате обесценивания 1585–1586 годов серьезно пострадали те, кому платили фиксированную зарплату в асперах (например, служащие бюрократического аппарата и военные), поскольку теперь на свои деньги они могли купить только половину тех товаров, которые они покупали прежде. Столь резкое вздутие цен довело недовольство общества до такой степени, что власти уже не могли заставить людей получать жалованье в обесцененных монетах. Поскольку налоги оплачивали главным образом в асперах, доходы казны в реальном исчислении также сократились наполовину. Правительство попыталось сократить разрыв между государственными доходами и государственными расходами с помощью взимания новых налогов с крестьянского населения и расширения системы откупа налогов, при которой отдельное лицо или группа лиц заранее выплачивала государству сумму, эквивалентную сумме доходов от данного налогового участка, а потом сами собирали налоги (с небольшой надбавкой, которая служила им прибылью). Помимо этого, казна произвела заимствования у состоятельных представителей правящего класса. Эти внутренние заимствования представляли собой совершенно отличный от европейской практики подход к проблемам управления финансами. Вплоть до XIX столетия Османская империя не прибегала к иностранным займам[26]. Что касается Габсбургов, то здесь все было совсем иначе: быть может, война 1593–1606 годов закончилась бы по-другому, если бы не финансовая поддержка их католических союзников. В 1594 году входившие в состав Священной Римской империи германские княжества пожертвовали на войну с Османской империей больше, чем на все антитурецкие кампании Карла V вместе взятые.

К 1589 году неблагоприятные последствия обесценивания аспера привели к мятежу янычар, похожему на тот, который разразился в 40-е годы пятнадцатого столетия, во время первого царствования Мехмеда II, который тогда пытался манипулировать денежной массой. Янычары, которые заручились поддержкой шейхульислама, обвинили губернатора Румелии и директора казначейства в том, что они выплачивали им жалованье обесцененными монетами. Султан Мурад III пожертвовал этими чиновниками, отдав их мятежникам. Это был первый из множества эпизодов, когда напуганный султан оказался во власти соперничавших группировок, которые его окружали. Судя по всему, ни Селим II, ни Мурад III не разделяли зловещих предчувствий Сулеймана, связанных с приближением исламского тысячелетия. С другой стороны, интеллектуалы того времени рассматривали этот связанный с насилием эпизод как символ крушения сложившейся к тому времени системы власти. Дворцовая кавалерия возложила вину за продолжавшуюся в последние годы столетия финансовую нестабильность на фрейлину матери султана Мехмеда, Эсперанцу Молши, женщину, которая поддерживала связь валиде-султан с внешним миром. В 1600 году она была убита одним из дворцовых кавалеристов. Многие ведущие политики XVII столетия стали козлами отпущения, на которых свалили вину за продолжавшийся в самом сердце государства кризис, и ни один султан не мог позволить себе поссориться с военными. Еще более затрудняло положение дел то, что два главных элитных подразделения султана, янычарская пехота и дворцовая кавалерия, чаще всего оказывали поддержку соперничавшим друг с другом группировкам. В 1582 году расточительные празднования в честь обрезания с займов. Чтобы скрыть это, они использовали различные ухищрения. В конце девятнадцатого столетия, когда империя сильно задолжала европейским державам, она обратилась к правителям этих держав с просьбой о кредитах, и в силу сложившихся обстоятельств османское правительство отказалось от всех претензий на соблюдение этого канонического запрета.

Финансовые затруднения и социальная напряженность, которые были вызваны обесцениванием денег, по времени совпали с тем моментом, когда затраты на войну достигли беспрецедентного уровня, так как методы ведения боевых действий изменились. В эпоху, когда военные действия преимущественно носили оборонительный характер, а основным методом ведения войн стала осада, малоэффективными оказались сформированные в провинциях кавалерийские части, которые финансировались за счет налогов, выплачиваемых производителями сельскохозяйственной продукции взамен обязательства принимать участие в боевых действиях. По мере того как империя расширяла свои границы, кавалеристы из провинций все больше теряли свой боевой дух: не успели они восстановить свои силы после изнурительной войны с Ираном 1578–1590 годов, как их снова задействовали, сначала для участия в боевых действиях на границе с Австрией, а потом снова на иранском фронте. В 1597 году Мустафа-эфенди из Солоник писал, что они уже двадцать лет не видели мирной жизни. В новых условиях ведения войны пехота (которая в османской армии преимущественно состояла из вооруженных мушкетами янычар) оказалась более полезной, чем кавалерия, и поэтому ее численность увеличивалась. Если в 1527 году она насчитывала почти 8000 человек, то к 1574 году (когда умер султан Селим II) ее численность возросла до 13 500 человек, а к 1609 году составляла почти 40 000. Как и другим государственным служащим, получавшим твердые оклады (численность которых также неуклонно возрастала), им приходилось платить наличными и, чтобы не доводить дело до беды, платить надо было своевременно.

Правительство оказалось в затруднительном положении. Стремительный рост численности получавших жалованье войск не мог продолжаться до бесконечности, и правительство стало искать другие источники живой силы. Решением, которое оказалось привлекательным по причине своей дешевизны, стал призыв в армию крестьян (главными требованиями к призывникам были: мусульманское вероисповедание и умение обращаться с мушкетом), продолжительность службы которых зависела от продолжительности войны, после окончания которой их должны были демобилизовать. Это нововведение публично опровергло домыслы, согласно которым крестьяне лишены права служить в боевых частях армии и что они используются только для решения различных вспомогательных задач в районах расположения элитных боевых частей султана и провинциальной кавалерии. Однако вскоре стало ясно, что даже если до призыва эти крестьяне и не были смутьянами, то уже были недовольны чрезмерными налогами и своей неспособностью сводить концы с концами, а после демобилизации они становились главными подрывными элементами. Они сохраняли свое оружие и не возвращались к прежнему роду занятий. Преданность этих людей мог купить любой, кто мог им за нее заплатить, будь то главарь бандитской шайки или честолюбивый государственный чиновник. В эпоху, когда средства коммуникаций находились в зачаточном состоянии, местные связи, как правило, оказывались более прочными, чем преданность центральному правительству и его чиновникам в далеком Стамбуле, а те тяготы, которые испытывали местные жители, удовлетворяя требования центрального правительства по уплате налогов истьян главным образом производился в Малой Азии, и именно Анатолия испытала на себе самые ужасные последствия этого призыва, которыми стали бандитизм и открытый бунт. Обнаружив, что провинциальная кавалерия не соответствует новым методам ведения войны, и, как всегда, пытаясь изыскать недостающие денежные средства, правительство приказало многим кавалерийским подразделениям вместо участия в боевых действиях платить налог. Это стало причиной того, что и они приняли участие в беспорядках.


На протяжении первых столетий своего существования Османское государство множество раз могло лишиться своей власти, угрозу которой представляли и сопротивление малоазиатских княжеств территориальному контролю империи, и борьба османских принцев за престолонаследие, и мятежи сторонников секты кызылбашей, направленные против официально принятого ортодоксального суннизма, и слишком откровенные оценки священнослужителей и проповедников, и мятежи расквартированных в Стамбуле элитных воинских частей, добивавшихся смены монарха. Первые годы второго тысячелетия по исламскому календарю были отмечены глубоким кризисом, поскольку недовольство османской властью наблюдалось во всех уголках империи.

В то самое время, когда османская армия сражалась и на востоке и на западе, члены курдского рода Канбулад, являвшиеся потомственными правителями северной Сирии, воспользовались случаем заявить о своей независимости. Чтобы объявить о своем суверенитете, Канбуладоглы Али-паша, который в 1606 году был назначен османским губернатором Алеппо, добился того, что на пятничной молитве стали упоминать его имя. Помимо этого, он, вероятно, стал чеканить и собственную монету. Канбуладоглы Али пользовался поддержкой антиправительственных мятежников в Малой Азии и, кроме того, ему оказывал содействие герцог Тосканский, Фердинанд I, оценивший коммерческое значение Алеппо как перевалочного пункта для иранского шелка и других товаров, которые пользовались спросом на европейских рынках, и надеявшийся вместе с Канбуладоглы Али извлечь пользу из удачно сложившихся обстоятельств. В 1607 году против Канбуладоглы Али была направлена большая армия во главе с великим визирем Куйюку («Копатель колодцев») Мурад-пашой. Пренебрегая протестами Канбуладоглы Али, заявлявшего о том, что он является верным слугой султана, Куйюку Мурад продолжал двигаться на юг, чтобы встретиться с мятежным губернатором в решающей битве. Канбуладоглы Али сумел спасти себе жизнь и впоследствии получил помилование и был назначен губернатором отдаленной венгерской провинции Темешвар. И все-таки Куйюку Мурад-паша сумел совершить свою месть. В 1610 году он казнил Канбуладоглы Али в Белграде.

Бывший союзник Канбуладоглы Али, вождь друзов Факр аль-Дин Маан контролировал большую часть района, включавшего в себя территории современного Ливана и северного Израиля, и был столь же честолюбив. В 1608 году Факр аль-Дин заключил договор с герцогом Тосканским, а в 1611 году преемник Куйюку Мурада на посту великого визиря, Насух-паша, собрал армию, чтобы сдержать его растущую мощь. В 1613 году Факр аль-Дин бежал в Тоскану, но через пять лет вернулся. К этому времени его брат Юунус уже достиг договоренности со своими османскими хозяевами. Вплоть до своей казни в 1635 году Факр аль-Дин с пренебрежением относился к центральному правительству в Стамбуле и расширял подконтрольные ему территории.

Центральному правительству Османской империи пришлось иметь дело и со многими менее крупными мятежами, направленными на подрыв его власти. Часто местом волнений становился Египет: после того, как 1589 году вспыхнул бунт недовольных губернатором Кара Ювейс-пашой, в 1598 году было совершено нападение на тогдашнего губернатора Египта, Шерифа Мехмед-пашу; в 1601 году войска ворвались в зал заседаний губернаторского совета и убили нескольких чиновников. В 1604 году был убит Хаки Ибрагим-паша, ставший первым губернатором Египта, закончившим свои дни таким образом. Стамбулу пришлось направить в провинцию третьего визиря, Хадима («Евнуха») Мехмед-пашу, который и положил конец имевшим место в те годы волнениям военных. За это он получил прозвище «Молот, сокрушивший войска». В европейских провинциях голод стал поводом для убийства губернатора Вуды, совершенного в 1590 году, а в Северной Африке мятежами были охвачены Триполи и Тунис: если бы в 1592 году египетские войска не были направлены в Триполи, чтобы восстановить там порядок, Османская империя лишилась бы этой провинции, а губернатор Туниса был убит толпой, собравшейся вокруг человека, объявившего себя Махди.

Но все эти события, хотя и вызывали тревогу у центральной власти в момент, когда финансовые и людские ресурсы оказались до предела распылены, не шли ни в какое сравнение с теми мятежами, которые в те годы сотрясали Малую Азию. Известные как мятежи джелали, они были так названы по имени шейха Джелаля, который, как мы уже видели, в начале XVI века возглавил один мятеж. В официальных документах есть яркие описания одного из набегов мятежников джелали:

…несколько сотен всадников и мушкетеров в том числе [перечислены двадцать четыре имени] как бандиты вторглись в провинцию, отняли добро у бедняков, сожгли их дома, убили более 200 мужчин, увезли с собой мальчиков и девушек-девственниц, украли более 50 000 овец, коз, лошадей и здоровых верблюдов и забрали запасы ячменя, пшеницы, масла, меда и других ценных продуктов: тогда они захватили более 300 мужчин и пытали их днем и ночью.

В XVI веке государство Сафавидов утратило тот древний воинственный пыл, которым оно отличалось в годы правления шаха Исмаила. При шахе Аббасе с Османской империей было достигнуто временное соглашение. Когда религиозное соперничество с Сафавидами пошло на убыль, те, кто был недоволен жизнью в охваченном кризисом Османском государстве, стали бунтовать против властей, выдвигая совсем иные требования и не обременяя себя религиозной риторикой. Хотя термин джелали первоначально употреблялся применительно к движению протеста, инспирированному религиозными взглядами, в XVI веке османские чиновники стали применять его для обозначения самого широкого круга бунтовщиков, называя так даже тех недовольных, у кого не было никакой религиозной мотивации. По мнению одного современного историка, «похоже, что характерной особенностью высказываний смутьянов как до, так и во время мятежей джелали был не призыв к высшим ценностям общества, а скорее дерзкое и циничное презрение к ним», а сегодня ученые пытаются рассматривать мятежи джелали, имевшие место на рубеже XVI–XVII столетий, как нерелигиозные восстания недовольных, принадлежавших ко многим слоям населения: бандитов, учащихся духовных училищ, губернаторов провинций, демобилизованных солдат, дезертиров, безземельных крестьян. Но если это так, то в отличие от многих более ранних оппозиционных движений Малой Азии целью мятежей джелали не были изменения в сфере религии. Но тот факт, что в балканских провинциях империи не было подобных восстаний, свидетельствует по меньшей мере о том, что мятежи джелали представляли собой нечто большее, чем просто вооруженные восстания, никак не связанные с историей более ранней религиозной и политической оппозиции в Малой Азии.

Проблемы, связанные с религией, разумеется, никуда не исчезли: отдельных людей по-прежнему обвиняли в ереси, а сочувствие к секте кызылбашей предполагало, что обвиняемый является шиитом и обязан хранить верность шаху, а не султану. В 1578 году, перед тем как разразилась война с Ираном, губернатор провинции Багдад (где было много сочувствующих Сафавидам) сообщил о том, что в провинции «не счесть еретиков и язычников», что вызвало волну преследований членов секты кызылбашей. Правительство опасалось активности «пятой колонны» в регионе с преимущественно шиитским населением. В том же 1578 году имело место единственное во второй половине XVI века серьезное восстание кызылбашей, когда среди туркменов юго-восточной Малой Азии появился человек, объявивший себя шахом Исмаилом.

Среди первых мятежников «новой волны», привлекших внимание османских властей, был некий Кара-Языджи («Черный писец») Абдулхалим, который попеременно использовался и в государственных силовых структурах, и в свите помощника губернатора одной из провинций. Лишившись работы, когда его хозяина сместили с должности, он вступил в шайку бывших ополченцев и вскоре стал их главарем, а его имя упоминалось в связи с целой серией опасных беспорядков, которые имели место в различных частях Малой Азии как раз в тот момент, когда большинство военных находилось на войне в Венгрии. Эти беспорядки заставили многих людей (и христиан и мусульман) бежать в Стамбул. Кара-Языджи давал распоряжения и делал назначения так, словно он был султаном. Одного из своих сторонников он назначил своим великим визирем и так организовал свои вооруженные силы, словно они были войсками Османского государства. Как и другие вожаки, пытавшиеся улучшить свое положение в обществе, он объявил себя потомком шахов и утверждал, что пророк Мухаммед явился ему во сне и даровал ему право повелевать. Губернатор провинции Караман, которому в 1599 году было приказано подавить мятеж Кара-Языджи, вместо этого присоединился к мятежникам. После этого из Стамбула была направлена армия под командованием Синанпашазаде Мехмед-паши, который был сыном покойного великого визиря, грозного Коджи Синан-паши. Мятежники нашли прибежище в городе Урфа (Эдесса), на юго-востоке Малой Азии. После почти двухмесячной осады Урфы Синанпашазаде Мехмед ее снял, договорившись с Кара-Языджи о выдаче его неудачливого союзника, губернатора Карамана, который был доставлен в Стамбул, где его ожидал мучительный конец. Весной 1600 года Синанпашазаде Мехмед, преследуя Кара-Языджи по всей Малой Азии, подошел к городу Амасья. Похоже, от этого мятежника откупились, назначив его губернатором административного района, входившего в состав провинции, носившей имя этого города.

Вскоре Кара-Языджи был переведен на новый пост, в Чорум, а в 1601 году армия под командованием сына Соколлу Мехмеда-паши, Соколлузаде Хасан-паши, разбила армию Кара-Языджи в битве при Элбистане, расположенном юго-восточнее Кайсери, что серьезно подорвало моральный дух мятежников-келали. Вскоре после этого Кара-Языджи умер и руководство мятежниками перешло к его брату, Дели («Безумному») Хасану. Весной 1602 года армия джелали нападала на города северной части центральной Малой Азии и осадила Токат, в котором находился Соколлузаде Хасан. Из своей резиденции в Алеппо венецианский консул в Сирии Винченцо Дандоло докладывал, что Соколлузаде Хасан лишился пяти миллионов золотых монет, обоза и гарема – все это досталось мятежникам джелали. Помимо этого, он лишился и собственной жизни. Дели Хасан и его люди продолжили наступление и взяли в осаду Анкару и другие города, но именно восточные провинции более всего пострадали от разграблений, которые устраивали мятежники. Тем не менее их поддерживали османские подданные всех классов, как, например, брат крымского хана, который надеялся на то, что джелали помогут ему завоевать ханство и самому стать его правителем. Предприняв очередную попытку решить проблему с помощью подкупа, правительство возвело Дели Хасана в ранг паши и назначило его губернатором далекой Боснии.

Политика встраивания бунтовщиков в структуру правящего класса империи, посредством назначения их губернаторами провинций и военачальниками, была несовершенным средством нейтрализации их энергии, о чем правительство могло бы вспомнить, обратившись к истории XIV столетия. Судя по всему, правящие круги империи забыли о том, как лишенному своих владений принцу Айдына, Джунейду, был пожалован титул губернатора Никополя-на-Дунае и как потом он вел активную подрывную деятельность во время гражданской войны, разразившейся по вине сыновей Баязида I. Вопреки ожиданиям правительства, Дели Хасан также не стал верным слугой государства: после двух лет войны с Габсбургами его заподозрили в изменнических связях с австрийцами и казнили. У находившегося в то время на венгерском фронте историка Ибрагима из Печа поведение войск Дели Хасана не вызывало ничего, кроме критики, в особенности это касалось их неповиновения приказам. Когда в ходе боев, имевших место в последние годы Венгерских войн, его войска получали распоряжение оказать помощь в строительстве земляных укреплений, они в резкой форме возражали: «Мы годами воевали в Малой Азии и нигде не копали рвов и не возводили палисадов, не намерены мы этого делать и теперь»[27].

Удаление Дели Хасана из Анатолии ничего не изменило. Османское правительство оказалось не в состоянии решить проблему с мятежниками джелали, потому что у него не хватило решимости привлечь необходимое количество войск к подавлению беспорядков: для того, чтобы вести войну с могучими противниками на двух удаленных друг от друга фронтах, государству требовались все стратегические ресурсы, которыми оно могло распоряжаться. Отсутствие безопасности срывало доставку товаров по торговым маршрутам, а прохождение армий настолько разрушало сельскохозяйственные угодья, что землевладельцы уже не могли платить налоги, без которых кавалеристы из провинций не могли снарядить ни себя, ни свою свиту, для участия в военных действиях. Опустошения, которым мятежники джелали подвергли Малую Азию, привели к тому, что многие тысячи людей покинули свои земли, и впоследствии этот исход назвали «Великим бегством». Богатые отправились в Стамбул, менее зажиточные переселились в обнесенные стенами, относительно безопасные города Анатолии. Деревни и сельскохозяйственные угодья оказались совсем заброшенными, так как с 1603 года значительная часть Малой Азии страдала от засухи, а зимы были необычайно суровыми. Цены резко повысились.

Враждебная Османскому государству военная активность наблюдалась и в других регионах. Казаки степей северного Причерноморья могли на месяцы связать регулярную армию. Как и мятежники джелали, они занимались разбоем (сначала на ограниченной местности), который потом приобрел угрожающие размеры. Первые сведения о казаках появились в XIV веке, когда о них сообщали как о скитающихся разбойниках или искателях приключений, заполнивших «вакуум» степи, где власть центрального правительства была слабой. Они могли вести образ жизни, противоречивший нормам поведения, которым следовало оседлое население. Они занимались охотой и рыболовством, а также нападали на купцов, торговые караваны которых курсировали между побережьем Черного моря и городами Северной Европы. Периодически они объединялись для ведения в степи совместных действий с крымскими татарами против Речи Посполитой и Московии.

После того как во второй половине XV века на северных берегах Черного моря появились турки и между их гигантской империей и крымскими татарами установилось нечто подобное симбиозу, политическая обстановка в степи изменилась, и польские, а также украинские дворяне пограничных земель (слово «украина» значит «окраина»), которые и сами не слишком подчинялись центральной власти, стали вербовать казачьих воинов для защиты своих поместий от набегов татар. Вскоре после 1538 года, когда султан Сулейман провел успешную военную кампанию против своего непокорного вассала Молдавии, он объявил новой провинцией империи участок северного побережье Черного моря, протянувшийся от Днестра до Буга. Последующие нападения казаков на опорные пункты, а также на пастухов и странников, вызвали обеспокоенность османского правительства, поскольку казаки захватывали тысячи пленников, а также домашний скот, оружие и самое разнообразное личное имущество в регионе, который согласно указанию султана должен был стать безопасным.

В 50-е и в начале 60-х годов XVI века во главе казаков стоял украинский князь Дмитрий Вишневецкий. Он объединил их против татар и следил за строительством крепости на одном из островов, расположенных ниже днепровских порогов (приблизительно в 375 километрах вверх по течению от устья реки), которая стала их главной базой в этом регионе. Создание этого административного центра стало первым шагом на пути формирования особого, казачьего образа. Вишневецкий предложил свои услуги Московии и напал как на Молдавию, так и на новую османскую провинцию. В 1556 году он атаковал Канкерман – главный опорный пункт новой провинции. Но причинив значительный ущерб городу и его окрестностям, он отступил, а в 1563 году был взят в плен и казнен в Стамбуле. Турки считали, что эти набеги нарушают состояние мира, в котором формально пребывали Польско-Литовское государство и Османская империя: еще до того как в 1569 году была создана Речь Посполитая и отношения польского монарха с казаками, которых он хотел использовать для защиты своего государства, только начинали приобретать упорядоченный вид, султан уже направлял ему, формально являвшемуся владыкой казаков, претензии по поводу их вторжений в зоны, которые турки считали входящими в сферу своего влияния.

Постепенно казаки расширили масштабы своих опустошительных набегов и уже не ограничивали их только степью. Начиная с последней четверти XVI века, почти полная безопасность османского mare nostrum, каким являлось Черное море и его берега, стали грубо нарушать днепровские казаки, которые выходили в море на своих чрезвычайно маневренных длинных лодках, атаковали поселения, находившиеся на побережье Румелии и даже подходили к Босфору. В 1614 году они появились у северного побережья Анатолии. Совершив набег на порт Синоп, они, судя по всем источникам, причинили ему огромный ущерб. По словам интеллектуала того времени, Катиба Челеби:

Они, с помощью указаний изменников, бежавших из исламской земли, подошли к крепости Синоп на побережье Малой Азии и, неожиданно проникнув в эту старинную цитадель, нанесли ей большой ущерб… они взяли [с собой] товары и семьи, которые они ограбили, и ушли в море.

Турки мало что могли противопоставить этому невидимому и стремительному врагу.

В 1603 году после смерти своего отца, Мехмеда III, на престол вступил султан Ахмед I. Спустя два года Насух-паша, отвечавший за действия правительства по подавлению мятежников джелали, убедил его в том, что только присутствие султана во главе имперской армии заставит мятежников отказаться от борьбы. Он аргументировал это тем, что в 1596 году его отец был на поле битвы при Мезе-Керестеше, в Венгрии, и тогда турки одержали победу. Но присутствие Ахмеда в армии оказалось совсем недолгим. Когда в ноябре 1605 года султан вместе с армией подошел к Бурсе, он заболел, выпив воды, стекавшей с горы Улудаг. Вот что об этом написал английский посол Генри Лелло:

…сам император оказался в той обстановке, к которой он не привык и выпил той воды, которая стекала с заснеженных холмов и повредила ему желудок так, что он заболел и пожелал снова оказаться дома, потому что не было никаких сил идти вперед.

Один венецианец также сообщал о впечатлительности юного султана:

В своем саду Ахмед чувствовал себя более счастливым, нежели в Анатолии, где рыскали волки, где изголодавшиеся люди ели траву и зловонные трупы падших лошадей и верблюдов и просили милостыню у проезжавших всадников.

Неприятные впечатления склоняли султана скорее к примирению, чем к противостоянию, и он позволил некоторым из самых известных главарей джелали и их сторонникам, которые в то время стояли лагерем возле Бурсы, получить звания османской армии. Но когда спустя год война в Венгрии завершилась, османское правительство наконец смогло переключить внимание с западных рубежей империи и сосредоточить все свои силы на решении восточных проблем: подавлении мятежей в Малой Азии и продолжению войны в Иране.

Еще одним заметным главарем мятежников джелали был человек по имени Календероглы Мехмед, который возглавил свой первый крупный мятеж в 1605 году в западной Малой Азии. В 1607 году, когда великий визирь Куйюку Мурад-паша совершал переход через всю Анатолию, чтобы подавить мятеж Канбуладоглы Али-паши в Сирии, он предлагал Календероглы должность губернатора административного района, входившего в провинцию Анкара. Календероглы принял это предложение, но жители города Анкара захлопнули перед ним ворота своего города. Разочарованный безуспешной двухнедельной осадой, он двинулся на запад, чтобы снова напасть на Бурсу: город пал, но продолжала держаться его внутренняя цитадель. Несмотря на известие о том, что Куйюку Мурад одержал победу над Канбуладоглы Али, паника в Стамбуле не прекратилась, потому что жители города были уверены в том, что в него войдет Календероглы. Пристально следивший за этими событиями армянский священник Григор из Кемаха писал о том, как боялись в Стамбуле того, что мятежники сумеют незаметно войти в город. Султан приказал брать под стражу всех лиц подозрительного вида, если никто не пожелает за них поручиться. Где только возможно, пытались найти людские ресурсы, необходимые для оказания сопротивления мятежникам, в том числе и среди жителей Стамбула, о чем сообщал тогдашний французский посол Салиньяк. Но, по его мнению, они «умерли бы от страха еще до начала схватки».

Остановившись на некоторое время в районе, расположенном западнее Бурсы, Календероглы и его люди затем двинулись на юг, в западную часть центральной Малой Азии, а летом 1608 года повернули на восток, чтобы там продолжить свои разбои. Возвращаясь из Алеппо, после победы над Канбуладоглы Али, Куйюку Мурад-паша надеялся разгромить мятежников, находившихся в центральной малой Азии, между его возвращавшейся с юго-востока армией и армией, которая была выслана ему навстречу из Стамбула, после того, как закончились провалом новые попытки подкупить главарей мятежников джелали, пообещав им назначения на государственные должности. Несмотря на традиционные проблемы снабжения, опыт и мастерство Куйюку Мурада как военачальника и его способность поддерживать верноподданнические чувства в своих подчиненных в конечном счете позволили ему 5 августа 1608 года разбить силы Календероглы в сражении у перевала в самом центре горного массива Тавр, расположенного к северо-востоку от Аданы.

Преследуемые правительственными силами, войска Календероглы бежали на северо-восток. Возле Шебинкарахисара, расположенного северо-восточнее Сиваса, появилась возможность полностью уничтожить мятежников, но им удалось уйти и в следующий раз они столкнулись со своими преследователями восточнее Байбурта, где и состоялось очередное сражение. Поздней осенью 1608 года остатки армии Календероглы численностью приблизительно 10 000 «мушкетеров и полностью вооруженной кавалерии», а также их слуги и конюхи проникли на территорию Ирана, где оказались в безопасности. Все опасения, которые первоначально вызвали у принимающей стороны эти сорвиголовы, оказались безосновательными. Искандер Монши, который был одним из главных секретарей двора Сафавидов, стал свидетелем того, как их принимал посланник шаха, и был очевидцем того, как пятьсот человек из этой группы прибыли в столицу Сафавидов Исфахан. По его словам, повсюду, где они появлялись, в их честь устраивали пиры и торжества. Все это делалось с целью унизить османского султана.

Иран и Османское государство все еще находились в состоянии войны, но весной 1609 года был поставлен вопрос о заключении мира, хотя присутствие Календероглы и других мятежников джелали в Иране, разумеется, омрачало отношения между султаном и шахом. В 1609 году исполненный решимости уничтожить еще оставшихся в Анатолии мятежников Куйюку Мурад-паша вместо нанесения мощного удара по Ирану приступил к полному истреблению бунтовщиков. Последние главари еще находившихся в Малой Азии мятежников джелали были убиты вместе со своими сторонниками. В мае 1610 года умер Календероглы, а те из его людей, которые последовали за ним в Иран, вернулись в Анатолию под защиту Насух-паши, ставшего новым губернатором Диярбакыра. Насух-паша сформировал из этих опытных бойцов элитную бригаду мушкетеров.

Так, Куйюку Мурад-паша добился победы, которая долгие годы ускользала от империи и, вернувшись в Стамбул, был встречен как герой. Многим беженцам, покинувшим сельскую местность и перебравшимся в столицу, а также тем, кто бежал еще дальше, во Фракию, были предоставлены три месяца на то, чтобы вернуться домой. Чтобы успокоить своих подданных-христиан, султан распорядился отремонтировать разрушенные мятежниками церкви и монастыри, а налогообложение было приостановлено на три года. Григор из Кемаха, который был одним из тех, кого затронуло это распоряжение, описывает опасное возвращение перемещенных в свои дома, в северной части центральной Малой Азии, где их ожидало весьма неопределенное будущее:

…мы вышли на дорогу, как стадо овец без пастуха… Нас было более 7000 человек (армян и турок), и по пути мы не смогли найти достаточно еды и корма для скота… Мы добрались до Тосьи без происшествий, но там нам пришлось ночевать под открытым небом по причине опасений, вызванных деятельностью джелали. [Один из главарей джелали] со множеством солдат стоял лагерем на равнине Хаки-Хамза, и все ворота города и цитадели были закрыты. Позднее все мы разом двинулись в путь: женщины, дети и немощные люди пошли по верхней дороге, а остальные, вооруженные луками и стрелами, двинулись по главной дороге. Мятежники джелали испугались, когда увидели, как нас много, и попрятались в своих шатрах. Некоторые стояли у входов в шатры и приветствовали нас. Так мы продолжили свой путь и без происшествий добрались до Мерзифона, а потом и до Никсара.

Возобновленная в 1603 году война с Ираном оказала опустошительное воздействие на государство, ресурсы которого истощились до минимума. Более всего туркам не хватало живой силы, необходимой для обороны своих недавно завоеванных на востоке территорий. Шах Аббас сумел использовать в своих целях перенапряжение, которое испытывало Османское государство, и начиная с 1590 года он приступил к преобразованиям в своей армии, сформировав элитный корпус, состоявший из людей, подчинявшихся только ему самому. По сути, это была каста военных рабов, аналогичная той, которая была в Османской империи. Шах поставил себе целью уменьшить свою зависимость от такого изменчивого фактора, как преданность призванных из различных племен новобранцев, которые за столетие до этого способствовали усилению династии Сафавидов, но также были главными виновниками тех беспорядков, которыми сопровождалось вступление на престол самого шаха Аббаса. Подобно тому как в мирные годы своего правления это делал его предшественник шах Исмаил, Аббас предпринимал энергичные, но безуспешные попытки получить дипломатическую и финансовую поддержку Запада. Ряд пограничных инцидентов спровоцировал возобновление военных действий, и в сентябре 1603 года шах Аббас, который встал во главе своей армии, за двенадцать дней совершил переход из Исфахана в Тебриз. Он обнаружил, что из города ушел его османский гарнизон. Вернув Тебриз, иранские армии отвоевали Нахичевань и после шестимесячной осады взяли Ереван.

Несмотря на тяжелое положение, сложившееся в то время на западных границах империи, османское правительство понимало, что невозможно оказывать сопротивление шаху Аббасу только с помощью вооруженных сил своих восточных провинций, и в 1604 году визирь Кигалазаде Синан-паша был назначен командующим армией, которая была отправлена на восток. Он обнаружил, что пограничная зона обезлюдела и лишена каких-либо запасов продовольствия, что было результатом той самой тактики выжженной земли, которая в прошлом затрудняла продвижение османских войск. Следуя примеру своих предков, шах Аббас на один шаг опережал своих преследователей. Кигалазаде Синаи и его войска, на зиму остановившиеся в Диярбакыре и Ване, подверглись нападению Сафавидов и были вынуждены отступить в Эрзурум. В мае 1605 года две армии сошлись возле Тебриза. В несвойственной ей манере, османская армия покинула поле битвы, оставив большую часть своего снаряжения и запасов продовольствия.

Когда в последующие годы империя сосредоточила внимание на решении внутренних проблем в Малой Азии, Сафавиды изгоняли османские гарнизоны из опорных пунктов, которые еще оставались у нее на Кавказе и в Азербайджане. Военные действия фактически закончились, а турки так и не сумели организовать хоть какую-то оборону. В 1610 году великий визирь Куйюку Мурад-паша выступил в поход против шаха Аббаса, но не смог вовлечь его в сражение, а в августе 1611 года скончался в Диярбакыре. В следующем году было заключено перемирие, по условиям которого граница между двумя государствами должна была снова проходить там, где она проходила после того, как в 1555 году был заключен мир в Амасье. Турки теряли все территории, приобретенные в ходе войн 1578–1590 годов.

Однако прежде, чем договор был ратифицирован, два грузинских князя попросили у султана защиты, что спровоцировало шаха Аббаса нанести удар, который турки истолковали как нарушение перемирия. Более того, шах взял под стражу османского посланника при своем дворе. В 1614 году был казнен Насух-паша, который являлся сторонником мира с Ираном, и вместо него на должность великого визиря назначили более агрессивного Ёюоз («Бык») Мехмед-пашу, который был обручен с дочерью султана Ахмеда. Его назначение ознаменовало наступление перемен в политике. В августе 1616 года он во главе большой армии подошел к стенам крепости Ереван. Впрочем, предпринятая им осада закончилась неудачей, и его сместили с должности. После постоянных стычек с противником, османские силы 10 сентября 1618 года попали в засаду возле Тебриза и, по словам одного из осведомителей секретаря шаха Аббаса Искандера Монши, потеряли пятнадцать тысяч бойцов. Война закончилась (по крайней мере, на время) и мир, заключения которого долгие годы добивался Насух-паша, наконец стал реальностью.


Для Османской империи эти годы (как и последующие) несомненно были «временем потрясений». Работы литераторов той эпохи отражают их беспокойство, вызванное теми проявлениями кризиса, которые они наблюдали и которые, похоже, не поддавались решению. В своих работах они предсказывали неминуемое крушение всего, что было создано за минувшие три столетия. Мустафа Али из Гелиболу был одним из тех, кто представил свой анализ перемен, которые произошли в политике Османской империи на рубеже исламского тысячелетия. Назвав четыре главных исламских государства, которые тогда существовали (региональные империи Осман, Сафавидов, Моголов и Узбеков, каждая из которых начинала формироваться во время монгольских нашествий XIII века, а их общими предками были тюркские степные кочевники), он отметил, что в отличие от моголов, претендовавших на то, что они ведут происхождение от Тимуридов и узбеков, считавших себя потомками Чингиз-хана, османы не могли претендовать на то, что в основе их правомочности лежит высокое происхождение или религиозная идеология, которая восходит к Пророку, как это утверждали Сафавиды. На самом деле, продолжал он, в основе их первых претензий на легитимность своего государства лежали совершенно неуместные убеждения, что их предками были члены жившего в Центральной Азии рода Огуз, или что они являются преемниками Сельджуков, или что они единственные истинные воины ислама. По его мнению, бесспорную правомочность османскому государству прежде всего придавали более чем явные признаки династического порядка, приверженного идее всеобщей справедливости, которая осуществляется посредством сильной центральной власти. Однако эта идея была опорочена в годы правления Селима II или даже еще раньше, когда Сулейман позволил своим фаворитам вмешиваться в государственные дела.

Помимо пессимистических оценок, исламское тысячелетие породило острую тоску по идеальному государству, которое, согласно представлениям османских интеллектуалов, существовало в прошлом: попытка султана Сулеймана создать иллюзию справедливого государства провалилась по причине успехов этого государства. Завоевывать новые территории стало сложнее, и султан отстранился от активного участия в государственных делах: порочная практика борьбы за свою долю наград и почестей, получаемых теми, кто был у власти, должно быть, стала глубоким потрясением для людей, получивших воспитание при старом порядке. Впрочем, Османская империя не являлась исключением: правление фаворитов стало объектом критики как в Испании, после смерти Филипа II в 1598 году, так и во Франции, после кончины Генриха IV в 1610 году. Упрекая Филипа III, ставшего преемником своего отца, Филипа II, один автор того времени указывал в своем трактате, что настоящему королю «не следует довольствоваться лишь тем, что он получил верховную власть… а потом просто спать и развлекаться. Ему следует быть первым в правительстве, в совете и во всех государственных ведомствах».

Становилось все труднее поддерживать образ султана-воителя, который держит в руках бразды правления постоянно расширяющей свои границы империи. Мехмед III стал последним султаном, который, будучи принцем, выполнял обязанности губернатора провинции, что было его подготовкой к управлению империей. Театры военных действий, в которых теперь принимали участие османские войска, находились так далеко от Стамбула, что лично возглавивший свою армию султан мог месяцами, если не годами, отсутствовать в столице. Когда вместо стремительных сражений на открытой местности типичным методом ведения войны стали длительные осады, победы оказались еще менее предсказуемыми, чем прежде, а в случае поражения от удара по престижу династии стало проще уклониться, поскольку всю вину можно было возложить на вполне заменимого государственного чиновника, а не на султана. В то же самое время некоторые великие визири стремились уклониться от назначения на вызывающий зависть пост командующего, находясь на котором приходилось держать ответ за поражение.

В равной степени они опасались того, что, находясь на войне, они лишатся своей основной должности. Впоследствии командование имперской армией во время войны постепенно перешло к визирям менее высокого ранга и к военачальникам, которых назначали командующими армией на время проведения конкретной военной кампании. Первоначально современники, которые видели в султане прежде всего воина, сочли это отклонение от прежней практики опасным нововведением, но к началу XVII века взгляды на роль султана изменились в угоду новым реалиям, и теперь считалось благоразумным то, что он остается в столице.

Но не все шли в ногу со временем, и некоторые из тех, кто видел в изменении роли султана лишь нежелательные последствия, выражали мнение, что он стал незначительной фигурой. Справочники-наставления, составляемые османскими авторами (так называемые «зеркала для принцев») впервые появились еще в конце XIV века. Как и регистрируемые в них несчастья, благодеяния, которые эти авторы пытались отыскать, не отличались большим разнообразием: сильный, справедливый правитель; баланс между получавшей жалованье регулярной армией султана, состоявшей из кавалерии и пехоты и кавалерией из провинций; мир и безопасность для класса производителей материальных ценностей, необходимые для того, чтобы они могли платить налоги, от которых зависело нормальное функционирование государства; и приверженность общественному строю, подтвержденная султанским правом, в том законченном виде, который оно приобрело в XVI веке. Недавние события со всей ясностью показали, до какой степени были осквернены эти идеальные нормы (если к ним вообще когда-либо приближались). Считалось, что султан больше не занимается государственными делами. Потребность в людских ресурсах, необходимых для ведения войн, на рубеже столетий вынудила пойти на такой шаг, как призыв людей, принадлежавших к классу производителей материальных ценностей (на самом деле, всех, «у кого была лошадь и кто мог сам себя экипировать»), и эти люди проникли в элитные подразделения султана, которые прежде укомплектовывались почти исключительно за счет набора юношей. Помимо этого, нужно было платить и ополченцам, которые выполняли функции вооруженной мушкетами пехоты и являлись основой армии. Это предъявляло к бюджету такие требования, которые ложились тяжелым бременем на государственную казну. Разнообразные «зеркала для принцев» подробно останавливались на необходимости препятствовать пополнению класса освобожденных от налогов «неправомочными» чужаками и разъясняли, кого следует считать лишенными права поступать на службу к султану: тюркских мусульман-кочевников, армян, евреев, курдов, цыган и представителей этнических групп Причерноморья. Сочинители этих трактатов не могли допустить, что между их идеальным, но воображаемым государством и новой реальностью лежала непреодолимая пропасть и что традиционная система многочисленных «сословий», о которой они так горько сокрушались, уже прекратила свое существование (если она вообще когда-либо существовала).

События, связанные со строительством в Стамбуле обсерватории, показывают, насколько непредсказуемой была в те времена длительность пребывания у власти отдельной личности. Соколлу Мехмед-паша был предприимчивым великим визирем и умел убеждать людей. Во время его пребывания на этом посту были предложены проекты строительства канала Дон – Волга и канала, соединявшего Красное и Средиземное моря. В 1574 году он убедил недавно вступившего на престол Мурада III дать распоряжение о строительстве астрономической обсерватории в Галате, находившейся на берегу бухты Золотой Рог, напротив Стамбула. Помимо научного изучения космоса (астрономии), эта обсерватория повысила точность астрологических наблюдений, используемых с целью предсказания наиболее благоприятных моментов для различных начинаний султана. Но в октябре 1579 года Соколлу Мехмед был убит, а в январе 1580 года обсерватория была снесена после того, как тогдашний шейхульислам, сын Абуссууда-эфенди, Ахмед Шемседдин-эфенди посоветовал Мураду не наблюдать за звездами, поскольку это приносит несчастья, о чем свидетельствовали неприятности, обрушившиеся на Османское государство в последние несколько лет.

Кроме того, судьба стамбульской обсерватории показывает, что шейхульислам стал одним из тех государственных должностных лиц, авторитет которых повысился, тогда как авторитет великого визиря упал. Когда духовная иерархия перестала, как прежде, отстраняться от решения светских вопросов, шейхульислам и его советники стали представителями интересов духовенства на политической арене. Они не отказались довести до победного конца свою борьбу за право открыто назначать своих людей на государственные должности, что вызывало душевные страдания у таких традиционалистов, как Мустафа Али из Гелиболу, который горевал по тем дням, когда, как это ему представлялось, духовенство было выше политики и, благодаря своей непредубежденности, обладало моральным авторитетом. Во время правления Ахмеда I фетвы шейхульислама становились основой для юрисдикции, в особенности когда речь шла о земле, и ему стали доверять решение вопросов, которые прежде находились в сфере ответственности канцлера. Согласно источникам того времени, в период между 1550 и 1650 годами почти половина из тех, кто занимал три самых высоких поста в духовной иерархии, принадлежали к одиннадцати семействам: на самом деле власть, которой обладало семейство бывшего воспитателя Мехмеда III, а впоследствии шейхульислама Садеддина-эфенди (который в 1596 году был рядом с этим робким султаном при Мезе-Керестеше), уступала лишь власти самой османской династии.

С наступлением нового тысячелетия и нового столетия появились намеки на то, что государственная религия Османской империи приобретает аскетический и даже догматический характер. Эпизод с обсерваторией был одним из признаков этой тенденции к проявлениям косности. Появились и другие: например, были приняты законы, не позволявшие христианам и евреям носить дорогую одежду, а употребление спиртного оказалось под запретом, правда, ненадолго. Несмотря на все более непримиримое отношение к расширенному толкованию ислама и готовность преследовать тех, кто выходил за рамки допустимого, в понимании мусульманской веры, Османская империя по-прежнему проявляла удивительную терпимость к немусульманским меньшинствам, особое (и неравное) положение которых гарантировалось законом в обмен на обязательство этих меньшинств платить подушный налог. Евреи играли заметную роль в торговле, и многие из них стали успешными откупщиками налогов. На протяжении значительной части шестнадцатого столетия они приблизились к правящей династии, которая использовала их в качестве лекарей султанов и на дипломатической службе. Еврейский банкир Иосиф Наси давал советы и Сулейману и Селиму II. Однако после разразившегося в 80-е годы финансового кризиса и последующих социальных и экономических неурядиц положение этих выдающихся евреев изменилось. Так, зависть к богатству, которое они скопили, стала причиной того, что с них стали взимать дополнительные налоги, хотя до этого они пользовались налоговыми льготами. Эсперанца Молши, служившая фрейлиной у матери Мехмеда III, Сафийе Султан, и в 1600 году убитая военнослужащими дворцовой кавалерии, была еврейкой, что, возможно, усилило их ярость, вызванную тем, что в 80-е годы она принимала участие в манипуляциях с денежной массой. Они также обвинили ее в том, что она вмешивалась в процесс сбора налогов. Мехмед сразу же попытался успокоить дворцовую кавалерию, еще более ограничив традиционные права евреев, но спустя два года он отменил эти ограничения.

Следуя уже введенной практике, Мурад III полагался на еврея, которого он сделал своим доверенным лицом, на сей раз им стал купец из Рагузы (Дубровника) Давид Пасси, который был переводчиком у Иосифа Наси. Пасси находился при дворе начиная с середины 80-х годов. У него просили совета по финансовым вопросам, а также по вопросам внутренней и внешней политики. Именно внешняя политика и стала причиной его падения, так как он нажил себе врага в лице Коджа Синан-паши, который пять раз занимал пост великого визиря и у которого были иные представления о том, какие государства являются врагами Османской империи. Коджа Синан-паша начал мощную кампанию, направленную на всяческое поношение Пасси. Он не только писал султану о мнимых преступлениях Пасси, но и обрушивался с обвинениями на всех евреев, которых объявил непригодными для того, чтобы занимать высокие должности в исламском государстве. Он возложил на Пасси вину за экономические проблемы того времени и пытался добиться его казни. В 1591 году Мурад распорядился депортировать Пасси на Родос, ставший традиционным местом изгнания для тех, кто едва избежал казни.

На рубеже столетий был уничтожен один из самых густонаселенных еврейских районов Стамбула, на месте которого планировалось возвести храмовый комплекс валиде-султан Сафийе. Расположенный между портовыми сооружениями бухты Золотой Рог и базаром на возвышавшемся холме, он был торговым центром города, на территории которого Рустем-паша уже построил свою мечеть и лавки. Здание синагоги и многие из принадлежавших евреям домов были в принудительном порядке скуплены, чтобы предоставить место для храмового комплекса Сафийе. Это решение вызвало споры, а сам проект подвергся критике по причине своей дороговизны. Первый камень был заложен 20 августа 1598 года, и если бы работы продолжались, то в пределах Стамбула появилась бы первая построенная валиде-султан мечеть. Но строительство прекратилось, потому что в 1603 году умер Мехмед III, а вслед за ним в 1605 году скончалась Сафийе[28].

В те годы давление испытали и те подданные империи, которые исповедовали греческое православие. В 1587 году они лишились церкви Паммакаристос в Стамбуле, которая стала резиденцией Патриархата вскоре после того, как османы захватили город. В ознаменование успехов, достигнутых во время войны с Ираном на Кавказе, эта церковь была перестроена и стала «Мечетью победы» (Фетийе Камни), а Патриархат переселился в церковь Св. Георгия, находившуюся в районе Фенер, на берегу бухты Золотой Рог. Там она стоит и сегодня. Губернаторам провинций, которые хотели, следуя этому примеру, преобразовать церкви в мечети, было запрещено это делать, но Коджа Синан-паша, построивший во благо мусульман множество таких общественных сооружений, как мечети, мосты, фонтаны и бани, в 1590–1591 гг., то есть в 999 году по исламскому календарю, предоставил товары и деньги, необходимые для создания благотворительного учреждения, и произвел переделки, необходимые для превращения церкви Святого Георгия Ротунда в Фессалониках в мечеть. В 1595 году в бывшей церкви еще оставалась нетронутой мозаика, поскольку именно тогда ее увидел венецианский посланник во время прогулки по городу.

Ко времени правления Мурада III в султанской библиотеке все еще хранилось более сотни греческих манускриптов. В Стамбуле греческие манускрипты без труда могли купить такие визитеры, как посол Фердинанда I барон Огиер Гизелин де Бусбек, который в середине XVI века жил в этом городе. В годы правления Селима II греческий ученый Иоанн Малаксос, переехавший в Стамбул вскоре после того, как в 1540 году турки захватили его родной Нафплион, каталогизировал восемь частных библиотек и обнаружил приблизительно 555 греческих манускриптов. Их последующая судьба неизвестна, но ясно, что в последние годы XVI столетия резко пошел на убыль тот интерес, который турки проявляли к своему византийскому наследию.

Ахмед I произвел капитальный ремонт Айя Софии, в которой все еще можно было увидеть мозаики, изображавшие нескольких библейских персонажей. В ходе ремонта, руководствуясь нормами Корана, он закрыл многие из мозаик. С точки зрения ислама, изображение на внутренней части купола Пантократора, то есть Христа Вседержителя, считалось абсолютно недопустимым, зато статус Марии в исламской иконографии был почитаем, поэтому Дева и Младенец, изображенные на апсиде здания, остались нетронутыми. Смысл этого иконоборческого порыва состоял в том, что султан пытался найти для себя новую роль, соответствующую новым временам.

Ни Селим II, ни Мурад III, ни Мехмед III не построили в Стамбуле имперской мечети. Селим построил такую мечеть в Эдирне, Мурад в Манисе, где он был принцем-губернатором, а Мехмед вообще не строил мечетей. Каждый из них был погребен в собственном мавзолее. Все три мавзолея находились в окружавшем Айя Софию саду. Всегда проявлявший нерешительность, султан Ахмед I, вероятно, так и не смог пойти по стопам своего отца и стать военачальником, зато, следуя примеру своих прославленных ратными делами предков, он построил в Стамбуле монументальный храмовый комплекс. После него до середины XVIII столетия ни один султан ничего подобного не построил. Работы начались в 1609 году, но были люди, которые выступали против этого проекта, указывая на то, что он неуместен, поскольку имперские мечети следует возводить на средства, добытые в результате завоеваний. Это возражение подкреплялось ссылками на то, как возводились подобные храмовые комплексы в прошлом. Мустафа Али из Гелиболу считал, что такая расточительность противоречит нормам духовного права. Во времена серьезных финансовых затруднений, когда внутренние и внешние войны опустошали имперскую казну, этот проект не мог не вызвать возражений.

Немаловажной была и дата начала строительства мечети султана Ахмеда. Турки болезненно переживали оскорбления, нанесенные им в скрытой форме условий мирного договора, заключенного с Габсбургами в 1606 году, и потерю территорий, захваченных Сафавидами в ходе продолжавшейся войны. Впрочем, великий визирь Куйюку Мурад-паша все же завершил подавление мятежей джелали. Эта победа не имела ничего общего с теми завоеваниями, которые могли бы признать традиционалисты, но она являлась единственным за последнее время военным успехом Османской империи, и мечеть султана Ахмеда была посвящена этому успеху. Строительство обширного комплекса, который сегодня обычно называют «Голубой мечетью» по причине того, что в отделке ее интерьеров преобладали изразцовые плитки именно этого цвета, было закончено в 1617 году, то есть в год смерти султана Ахмеда. Она стояла на видном месте, на южной стороне Ипподрома. Чтобы освободить для нее место, был разрушен дворец Соколлу Мехмеда-паши, построенный на развалинах дворца византийского императора и стоявший напротив дворца Ибрагима-паши, который одно время был фаворитом Сулеймана.

Выбор видного места для строительства своей грандиозной мечети был для Ахмеда далеко не единственным способом подражания султану Сулейману. Как османские, так и зарубежные современники отмечали то, что он восхищался своим дедом. Как и Сулейман, он обнародовал свой собственный свод законов, посадил сад в Долмабахче, где когда-то был сад у Сулеймана; заказал новые издания тех литературных произведений, которые заказывал Сулейман; и во главе торжественной процессии проезжал по Стамбулу верхом на богато украшенном драгоценностями и покрытом попоной коне, как в свое время это делал его дед. Но подражание молодого султана своему знаменитому предку не могло изменить действительность. И в литературе, и в изобразительном искусстве того периода возникали новые мотивы и стили изображения монарха. Прославлявшие военные успехи султана панегирические формы середины XVI века уступили место повествованиям, изображавшим жизнь правителя-домоседа через описание широкого спектра событий, имевших место при дворе и в различных районах империи. Теперь авторы черпали материалы для своих повествований из «первоисточников», которыми могли быть как их собственные переживания от увиденного, так и переживания других очевидцев, а также подлинные документы, переданные им представителями расплодившейся бюрократии. В центре их повествований теперь оказалась не только династия, а государство в целом. Они вели хронику каждодневного процесса управления империей, уделяя особое внимание назначениям и политическим вопросам. К тому времени, когда Ахмед I взошел на трон, без должности официального историографа, в обязанности которого входило восхвалять личность султана, уже обходились, считая ее постыдной и бесполезной.

Селим II не проявлял никакого интереса к историческим рукописям; его сын, Мурад III, напротив, был страстным ценителем литературы, и в годы его правления были написаны некоторые из самых замечательных произведений османских авторов. В качестве иллюстраций они снабжались выполненными в традиционном стиле миниатюрами, а также портретами Мурада и его предков. Именно Мурад впервые заказал целую серию портретов султанов, в качестве иллюстраций к одному историческому тексту. Основу этой серии, законченной еще до того, как в 1579 году был убит Соколлу Мехмед-паша, составляли портреты султанов, заказанные великим визирем в Венеции. Возможно, этот заказ выполнялся в мастерской Паоло Веронезе. В то время вошло в традицию изображать султана на его троне. Этот заметный сдвиг (от султана верхом на коне, во главе своей армии, до султана на троне) стал отражением реальностей той эпохи.

Но тщеславие завоевателей никуда не делось, о чем свидетельствует альбом с портретами султанов, составленный в годы правления Ахмеда I. Этот альбом вводит новый иконографический элемент в форме «красного яблока», ставшего символом завоевания всего мира, под которым подразумевалось сначала взятие Константинополя, потом Рима, Буды и, наконец, Вены. Известно, что когда сын Ахмеда через несколько месяцев после смерти своего отца взошел на трон и стал султаном Османом II, он выступил в поход против Речи Посполитой в доспехах султана Сулеймана, словно этот талисман мог вернуть его встревоженным владениям их прежнее величие.


Глава 5 Владетель Царств Земных | История Османской империи. Видение Османа | Глава 7 Под властью коалиций