home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16

Буря перед затишьем

Экономические кризисы XIX столетия, связанные с чрезмерно интенсивной эксплуатацией, а также опека со стороны европейских промышленно развитых стран, закрепили за Османской империей статус полуколониального государства. Многие из появившихся в годы правления Абдул-Хамида предприятий в сфере инфраструктуры и экономики (такие как страховые компании и банки, порты и железные дороги) принадлежали иностранцам, партнерами которых становились османские немусульмане. Большие затраты на обслуживание государственного долга поглощали значительную часть государственных доходов, к тому же порядок погашения долга определялся советом, в который входили семь человек, причем пятеро из них были иностранцами. На эти явные признаки унижения можно было взвалить вину за все несчастья империи, и поэтому их существование было выгодно КЕП. Еще более явным признаком унижения стал пересмотр условий мирного договора, которые обсуждались в Лондоне в декабре 1912 года. Вызванный тем, что в начале 1913 года турки вернули себе Эдирне, этот пересмотр практически ничего не изменил. Добившись в 1912 году принудительного роспуска парламента, либеральная оппозиция продемонстрировала свою силу, но ее сопротивление было подавлено, когда за совершенным в июне 1913 года убийством Махмуда Шевкет-паши, последовали казни либералов. Начиная с 40-х годов XIX столетия, казни бывших чиновников стали исключениями из правила, согласно которому ссылка считалась достаточным наказанием, после чего часто следовала реабилитация. Спустя семьдесят пять лет, во время второго и третьего конституционных периодов Османской империи, судьба бывших государственных деятелей могла сложиться гораздо хуже.

В январе 1914 года Энвер, теперь уже паша, стал военным министром; военный губернатор Стамбула (Ахмед) Кемаль-паша, который отомстил либералам за убийство Махмуда Шевкета, стал военно-морским министром; а бывший почтовый служащий Талаат, который долгое время был центральной фигурой гражданского крыла КЕП, теперь служил министром внутренних дел. Парламент, сформированный после выборов 1914 года, лучше, чем прежде, отражал этнический состав населения Османской империи. Среди депутатов парламента стало больше арабов, чем в парламентах предыдущих созывов, и некоторые из них были членами КЕП, который обладал большинством. Это обстоятельство уберегло КЕП от серьезного политического противодействия: он выдвинул предложение ввести такие инструменты принуждения, как «воля парламента». В результате правительство стало использовать авторитарный стиль управления государством. В течение следующих четырех лет вмешательство каких-либо иных сил в политический процесс стало еще более ограниченным, поскольку шла Первая мировая война. Один современный автор обобщил ситуацию того времени, задав вопрос и ответив на него: «Можно ли назвать форму государственного устройства Османской империи 1914 года личной диктатурой во главе с Энвером однопартийным государством во главе с «Партией единства и прогресса» [КЕП] или просто военным режимом? Возможно, ответ состоит в том, что это было нечто среднее между тремя упомянутыми формами».


28 июня 1914 года в Сараево был убит сербским националистом наследник престола эрцгерцог Франц-Фердинанд. 28 июля Австрия объявила Сербии войну, а 31 июля Россия приняла решение начать всеобщую мобилизацию, что подтолкнуло Германию, которая 1 августа объявила войну России. 2 августа Германия вторглась в Люксембург, а 3 августа объявила войну Франции. 4 августа германские войска вошли в Бельгию, и в тот же самый день Британия объявила войну Германии.

Османская империя оказалась втянутой в Первую мировую войну не без помощи дипломатии, которая, как и почти вся деятельность КЕП, была скрыта завесой секретности. 22 июля, то есть еще до того, как стало ясно, что войны не избежать, Энвер-паша предложил германскому послу в Стамбуле, барону фон Вангенгейму, заключить турецко-германский союз, а великий визирь Саид Халим-паша сделал такое же предложение послу Австро-Венгрии. Оба дипломата отнеслись к турецким предложениям без особого энтузиазма. Но когда дальнейшие события повысили вероятность войны, начались переговоры о заключении соглашения, по которому империя брала на себя обязательство оказать поддержку Германии (в том случае, если Россия вмешается в ссору Австро-Венгрии с Сербией, и от Германии потребуется оказать поддержку своей союзнице, Австро-Венгрии) и перед тем как 2 августа оно было подписано, султан дал на это свое благословение. Официально правительство заявило о вооруженном нейтралитете, предоставив великим державам гадать, каковы подлинные намерения Османской империи.

После Балканских войн КЕП предпринимал попытки установить более тесные связи с Британией, Россией и Францией, но не получил положительного ответа. И все же окончательное решение о том, что империя вступит в союз с Германией, не было принято, несмотря на то, что Германия давно оказывала сильное влияние в экономической и военной сфере. С 1909 по 1911 год Энвер был военным атташе в Берлине, но его отношения с германской военной миссией в Стамбуле были весьма сложными, и в особенности это касалось его отношений с руководителем миссии, Отто Лиманом фон Сандерсом: как патриот, он верил в турецкого солдата и в турецкую армию, и его глубоко возмущали германские наставления.

Еще в 30-е годы XIX века военные специалисты из Пруссии давали консультации по обновлению османской армии. В 1880 году, когда после заключения Берлинского договора наступил период неопределенности во внешней политике, султан Абдул-Хамид попросил германского канцлера Отто фон Бисмарка предоставить ему военных и гражданских советников. Султан рассматривал Германию Бисмарка как государство, которое избегает вступать в союзы как с Британией, так и Россией, и которое соблюдает нейтралитет по отношению к Османской империи: это было не совсем так, но подобные домыслы были в интересах обеих сторон. Военные контакты продолжались, и османские офицеры ездили в Германию, где проходили обучение. Так, например, Махмуд Шевкет-паша провел там десять лет. Эти контакты приносили дивиденды в виде улучшения боеспособности армии, что имело огромное значение для государства, которое так сильно полагалось на армию в решении задач по сохранению своего существования. Поэтому ни Британия, которая оказывала содействие укреплению османского флота, ни Франция, помогавшая османской жандармерии, не могли надеяться на то, что их влияние будет сравнимо с германским. Предоставление помощи туркам способствовало подъему промышленности в самой Германии, особенно в таких отраслях, как производство вооружений и стали. Самым заметным и престижным вложением Германии в Османскую империю стала железная дорога Берлин – Багдад, для которой германская промышленность поставила значительную часть подвижного состава и рельсов. В 1888 и 1903 годах были получены концессии на строительство двух главных участков, проходивших по османской территории, Конья – Багдад и Багдад – Персидский залив соответственно. Германия была довольна тем, что ей платят за каждый километр дороги, которая поможет туркам в их борьбе с тем, что рассматривалось как британское вторжение в Персидский залив, и в расширении возможностей Стамбула управлять самыми отдаленными провинциями империи. Единственным из глав европейских государств, кого принимал Абдул-Хамид, был кайзер Вильгельм, который в 1889 году прибыл с визитом в Стамбул, а в 1898 году посетил и Стамбул, и Сирию.

Высокомерная позиция Британии также способствовала тому, что турки оказались на германской стороне. Понимая, что Стамбул вряд ли станет союзником Британии в предстоящей войне, Уинстон Черчилль 18 июля 1914 года приказал конфисковать два военных корабля, строившихся для султанского флота на британских верфях. Оплаченные из денег, собранных по открытой подписке, корабли уже принадлежали туркам, и этот акт вызвал общественное негодование. 10 августа два германских крейсера, «Бреслау» и «Гебен», получили разрешение войти в Дарданеллы, чтобы уйти от преследования британских кораблей. Вскоре оба крейсера были переданы османскому флоту, что в некоторой степени возместило потерю кораблей, захваченных британцами.

Неотвратимость войны в Европе подтолкнула османских политиков предпринять ряд вызывающих действий, символизирующих решимость вывести империю из рабской зависимости от экономических интересов западных стран. В день подписания союзного договора с Германией правительство объявило о прекращении погашения долгов иностранным государствам. Германский посол в Стамбуле предложил другим странам-кредиторам империи заявить совместный протест на том основании, что международные нормы нельзя отменять в одностороннем порядке, но текст ноты протеста так и не удалось согласовать. Османское правительство так и не пошло на уступки, и эта проблема на протяжении всей войны омрачала турецко-германские отношения. Другой проблемой, которая не могла не настроить мусульманское общественное мнение против Запада, были капитуляции, поскольку на них уже давно списывали все несчастья османского государства[61]. Начиная с 1908 года все последующие правительства пытались их отменить, но этому оказывали сопротивление те, кто получал выгоды от сотрудничества с великими державами и кого устраивало существующее положение дел. Но 9 сентября 1914 года они были в одностороннем порядке отменены, что вызвало общественную поддержку, как стихийную, так и субсидированную КЕП.

29 октября «Бреслау» и «Гебен» переименованные в «Мидилли» (турецкое название острова Лесбос) и «Явуз («Безжалостный») султан Селим», обстреляли российские порты Одесса, Николаев и Севастополь, потопив много русских военных кораблей. Операцией руководил германский адмирал Сушон, который с 9 сентября командовал всем османским флотом. Эта акция окончательно решила судьбу Османской империи: 2 ноября ей объявила войну Россия, а 5 ноября – Британия и Франция. 11 ноября 1914 года султан Мехмед V Решад объявил войну Британии, Франции и России. Спустя два дня, во время церемонии, проходившей в палате дворца Топкапы, где хранились реликвии пророка, в присутствии султана была объявлена «священная война». Пять фетв узаконили обращение, которое впервые было адресовано всем мусульманам (в особенности тем, кто находился на территориях, подвластных колониальным державам: Британии, Франции и России) и призывало их встать на борьбу с неверными. В целом арабское духовенство встретило с энтузиазмом этот призыв к мусульманам, но некоторые из наиболее влиятельных фигур (например, Шариф Мекки и Шариф Хусейн), содействие которых имело решающее значение, отказались поддержать призыв султана к сплочению на том основании, что если он найдет отклик у местных мусульман, то это может спровоцировать блокаду, а возможно, и обстрел портов Хиджаза британцами, которые оккупировали Египет и контролировали судоходство в Красном море. Реакция в других регионах исламского мира была довольно прохладной. Так, в Египте и Индии правовые мнения указывали на необходимость обязательного повиновения британцам.

Между штабом османской армии в Стамбуле и многими театрами военных действий, где эта армия сражалась, лежали обширные пространства Анатолии. За последние пятьдесят лет коммуникации значительно улучшились, но шоссейные и железнодорожные сети вряд ли отвечали требованиям военного времени: мобилизация и снабжение войск были сопряжены с непреодолимыми трудностями материально-технического характера. Так, для того, чтобы добраться из Стамбула в Сирию требовалось больше месяца, и почти два месяца приходилось добираться до Месопотамии. Строительство железных дорог не прекращалось, но в железнодорожной сети все равно имелись разрывы, поэтому войска и снаряжение часто приходилось доставлять водным и автомобильным транспортом, а также на верблюдах. Не лучше было и положение на границе с Россией: железная дорога заканчивалась всего в 60 километрах к востоку от Анкары, и чтобы преодолеть расстояние от этой точки до Эрзурума, требовалось совершить тридцатипятидневный марш. Дороги находились в скверном состоянии, а морские перевозки были сопряжены с риском ввиду присутствия британского флота в Средиземном море, а русского – в Черном. Османская империя была аграрной страной, вступившей в войну, которая требовала наличия развитой промышленности. Империя могла мобилизовать армию, но не имела возможности обеспечить ее нормальное материально-техническое снабжение.

Чтобы защитить себя от нападений врагов, Османская империя в разное время концентрировала свои силы на одном из четырех весьма удаленных друг от друга фронтов: восточной Малой Азии и Кавказе, Дарданеллах, Ираке, а также Сирии и Палестине. Первые месяцы войны не предвещали ничего хорошего для турок, поскольку германская поддержка была недостаточной для того, чтобы обеспечить им успех. В ноябре 1914 года британцы захватили Басру и двинулись на север, в глубь Ирака. Войска во главе с командующим Четвертой армией Кемаль-пашой, которые наступали, с целью выбить британцев из Египта, были дважды остановлены у Суэцкого канала: в феврале 1915 года и летом 1916 года. В январе 1915 года Энвер-паша потерял в заснеженной северо-восточной Малой Азии почти 80 000 своих солдат. Это произошло в ходе сражения с русскими войсками при Саракамыше, где он попытался отомстить за территориальные потери, понесенные в результате войны 1877–1878 годов. Зимой 1916–1917 годов на участке фронта Муш – Битлис погибли 60 000 турецких солдат. Турки редко добивались успеха, а их немногочисленные победы были весьма сомнительного свойства: за отражением натиска британских войск в Палестине весной 1917 год, последовала потеря Иерусалима в декабре того же года. Им удалось взять в плен остатки британской армии, которая с декабря 1915 по апрель 1916 года была блокирована на юге Ирака, в Кут-аль-Имара, но всего через полгода британцы взяли Багдад. Но если Кут только в представлении турок является победой Османской империи, то оборона Дарданелл в 1915–1916 годах (Галлиполийская кампания) бесспорно закончилась долговременным военным успехом, которого добилась имперская армия. Эта победа не только имела огромное стратегическое значение, но и произвела необходимый психологический эффект, а также до некоторой степени реабилитировала турок в глазах их германских союзников. Османские потери в районе Галлиполи были ужасными: согласно статистическим подсчетам, приблизительно 90 000 убитых и 165 000 раненых, но это, несомненно, заниженные данные.

Не менее ужасающим является общее число убитых за четыре года войны, но намного больше людей погибло от болезней, чем от ран. Согласно подсчетам, число солдат, убитых в бою, составило 325 000 человек, а количество раненых (из которых впоследствии погибло приблизительно 60 000) колеблется от 400 000 до 700 000 человек. Еще 400 000 человек умерли от болезней, что увеличивает общее количество погибших солдат османской армии до почти 800 000 человек. За период с марта 1917 года по март 1918 года численность боеспособных военнослужащих уменьшилась наполовину, с 400 000 до 200 000 человек, а к моменту заключения перемирия, то есть к октябрю 1918 года снова сократилась вдвое. К тому времени численность боеспособной армии составляла всего лишь 15 процентов от той максимальной численности, которой она достигла в начале 1916 года, когда империя держала под ружьем 800 000 человек. Десятки тысяч дезертировали. Основная тяжесть по обеспечению армии людскими ресурсами легла на плечи турецкого крестьянства Анатолии, которое накануне войны составляло около 40 процентов от общей численности населения Османской империи. Одним из результатов огромных потерь стала нехватка людских ресурсов, необходимых для производства сельскохозяйственных работ. В то время, когда потребности армии превосходили по важности потребности гражданского населения, те, кто остался дома, часто находились в условиях столь же ужасных, как и те, кто был на фронте.

Война проверила на прочность взаимоотношения империи и ее арабского населения. Хотя в целом османские арабы сохраняли свою традиционную лояльность (прежде всего глубоко укоренившуюся преданность султану как халифу ислама), тяготы войны способствовали тому, что их отношение к империи изменялось. После унизительного провала предпринятой в феврале 1915 года египетской кампании, Кемаль-паша вернулся в Сирию, где он обладал абсолютной властью как в военных, так и в гражданских делах. Убедившись в том, что восстание местных арабов неизбежно, он предпринял акции устрашения. Лидеры арабов были казнены, а самые известные семьи депортированы в Анатолию, где были ликвидированы те, кого он считал врагами КЕП. В нарушение политического курса, проводимого в то время КЕП, снова было навязано употребление только турецкого языка. Кемаль не предпринял ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то облегчить страдания, которые испытывало население Сирии от жестокого голода. Тяжелое положение усугубила блокада британцами и французами портов этой провинции, конфискация транспортных средств, спекуляция и, что самое поразительное, предпочтение, которое Кемаль отдавал расходованию скудных финансов на общественные работы и реставрацию исторических памятников. Уже к 1914 году бремя финансирования правительства и административного аппарата империи стало в большей степени, чем когда-либо, ложиться на арабские (и анатолийские) провинции, что стало неизбежным следствием потери территорий (и налогоплательщиков) на Балканах. Жестокое правление Кемаля в Сирии способствовало усилению негодования арабов. Впрочем, это негодование еще не приобрело форму национализма, как его понимали европейские державы, обладавшие большим опытом разжигания националистических настроений среди османских подданных на Балканах.

Прежде британцы не проявляли особого интереса к арабским землям, лежавшим между Египтом и Аравийским полуостровом (хотя эти регионы имели решающее значение для контроля над путями в Индию), но постоянная нестабильность в Стамбуле заставила их пересмотреть свою роль на Ближнем Востоке, и приступить к изучению способов, с помощью которых можно было бы с пользой для себя манипулировать антиосманскими настроениями арабов.

В то же самое время они не могли позволить себе пренебрегать тем обстоятельством, что Франция проявляет интерес к этому региону. Поэтому выдвинутое некоторыми арабами предложение избрать халифа-араба и таким образом дистанцироваться от турок оказалось вполне приемлемым для творцов британской политики. Особенно если принять во внимание то обстоятельство, что арабы-христиане, в целом больше тяготели к Франции, тогда как арабы-мусульмане, которых в Сирии было большинство – к Британии. В июне 1916 года в Хиджазе вспыхнуло так называемое Арабское восстание. Поводом для него стали беспринципные попытки Шарифа Хусейна расширить свое влияние. В августе его заменили на Шарифа Хайдара, но в октябре он объявил себя королем Аравии, а в декабре был признан британцами как независимый правитель. Практически не имея возможности хоть как-то повлиять на ход событий, Стамбул лишь попытался воспрепятствовать распространению известий о восстании, которые могли деморализовать его дрогнувшую армию или активизировать деятельность антитурецких арабских группировок. Достаточно странным является тот факт, что турки вели священную войну вместе с Германией, которая была державой неверных. Но не могло быть и речи о том, чтобы пригласить германские войска оказать помощь в защите мусульманских святых мест.

До сих пор является предметом дискуссий то, как развивались события на арабских территориях империи во время Первой мировой войны, но объем данной книги не позволяет в полной мере осветить этот вопрос. Британцы так долго идеализировали арабов и демонизировали турок, что заставили восторженную публику поверить в придуманную Т. Э. Лоуренсом историю и пренебречь проделанным историками анализом реальных событий. Как и в XIX столетии, великие державы не доверяли друг другу, поэтому, рассматривая войну как возможность лишить Османскую империю того, что у нее еще оставалось, каждая из них понимала и то, что нужно проявлять бдительность в отношении притязаний других держав. На протяжении всей войны великие державы наряду с боевыми действиями предпринимали активные дипломатические усилия. Стратегические вопросы, которые в то время вызывали обеспокоенность у Британии, были охарактеризованы следующим образом:

Сценарий, над которым обычно размышляли британские стратеги, касался послевоенной ситуации, при которой доминирующим фактором на Ближнем Востоке должен был стать турецко-германский союз. Этот взгляд разделяли и германские стратеги. Британцы составляли свои планы, исходя из намерений ограничить ущерб, который мог нанести их интересам такой союз. Наиболее очевидным способом достижения такой цели было ограничение власти турок над частями их империи.

Добиваясь достижения своих целей, каждая держава разрабатывала всевозможные планы и составляла проекты соглашений, рассчитывая на то, что они будут подписаны и узаконены на мирной конференции, которая должна была состояться после окончания войны. Результатом целой серии дипломатических консультаций стало так называемое Константинопольское соглашение (заключенное в марте-апреле 1915 года), по которому Британия и Франция обещали России передать после победы в этой войне проливы и Стамбул. Спустя месяц был подписан Лондонский договор, который признал притязания Италии распространить свое влияние на юго-западную Малую Азию. И Франция, и Британия предъявляли претензии на Сирию, и когда обсуждались эти и другие соглашения, касавшиеся арабских провинций империи, Россия потребовала примыкавшие к ее границе территории на северо-востоке Малой Азии. Достижение соглашений о послевоенной судьбе Сирии осложнялось проблемой Палестины, и Британия, опасавшаяся того воздействия, которое османский султан-халиф мог оказать на миллионы находившихся под ее властью мусульман, вступила в переговоры с Шарифом Хусейном. В ходе этих дискуссий речь шла об арабском халифате и о независимом арабском государстве. Детали предполагаемого раздела Османской империи и то, каким образом это арабское государство может выглядеть, было сформулировано в течение 1915 года в ходе переписки между Хусейном и британским высоким комиссаром в Египте, сэром Генри Макмахоном, а также в соглашении между британским дипломатом Марком Сайксом и его французским коллегой Франсуа Жорж-Пико. Хотя эти два документа во многом повторяли друг друга, они отличались по таким важным вопросам, как статус Палестины, а также степень и пределы независимости будущего арабского государства. Вряд ли можно было ожидать, что разработанные в начале войны планы успешно пройдут проверку временем: ход войны и смещение национальных приоритетов (к 1917 году военная машина Османской империи находилась на грани полного разрушения, а Россия испытывала муки большевистской революции) отчасти (хотя и не полностью) свели эти планы к нулю. В 1917 году в войну вступили Соединенные Штаты, и провозглашенная президентом Вудро Вильсоном доктрина самоопределения новых государств стала настойчиво (хотя поначалу почти незаметно) оказывать влияние на колониальное мировоззрение великих держав, которые раньше никогда не уделяли большого внимания желаниям народов, судьбу которых они определяли.


Первая мировая война изменила османское общество в неизмеримо большей степени, чем любая идеологическая или политическая программа, и в конечном счете привела к распаду империи. Каждый этап территориального расчленения османских владений имел последствия для этнической и религиозной структуры государства, так как сменявшие друг друга волны беженцев из преимущественно мусульманских регионов, которых лишилась империя, компенсировали потери многих, хотя, разумеется, не всех османских христиан – греков, болгар и сербов, которым их будущая жизнь в своих национальных государствах представлялась только в радужном свете.

Дольше других идею «османизма» поддерживали евреи, которые продолжали занимать видные места в КЕП даже после революции 1908 года. В самом начале XX столетия около половины всех евреев империи проживало в Фессалониках, где предки многих из них поселились после изгнания из Испании и Португалии, имевшем место в конце XV века. Их мало интересовали предпринятые при Абдул-Хамиде попытки сионистов сделать Палестину родиной евреев, и лишь немногие из них поехали туда в 1912 году, когда Фессалоники перешли к Греции. Большинство предпочло уехать во Францию, Британию, Египет, Бразилию, Южную Африку и Соединенные Штаты. После революции 1908 года в Стамбуле открылось отделение Всемирной сионистской организации, которое до Первой мировой войны занималось главным образом вопросами культуры, хотя в ее программе всегда были указаны политические цели. Вплоть до окончания первой фазы мировой войны сионисты поддерживали идею сохранения империи. Во время Балканских войн 1912–1913 годов они пытались сформировать группу предоставления медицинской помощи военнослужащим османской армии, а после 1914 года старались оказывать содействие военной экономике. Кроме того, сионистские группы предложили свое участие в финансировании строительства железной дороги в Хиджазе. Многие из них считали своей родиной Османскую империю, которая была лучшим гарантом их безопасности.

В зависимости от того, каким переменам они отдавали предпочтение: эволюционным или революционным, армяне имели либо тесные, либо неустойчивые отношения с КЕП. Как и другие немусульманские группировки со временем они стали отдавать предпочтение либеральному крылу комитета, а после 1911 года они, как правило, поддерживали оппозицию. Однако многие из них видели возможность создать независимое государство в том случае, если Россия выиграет войну, и русская пропаганда поддерживала такие взгляды. Впоследствии армянскому населению Анатолии с большим трудом удалось выжить. В первый же год войны Россия вооружила армянских повстанцев, которые сражались со своим собственным правительством в северо-восточной Малой Азии и которых в Стамбуле считали изменникам. 25 февраля 1915 года после провала бесславной операции Энвер-паши по защите фронта в районе Саракамыша и перед лицом русского наступления в регулярную армию поступил приказ разоружить солдат армянской национальности, чтобы они не перешли к русским и не стали бы вместе с ними сражаться против османских войск. Переведенные во вспомогательные батальоны, которые осуществляли материально-техническое и прочее снабжение боевых частей, армяне оказались в полной власти вооруженных солдат-мусульман, детально проинструктированных как выполнять этот приказ. В первые месяцы войны не прекращались нападения на государственные учреждения восточной Малой Азии, а также на представителей правительства в этом регионе и на гражданских лиц мусульманского вероисповедания. А 24 апреля 1915 года, когда положение на всех фронтах было угрожающим, правительство решило переселить армян восточной Малой Азии в Сирию и Ирак, то есть подальше от русско-турецкого фронта. Дело приняло еще более угрожающий для турок оборот, когда в середине мая русско-армянская армия подошла к Вану. После изгнания из города гарнизона и резни местного населения было провозглашено армянское «государство», а 27 мая правительство приняло «закон о перемещении», в соответствии с которым военные власти получали право переселять армян из окрестностей озера Ван и провинции Ван на юг, в юго-восточную Малую Азию, с целью понизить концентрацию армянского населения, считавшегося питательной средой для антитурецкого мятежа. Среди распоряжений правительства были и строгие указания обеспечить безопасность депортируемых армян, хотя по сообщениям очевидцев из числа иностранных консулов, миссионеров и солдат, находившихся в восточной Малой Азии, имели место ужасные страдания и тысячи людей погибли во время перехода, а тысячи других были зверски убиты. Подробные указания были получены и в отношении защиты собственности этих людей, но осенью 1915 года османский парламент принял закон об экспроприации имущества депортированных армян.

Из множества вызывающих споры эпизодов, которыми богата османская история, «армянский вопрос» является наименее открытой темой для отдельных обсуждений как среди любознательных дилетантов, так и среди профессиональных историков. Сегодня ответ на этот «вопрос» полностью зависит от того, являлись ли эти массовые убийства геноцидом (подлинное значение этого термина вызывает жаркие споры, несмотря на положения, принятые в 1948 году Конвенцией ООН по геноциду), а все прочие аспекты этой весьма острой проблемы все чаще исследуются только в том случае, если они могут прояснить главный вопрос. Сосредоточение на единственном аспекте, а также масса приводимых аргументов и контраргументов, препятствуют более широкому пониманию того, как сложилась судьба армян Османской империи. Для большинства армян (народа, который сегодня живет в доведенном до нищеты и лишенном выхода к морю кавказском государстве, а также в окруженных со всех сторон анклавах Ближнего Востока, где когда-то находилась их родина, или в разбросанных по всему миру диаспорах) непреложным фактом является то, что во время войны османское правительство пыталось добиться их вымирания. Они ссылаются на миллионы погибших, указывая на то, что живших далеко от фронта, совершенно неповинных армян тоже убивали или принуждали покидать свои дома, и обвиняют все последующие турецкие правительства в неспособности сделать архивы того времени полностью доступными для исследователей и даже в уничтожении свидетельств. В основе турецкого прецедента лежит целый ряд следующих спорных суждений: то, что идея согласно которой правительство того времени приказало совершить массовые убийства является абсурдом; то, что во время войны было убито больше турок (читай мусульман), чем армян; то, что деятельность пятой колонны армян сделала неизбежной их депортацию; то, что ныне существующая в Стамбуле армянская община подтверждает тот факт, что истребление всего народа никогда не входило в планы правительства, а значит и термин «геноцид» в данном случае неприменим; то, что военный трибунал, который впоследствии был учрежден для того, чтобы судить тех, кто подозревался в военных преступлениях, являлся незаконным, поскольку в то время Стамбул был оккупирован союзниками; и то, что в первые годы войны отчаянное положение в восточной малой Азии заставило курдов сражаться против армян в проходившей на фоне более крупного конфликта гражданской войне, за необходимые для существования природные ресурсы, которых становилось все меньше.

Конвенция 1948 года по геноциду объявила вне закона «полное или частичное» уничтожение любой национальной, этнической, расовой или религиозной группы. Не вызывает сомнений то, что от массовых убийств пострадали обе стороны. Все дело в деталях, и только изначально непредвзятый исторический анализ установит, была ли депортация и гибель анатолийских армян геноцидом, если именно это необходимо определить. Никаких явных улик в османских архивах не обнаружено, но это нельзя считать доказательством того, что никакого приказа не было отдано: документы могли быть потеряны или уничтожены без всякого злого умысла. Некоторые из тех, кто допускает виновность османских правящих кругов, предполагают, что массовые убийства были совершены по распоряжению «Специальной организации» – тайного общества военных внутри КЕП, начало которому положил Энвер-паша и которое в начале войны находилось под его контролем. Но документы этого общества не сохранились. Заслуживает доверия точка зрения настроенного против КЕП журналиста и популярного историка Ахмеда Рефика (Алтиная), которую он изложил в 1915 году после резни мусульман в городе Ване:

В начале войны из Стамбула в Анатолию были отправлены многочисленные группы. Они состояли из убийц и воров, выпущенных из тюрем. В течение недели они проходили подготовку прямо в Военном министерстве, а затем при помощи «Специальной организации» были отправлены на фронт. Именно эти группы и совершили тягчайшие из преступлений, которые называют злодеяниями армян.

Похоже, что свидетельство Ахмеда Рефика перекладывает вину на некую тайную организацию, но тогда нет необходимости оправдывать правительство, отношения которого со «Специальной организацией» по-прежнему не вполне понятны. Впрочем, косвенные данные еще не являются доказательством, и окончательное решение придется отложить до завершения исследований: «неизложенная часть турецко-армянской истории», то есть рассказ о межрелигиозном насилии, которое имело место в Анатолии и Сирии во время Первой мировой войны преимущественно излагает одна сторона (армяне), которая разумеется требует возмещений. Однако понятно то, что проблема «геноцида армян» не только продолжает портить международные отношения Турции с различными странами мира, но и обрекает на жалкое существование Армению, которая граничит с Турцией и официально находится в состоянии войны с другим своим соседом, союзником Турции, Азербайджаном.

Понятно и то, что война окончательно разрушила уже ослабленную экономику Османской империи. Принятая в самом начале войны, экономическая политика (или доктрина «национальной экономики») представляла собой полный отказ от существовавшей столетиями либеральной системы и состояла из двух основных компонентов. Первоочередной целью отмены капитуляций и прекращения выплат по внешним долгам, было ослабление зависимости османской экономики от иностранных государств. Второй целью (которой придавали большое политическое значение) было полное вытеснение немусульман из экономики, посредством передачи фондов туркам-мусульманам, поощрения их участия в государственных контрактах и предоставления им субсидий. Это стимулировало рост класса бизнесменов-мусульман, из которых самые предприимчивые добились процветания благодаря порожденному войной невероятному спросу, инфляции, биржевым спекуляциям и возможности наживаться. Некоторые получили земли и фирмы конфискованные у армян и греков. Впрочем, большинство ничего этого не получило и для оздоровления экономики потребовалось много лет.


К моменту окончания Первой мировой войны, политика великих держав безвозвратно изменилась. Российская, Австро-Венгерская и Османская империи либо рухнули, либо стали настолько слабыми, что утратили какое-либо стратегическое значение, а успехи союзников (Британии, Франции и присоединившейся к ним в 1915 году Италии) были максимальными. Впрочем, война истощила все стороны, и дома победителей ожидали более неотложные проблемы, чем судьба Османской империи, поэтому навязанное военным путем решение послевоенного мироусторойства не вызывало никаких возражений. Но с другой стороны, было очевидно то, что многонациональные империи в течение многих лет не могут удовлетворить стремления значительной части своих подданных, и многие считали, что будущее за моноэтническими государствами. Выходом из положения стало учреждение подмандатных территорий и сфер влияний, передаваемых моноэтническим государствам. Это позволило союзникам по-прежнему извлекать желательные для них экономические и политические выгоды, как они это делали в XIX столетии на Балканах. Другим решающим фактором в определении конфигурации послевоенного устройства Османской империи стала осознанная победителями возможность наказать мусульманское государство, которое так долго срывало планы европейских держав. С этой целью, «турок», как шовинистический термин того времени, которым в Британии например, обозначали все мусульманское население Османской империи, должен быть навсегда раздавлен, а еще оставшиеся в ней христианские и иудейские подданные должны быть поставлены на путь самоопределения.

Для Османской империи война закончилась после того, как в сентябре 1918 года потерпела крах ее союзница, Болгария, и Стамбул остался совершенно незащищенным от наступления союзников. Кабинету министров было необходимо заключить перемирие. Мирные переговоры завершились 30 октября 1918 года на борту британского корабля, вставшего на якорь неподалеку от города Мудрое, расположенного на острове Лемнос, в северной части Эгейского моря. Из всех положений договора, умышленно сформулированных весьма расплывчато, наибольшую тревогу вызывала статья 7, которая давала победителям право оккупировать «любые стратегически важные пункты в случае возникновения ситуаций, угрожающих безопасности союзников», тогда как статья 24 позволяла союзникам «в случае беспорядков» оккупировать шесть армянских провинций восточной Малой Азии – Сивас, Элязыг (Маму-ретюлазиз), Диярбакыр, Битлис, Эрзурум и Ван. Через два дня лидеры КЕП, среди которых были Талаат, Кемаль и Энвер, бежали из Стамбула в Крым, а оттуда в Берлин. 13 ноября прибыли войска союзников, которые должны были оккупировать Стамбул, что явно противоречило смыслу обязательства, взятого на себя командующим королевским флотом в Средиземном море, адмиралом Калторпом и одним из двух британских участников составления договора, которые сообщили британскому правительству о том, что этого не случится до тех пор, пока османское правительство не сможет гарантировать безопасность жизни союзников и сохранность их имущества.

Поставив себе целью занять Стамбул, союзники без промедлений продвигались в направлении столицы империи. Первыми в город вошли британцы, вскоре за ними последовали французы и итальянцы. В должное время каждой державе определили районы города, в которых ее войска должны были поддерживать порядок: британцы заняли районы Пера, Галата и ТТТитттли; французы оккупировали сам Стамбул и его западные пригороды, а итальянцы контролировали азиатский берег Босфора. Но между союзниками постоянно возникали противоречия. Иллюстрацией их неспособности по-товарищески решать даже административные вопросы, был любопытный эпизод с появившимся почти сразу же после оккупации общественным движением, призывавшим снова сделать христианской церковью Айя Софию, которая задолго до оккупации союзников была захвачена турецкими войсками и на протяжении более четырех с половиной столетий использовалась в качестве мечети. Воинствующие христиане считали, что оккупация даст возможность восстановить бывший византийский храм, а возврат этого здания Вселенскому патриарху на волне проэллинских настроений в Британии рассматривался ими как средство укрепления стратегического альянса с Грецией. Первый намек на то, что раскол между православными христианами и христианами-латинянами остается в полной силе и страсти вполне могут разгореться, появился вместе с неожиданным предложением, что эта церковь должна быть не греческой православной, а греческой юннатской, то есть той, которая находится в унии с Римом. Доводы в пользу этого предложения основывались на том утверждении, что во время завоевания Константинополя султаном Мехмедом II в 1453 году город находился в церковном общении с Римом. Более того, поскольку разрыв с Римом произошел только в одиннадцатом столетии, то эта церкольшим политическим чутьем сочли это попыткой своих итальянских или французских союзников добиться превосходства. В результате в Британии началась настоящая пропагандистская война, весьма напоминавшая антимусульманскую риторику эпохи крестовых походов. И если министерство иностранных дел проявляло осторожность, то «благодетели человечества» высказывались весьма резко. Самой осмотрительной и встревоженной стороной оказалось Министерство по делам Индии, чиновники которого полностью осознавали, какое воздействие на индийских мусульман могут оказать британцы, лишив султана-халифа прав владения. Вскоре раскрыла свои карты и другая заинтересованная сторона: британская протурецкая влиятельная группировка «Англо-Османское общество», разделявшее позицию Министерства по делам Индии. Это общество считало, что Британия должна быть защитницей мусульман.

24 мая 1915 года именно в тот момент, когда османское правительство решило, что только с помощью переселения армян восточной Анатолии оно сможет подавить внутренние волнения, которые чрезвычайно затрудняли борьбу на внешних фронтах, союзники объявили о своем намерении преследовать «всех членов османского правительства и тех их доверенных лиц, которые причастны к массовым убийствам [армян]». 3 июля 1918 года умер султан Мехмед V Решад и до конца года новый султан Мехмед VI Вахдеддин санкционировал создание военных трибуналов для судебного преследования тех, кто нес ответственность за экономические преступления, а также за «депортацию и массовые убийства» армян. Опасения потерпевшего крах османского правительства состояли в том, что на нежелание наказывать военных преступников оккупационные силы союзников ответят жестким соблюдением условий перемирия. В январе 1919 года начались предварительные расследования, которые привели к первым в истории судебным процессам над военными преступниками, а отчеты о судебных разбирательствах время от времени появлялись в официальном печатном органе правительства, газете «Takvim-i vakavi». 28 апреля 1919 года открылся судебный процесс над приблизительно 120 министрами кабинета военного времени и высшими функционерами КЕП. В основе официального обвинения лежали показания османских мусульман и документальные свидетельства. В обвинительном акте утверждалось, что это массовые убийства при пособничестве должностных лиц. Вдохновителем этих преступлений был назван Талат-паша. Было указано, что депортации и убийства осуществлялись функционерами КЕП в провинциях, в особенности членами тайной и противозаконной «Специальной организации». Именно так об этом сообщал тогда Ахмед Рефик. В обвинительном акте было отмечено, что всех чиновников, которые препятствовали выполнению этих распоряжений, увольняли, а простым мусульманам, которые укрывали армян, угрожали смертью. Через неделю суд проинформировали о том, что стало известно и о других преступлениях против армянского населения. Эти преступления, среди которых были изнасилования, пытки и массовые убийства, совершались как в Стамбуле, так и в провинциях. Суд пришел к заключению, что депортации были спланированы центральным комитетом КЕП, и в конце мая 1919 года 67 человек из тех, кто находился под стражей, перевезли на остров Мальта, который тогда был британской колонией. Это было сделано по причине опасений, что стамбульскую тюрьму, где их держали, могли взять штурмом и выпустить обвиняемых. В то время был освобожден еще 41 подозреваемый. В начале июля, в ходе заочного судебного разбирательства, Талат, Кемаль и Энвер были признаны виновными и приговорены к смертной казни. Последовало еще несколько судебных процессов по массовым убийствам в конкретных провинциях, таких как Трабзон, Харпут и Мосул. Однако к октябрю 1919 года активность военно-полевых судов пошла на убыль, а через год судебные разбирательства были полностью прекращены.

Постоянное присутствие союзных войск в Стамбуле и в непосредственной близости от него объяснялось как временная мера, введенная только на тот период, пока в Париже идет согласование условий мирного договора. Но судя по всему, уже тогда шел дележ того, что еще осталось от империи, и большинство турецкого населения могло лишиться тех территорий, которые им принадлежали. К маю 1919 года французы оккупировали провинцию Адана, британцы заняли провинции Килис, Урфа, Мараш и Газиантеп (все они в конце 1919 года перешли от британцев к французам), а итальянцы оккупировали Анталью. 15 мая войска находившиеся в материковой Греции высадились в Измире, главном городе Эгейской Анатолии, значительную часть населения которой составляли греки. Это было сделано при попустительстве британцев, целью которых было предотвратить дальнейшее продвижение итальянцев. Высадка греков лишила турок всякой надежды, так как помимо заверений в том, что никакой военной оккупации Стамбула не будет, адмирал Калторп сообщил османским переговорщикам в Мудросе, что их просьба не допускать высадки греческих войск в Стамбуле и Измире уже передана в Лондон. Высадка греческих войск встревожила всех участников споров о дальнейшей судьбе Айя Софии, поскольку она вызвала опасения, что подразделения турецкой армии, занимавшие этот храм-мечеть, скорее уничтожат его, чем отдадут грекам, если те войдут в Стамбул. Это поставило крест на предложении снова сделать эту мечеть церковью.

Поскольку в условиях послевоенного кризиса османское правительство проявляло полную бездеятельность, а союзники оккупировали значительную часть Анатолии, родственник Вахдеддина, великий визирь Дамад Ферит, поставил себе целью восстановить хотя бы порядок. В ноябре 1918 года офицер старшего командного состава и герой войны Мустафа Кемаль безуспешно пытался оказать влияние на политический процесс и воспрепятствовать оккупации. Действуя из-за кулис, он использовал свои связи в парламенте. Хотя в течение длительного времени Кемаль являлся членом КЕП, он не был причастен к неприглядной деятельности лидеров комитета во время войны и не имел никаких связей с его нелегальными организациями. Напротив, было известно, что он является противником Энвер-паши. Вместе со своими ближайшими союзниками, среди которых были Али Фуат, Рефет (Беле), Рауф (Орбей) и герой восточного фронта Казим Карабекир (все они, как и он, не были согласны с политикой правительства или чувствовали отсутствие таковой), он вынашивал планы военного выхода из кризисной ситуации.

Как и на побережье Эгейского моря, в восточной части черноморского побережья Анатолии проживало значительное количество греков, а после большевистской революции 1917 года сюда прибыли тысячи греков, бежавших из России, что сделало еще более напряженными отношения греческой общины с местным мусульманским населением. В марте 1919 года для восстановления порядка, туда прибыли британские войска, но их было слишком мало, к тому же им явно не хватало желания этим заниматься. Когда министр внутренних дел предложил направить туда Мустафу Кемаля и поручить ему провести расследование, кабинет министров согласился, и Кемаля назначили инспектором Девятой армии (штаб которой находился в Эрзуруме), в сущности, сделав его уполномоченным представителем правительства на всей территории Анатолии к востоку от Анкары. Шестнадцатого мая 1919 года Мустафа Кемаль сел на пароход в Стамбуле и через три дня прибыл в Самсун, расположенный на анатолийском побережье Черного моря.

На протяжении всей войны Анатолия вооружалась под руководством «Специальной организации», а после ноября 1918 года эту задачу взяла на себя ее преемница, такая же тайная организации «Караколь» («Сторожевой пост»), лидерами которой были видные члены КЕП. Помимо выполнения миссии по успокоению волнений на восточном побережье Черного моря, Мустафе Кемалю было поручено разоружить население региона, который находился под его покровительством, а также осуществлять надзор за разоружением войск Девятой армии, что было одним из условий перемирия, заключенного в Мудросе. Однако, как только Мустафа Кемаль отбыл в Самсун, британцы стали подозревать, что в его миссию входит не только выполнение официально поставленных задач, и по их настоянию османский кабинет министров принял решение его отозвать. В течение тех же самых недель греческие войска при попустительстве союзников продолжали свое наступление из мест высадки в Измире и на побережье Эгейского моря с целью захватить территории, которые, как они считали, по праву им принадлежат. Несмотря на все лишения, которые мусульманское население западной Малой Азии перенесло во время недавней войны, оно снова взяло в руки оружие, твердо решив не уступать ни дюйма своей земли.

Мустафа Кемаль не подчинился распоряжению кабинета. Его ближайшие единомышленники, Казим Карабекир и Рефет (Беле), которых передали ему в подчинение для выполнения задачи по разоружению, раньше его самого отправились на восток и остановились в Эрзуруме и Сивасе соответственно. Теперь все трое выбрали путь, который вел к окончательному разрыву между теми, кто был против оккупации, и центральным правительством. Важным элементом такого разрыва стало создание независимого движения сопротивления. С этой целью, Мустафа Кемаль и его единомышленники широко использовали телеграф, с помощью которого они поддерживали связь с офицерами, находившимися в различных частях Анатолии и Фракии, а те распространяли их послания. На их призывы откликнулись представители всех слоев населения, и в различных местах Анатолии были проведены съезды «националистов», как они сами себя называли. Наиболее важными оказались съезды, проведенные в Эрзуруме и Сивасе летом 1919 года. Были согласованы принципы, внесенные в программу будущих действий, в которой утверждалось то, что османские земли должны сохранить свою независимость и целостность в пределах границ, установленных перемирием; что не должно быть никаких привилегий для меньшинства и что следует противостоять территориальным притязаниям греков и армян; а также то, что иностранная помощь допустима, но только если она предоставляется безвозмездно. Планировалось, что народ будет по-прежнему хранить верность султану-халифу, но воля народа станет выше воли султана.

В ноябре 1918 года КЕП объявил о своем роспуске, а многие из его членов оказались под арестом как подозреваемые на продолжавшихся судебных процессах о военных преступлениях. На выборах депутатов новой сессии парламента, которая открылась в Стамбуле в январе 1920 года, шанс получить места был только у тех кандидатов, которых поддерживало «Общество защиты национальных прав», ставшее высшим органом многих подобных ему провинциальных организаций, которые с конца 1918 года создавались мусульманами на всей еще оставшейся у империи территории, с целью защиты принципа османского национального самоопределения. Решительное несогласие с оккупацией, которое проявили депутаты съездов в Эрзуруме и Сивасе, было продемонстрировано и на состоявшемся 17 февраля заседании парламента. Там результатом этих настроений стало формирование «национального пакта», который потребовал неприкосновенности и независимости территорий, большинство населения которых составляли османские мусульмане, причем особо упоминались Стамбул и районы, прилегавшие к Мраморному морю. Пакт также высказался за проведение референдумов в районах, где большинство населения составляли арабы, а также в западной Фракии и на территориях, которые по Берлинскому договору были переданы России. Кроме того, пакт потребовал, чтобы права меньшинств стали предметом урегулирования на договорной основе. В Стамбуле идея сопротивления оккупации медленно прокладывала путь по коридорам власти.

У такого взгляда на будущее страны были две существенные особенности. Название «Турция», которое в Европе столетиями ассоциировалось с османским государством, было принято национальным пактом, чтобы обозначить территорию, оставшуюся у империи после войны. Теперь в условиях, когда армянские и греческие подданные империи были готовы призвать на помощь иностранные государства, считалось непреложным фактом, что немусульманское население является опасной обузой. По этой причине османизм был отвергнут как узаконенный принцип, но его заменил не «туркизм», а искренний призыв к чувствам мусульман. Из речи, которую Мустафа Кемаль произнес в декабре 1919 года, стало ясно, что поскольку у арабов совсем иное будущее, то этот призыв обращен конкретно к мусульманским чувствам турок и курдов. Для движения сопротивления того времени, национализм означал то, что именно турки и курды являются наследниками Османской империи.


Британцы резко осуждали националистов и с настороженностью наблюдали за расширением движения сопротивления и его нелегальной деятельностью в Стамбуле и Анатолии. Поддержка национального пакта парламентом давала пакту конституционное признание и заставила британцев взять под свой контроль Стамбул в надежде на то, что таким образом они смогут контролировать правительство. Они получили одобрение со стороны других союзников, но при содействии сочувствующих националистам французов и итальянцев произошла утечка сведений об этом плане. Тем не менее 15/16 марта 1920 года пять самых заметных депутатов-националистов, в том числе Рауф (Орбей) и Кара Васиф, являвшийся лидером общества «Караколь», были арестованы британскими военнослужащими в здании парламента. Как за год до этого британцы поступили с подозреваемыми в совершении военных преступлений, так и этих депутатов, а вместе с ними и еще шестнадцать националистов они депортировали на Мальту. В знак протеста парламент объявил о своем роспуске, а 84 депутата сбежали из столицы в небольшой, обнесенный стеной город Анкара, находившийся в центральной части Анатолийского плато и связанный со Стамбулом железноджорожной линией. Там находилась штаб-квартира комитета националистов, которые надеялись взять власть, когда правительство в Стамбуле, которое все больше и больше раздувало свой штат, уже не сможет выполнять свои функции.

23 апреля в Анкаре впервые было проведено заседание Великого национального собрания, состоявшего из парламентариев, которые приехали из Стамбула. Избрание Мустафы Кемаля председателем будущего парламента подтвердило тот факт, что среди националистов он является самым главным. Такому развитию событий невольно оказали содействие британцы, которые согнали в Анкару всех его сторонников. Но еще долго давали о себе знать остаточные явления исламизации политики, чему в свое время оказывал содействие Абдул-Хамид II. В Анкаре националисты объявили о своей верности султану и халифу (в тот период они не предлагали никакой реальной альтернативы этому режиму) и, используя риторику своей лояльности, произвели хорошее впечатление, когда с традиционным энтузиазмом отпраздновали открытие Национального собрания. Были принесены в жертву овцы, зачитаны места из корана и совершено шествие с реликвиями пророка.

Созыв Великого национального собрания был историческим событием: всего за двенадцать дней до него шейхульислам сделал правовую оценку, в которой предал проклятию националистов, называя их неверующими, и предписал всем истинно верующим их убивать. 1 мая Мустафу Кемаля и его товарищей заочно приговорили к смертной казни. Что касается союзников, то они оказались в затруднительном положении и проявили полное бессилие. Когда Великое национальное собрание в Анкаре стало получать широкую поддержку, в нем увидели вполне жизнеспособную альтернативу находившемуся в Стамбуле парламенту. Летом 1920 года греки двинулись вглубь Анатолии (Эдирне и Бурса уже были ими взяты) и их наступление некому было остановить. В ответ на это второго июля Мустафа Кемаль призвал народ начать «священную войну». Неэффективными оказались контрпризывы органов государственной власти в Стамбуле (союзников, султана и правительства), целью которых было, используя исламский догмат о законности государства, поднять народ против националистов.

В то время как события в Турции стремительно развивались, союзники и заинтересованные в разделе империи нетурецкие османские партии неспешно обсуждали проблемы будущего устройства страны. В 1919 году в Париже начались мирные переговоры, которые были продолжены в Лондоне и Сан-Ремо. С точкой зрения побежденных мало считались: после длительных обсуждений османская делегация была вызвана в расположенный неподалеку от Парижа город Севр, чтобы там подписать составленный победителями мирный договор. В ходе состоявшейся 10 августа 1920 года церемонии подписания представлявшие интересы своих соотечественников члены османской делегации согласились уступить Фракию Греции и на пять лет передать район Измира под греческое управление. По истечении этого срока Лиге Наций надлежало решить, станет ли данный район неотъемлемой частью Греции. Границы независимого армянского государства должен был определить президент США Вудро Вильсон. Курдские территории юго-восточной Малой Азии пока оставались под управлением Османской империи, но окончательное решение вопроса о независимости курдов должна была принять Лига Наций. И дальше в том же духе. Территория империи сжалась и теперь включала только Стамбул и северную Малую Азию, значительная часть которой была оккупирована. Пришлось восстановить капитуляции, которые в начале войны были аннулированы, а союзники уже готовились привести в исполнение те жестокие условия мира, которые они навязали поверженной империи.

Османский парламент должен был ратифицировать Сервский договор, но парламент был распущен. Стало понятно, что без согласия националистов ничего нельзя будет сделать, но они были полны решимости сделать этот договор неработоспособным. Вполне реальной была военная угроза, которая нависла над уже расчлененной империей: только присутствие британцев не позволило грекам двинуться на Стамбул, а большевистская Россия хотела включить в состав армянского государства восточно-анатолийские провинции Ван и Битлис, значительную часть населения которых прежде составляли армяне.

Руководство обороной Турции должно было перейти к Мустафе Кемалю как президенту Великого национального собрания. Для выполнения этой цели ему надо было задействовать измотанную войной мусульманскую армию и население Анатолии. Отвергнув требования России, Мустафа Кемаль приказал Казиму Карабекиру выступить против армянских сил в северо-восточной Малой Азии. 30 октября 1920 года Карабекир и его войска взяли Карс (который был передан русским еще в 1878 году), затем он продолжил наступление и заставил армян капитулировать. И снова реальные события перечеркнули все планы союзников: через четыре дня после этой победы президент Вильсон решил, что армянское государство, границы которого ему было поручено определить, должно включить в себя значительные территории северо-восточной и восточной Турции, в том числе Трабзон, Эрзурум, Ван и Битлис. Впрочем, это решение так и не было опубликовано, поскольку его сочли совершенно неприемлемым. Второго декабря большевики объявили советской республикой то, что еще осталось от Армении. В марте 1921 года оставив в стороне свои прежние разногласия с Великим национальным собранием, они подписали договор о дружбе, по которому турецко-армянская граница была определена там, где она проходила после поражения армян зимой 1920 года.

Особую досаду у руководства национального сопротивления вызывала поддержка, которую британцы оказывали агрессивным действиям греков в Анатолии. Греки уже имели свое национальное государство, которого у турок еще не было, и участие этого агрессора в качестве равноправного партнера на мирных переговорах казалось им несправедливым. Кроме того, в отличие от армян, у которых не было надежной поддержки в регионе, где они пытались создать свое государство, греческая армия могла рассчитывать на значительную поддержку со стороны местного населения, и поэтому греки представляли гораздо большую опасность для защитников Анатолии. Повсюду шла партизанская борьба между нерегулярными воинскими формированиями всех политических окрасок. Повсеместно действовали бандиты, и местные мусульмане бежали в Стамбул. Националисты использовали войска и вооруженные группы, на поддержку которых они могли положиться в борьбе со своими противниками, будь то роялисты или иностранные оккупанты. Однако, по мнению британцев, греческое наступление 1920 года изолировало националистов в Анатолии, позволив британцам беспрепятственно поучать османское правительство в Стамбуле. У каждого из союзников был собственный план относительного своего будущего присутствия в Анатолии, что только углубляло возникший между ними раскол, столь явственно проявивший себя во взаимоотношениях представителей оккупационной администрации Стамбула. Франция и Италия с настороженностью восприняли решимость британцев ввести в действие все условия Севрского договора и считали греков пешками в планах британцев по установлению контроля над восточной частью Средиземного моря. Они проявили желание вступить в переговоры с националистами из Анкары: в июне 1921 года Италия ушла из Антальи, которая была ее последней базой в Анатолии, а к осени, после непрерывных нападений со стороны сил националистов в Киликии, Франция также вывела свои войска из Анатолии, удовлетворившись мандатом на управление Сирией.

Сами греки, ссылаясь на положения Севрского договора, настаивали на соблюдении своих прав в Анатолии. Война с греками 1921–1922 годов (которую турки называют Войной за независимость) стала продолжением той кровопролитной партизанской войны, которая шла с мая 1919 года, когда началось иностранное вторжение. В марте 1921 года греческая армия потерпела свое первое поражение. Это случилось севернее Эскишехира. Но вскоре греки перегруппировались и в сентябре настолько продвинулись вглубь Анатолии, что находились в 80 километрах от Анкары. Но после сражения, продолжавшегося 21 день и охватившего линию фронта протяженностью 100 километров, они были снова отброшены и оказались западнее реки Сакарья. На этой чужой территории они столкнулись с неожиданно упорным сопротивлением националистов, которые со всех сторон наносили им беспокоящие удары.

Греки оказались единственной стороной, которой удалось взять силой те территоррии, которые были им обещаны условиями Севрского договора (как, впрочем, и многие другие территории). В Британии далеко не сразу стали понимать, что условия Севрского договора невыполнимы и что националистами уже нельзя пренебрегать, ведь эта страна так долго была самым ярым сторонником султана и его правительства и считала националистов столь непредсказуемыми, что ее политикам было трудно совершить необходимый отход от уже сложившихся дипломатических представлений и порвать с «законными» властями Османской империи. И все же британская политика постепенно приходила к пониманию того, что нужен компромисс, и в апреле 1921 года Британия вместе с Францией и Италией объявила о своем нейтралитете в борьбе между греческими и турецкими националистами. В августе 1922 года греки потерпели поражение от националистов и отступили в Измир, куда 29 сентября вошла победоносная турецкая армия. По всей вероятности, три четверти из приблизительно 200 000 османских греков, покинувших западную Малую Азию после Балканских войн 1912–1913 годов, в 1919 году вернулись в этот регион вместе с греческими оккупационными войсками. Теперь и они, и еще четверть миллиона тех греков, которые все это время оставались в западной Малой Азии, навсегда уехали в Грецию. В течение десяти дней с момента прибытия турецких сил в Измир, все греческие войска покинули Анатолию.

Британцы были потрясены победой националистов, так как теперь дорога на Стамбул была открыта для доблестных защитников Анатолии. К завершению военных действий, так много лет терзавших Османскую империю, привела не политика британского правительства, а дальновидность, которую проявили командующий силами националистов Исмет (Инёню) и главнокомандующий союзными силами в Стамбуле генерал Харингтон. 11 октября 1922 года стороны заключили перемирие. Подписание документа состоялось в расположенном на южном берегу Мраморного моря, местечке Муданья, куда из Стамбула можно было довольно быстро добраться на пароходе. Тот факт, что империю представлял не какой-нибудь уполномоченный Стамбула, а командующий западным фронтом и верный союзник Мустафы Кемаля Исмет (Инёню), свидетельствовал о ненужности султана. Между тем исторические события продолжались. Через месяц Национальное собрание в Анкаре проголосовало за отмену султаната, а титул халифа, принадлежавший султану Мехмеду VI Вахдеддину, перешел к его кузену, Абдул-Меджиду, являвшемуся старшим представителем мужского пола из всех еще оставшихся отпрысков династии. Халифом его избрали депутаты Великого национального собрания. Результатом долгих и тяжелых переговоров с великими державами стал подписанный 24 июля 1923 года Лозаннский договор. По этому договору Турция оставалась в существующих к тому времени границах (которые впоследствии были лишь незначительно изменены) и получала такой же статус, как и ее давние соседи. Были выпущены на свободу все еще оставшиеся задержанные, которые ожидали суда за массовые убийства армян. Теперь с прошлым было действительно покончено. Цели, поставленные национальным пактом 1920 года в Лозанне, были почти полностью достигнуты. Борьба националистов с лихвой себя оправдала, и 23 августа 1923 года Лозаннский договор был ратифицирован Великим национальным собранием. 2 октября союзники покинули Стамбул, 13 октября Анкара была объявлена столицей, а 29 октября была основана Турецкая Республика, президентом которой стал Мустафа Кемаль, а премьер-министром Исмет (Инёню).

Отказ националистов смириться с унизительным будущим, которое готовили Турции создатели Севрского договора, стал более драматичным и продолжительным отражением той самой решимости, которая в 1913 году заставила османскую армию, несмотря на все трудности, отвоевать Эдирне. Севр до сих пор отбрасывает свою зловещую тень на Турцию, где уже давно опасаются того, что иноземные враги и предатели внутри Турции могут снова попытаться разделить страну, которую защищали с таким упорством и заплатили за это такую высокую цену. На отношение некоторых слоев турецкого общества к возможности вступления в Европейский союз также оказывает влияние призрак Севра, а намерения европейцев подвергаются самому тщательному анализу, с целью выявить в них признаки двуличия.


3 марта 1924 года, через полгода после провозглашения Турецкой Республики, Великое национальное собрание проголосовало за отмену халифата и распорядилось отправить османскую династию (в общей сложности около 120 ее представителей) в изгнание. Это решение раскололо Национальное собрание, поскольку некоторые из его членов продолжали относиться к халифу с почтением и их не устраивали те методы, с помощью которых фракция во главе с Мустафой Кемалем добилась провозглашения конституции. Отмена халифата испортила отношения между такими решительными националистами, как сам Мустафа Кемаль и представителями умеренного крыла, такими как Рауф (Орбей) и Казим Карабекир. И тот и другой нанесли визит халифу Абдул-Меджиду незадолго до отмены халифата, ставшей лишь самым заметным, но не единственным проявлением усилившегося автократизма, с помощью которого Мустафа Кемаль и коллеги, которым он более всего доверял, управляли Национальным собранием.

Отклики на отмену халифата пришли из всех регионов мусульманского мира, в том числе из Индии, Египта и Дальнего Востока. Индийские мусульмане были самой многочисленной группой, выразившей свой гнев. Более радикальные из турецких националистов сочли такую реакцию иностранным вмешательством во внутренние дела. Сделанное Мустафе Кемалю предложение принять титул халифа не нашло никакого отклика, и в качестве возможных кандидатов были выдвинуты другие фигуры, такие как имам Йемена и король Афганистана. Низложенный и изгнанный в Швейцарию Абдул-Меджид использовал свой титул халифа для того, чтобы пригласить исламских лидеров на съезд, который так и не состоялся, но этот опрометчивый поступок Абдул-Меджида вызвал серьезное осуждение в Турции. Преданность большинства мусульман своей религии и халифу была искренней, и отмена халифата сразу же лишила граждан новой республики привычного объекта приложения своей лояльности. Это произошло как раз в то время, когда неприязнь Национального собрания к любым проявлениям религиозности углубляла чувство отчужденности, которое у простых мусульман вызвал исходивший из Анкары проект радикальной модернизации, воспринимаемой ими как вестернизация. В действительности первоначально проект модернизации Турции (как и проект реформирования Османской империи) принадлежал элитной группе, с которой многие люди едва ли могли себя отождествлять. Им ничего не стоило взять и просто выразить свое негодование этим проектом, и это несмотря на признание ими того, что они снова обрели безопасную родину.

Травма, нанесенная поражением в Балканских войнах, убедила турок в том, что они должны отстоять Анатолию любой ценой или умереть. Такой императив имел далеко идущие демографические последствия. Так, земли, не по своей воле покинутые армянами Анатолии, были заселены беженцами-мусульманами с Балкан, которые сами всего лишились. Обмен беженцами между Грецией и Турцией, имевший место после заключения Лозаннского договора, стал последней фазой исхода мусульман из бывших османских территорий, которые теперь находились в руках христианских национальных государств или, как в случае с Советским Союзом, откровенно атеистических. К 1923 году численность населения территорий оставшихся от Османской империи (т. е. Турецкой Республики) не превышала 13 млн человек, из которых 98 процентов были мусульманами. Перед Первой мировой войной население на 80 процентов было мусульманским. С исчезновением христианских общин, значительная часть которых проживала в городах, доля сельского населения страны увеличилась: если перед войной, доля жителей городов с населением более 10 000 человек оставляла 25 процентов от общей численности, то после войны этот показатель снизился до 17 процентов.

Официальные данные переписей, проведенных в Османской империи и Турецкой Республике, указывают на то, что в период между 1900 и 1927 годами в основных городах происходило резкое падение численности немусульманского населения. Самыми поразительными являются статистические данные о положении дел в Эрзуруме, который одно время был местом проживания многих армян. Там доля немусульман снизилась с 32 процентов от общей численности населения города до 0,1 процента. В Сивасе этот показатель упал с 33 до 5 процентов. В Трабзоне, где всегда проживало много греков, численность немусульман снизилась с 43 до 1 процента. С 1900 по 1927 год доля немусульманского населения Измира сократилось с 62 до 14 процентов В Стамбуле не было столь резкого падения: доля немусульманского населения, которая в 1900 году составляла 56 процентов, к 1927 году снизилась до 35 процентов. Вполне очевидно, что созданная националистами республика сумела отомстить османским армянам и грекам, которые вероломно предали своих мусульманских соотечественников.

Хотя мусульманское большинство Турции включало в себя довольно многочисленные мусульманские общины курдов, арабов, черкесов, грузин, абхазов, лазов, албанцев и прочих, но когда на смену империи пришла республика, в стране несомненно преобладали этнические турки. Как только халифат был столь безапелляционно отменен, исламизм утратил свою значимость: было определено, что страна пойдет по светскому пути развития и что религии будет отведено место только в частной жизни граждан. Медленно вызревала идея, согласно которой турки считались избранным народом новой республики, но что эта новая республика (преемница Османской империи) создана не для того, чтобы подогнать под один стандарт национальные особенности всех ее народов – просто эти особенности должны соответствовать выдвигаемым республикой требованиям. В своей конечной форме эта доктрина была результатом политической и общественной мысли, опиравшейся на давно существующие особенности османско-турецкой культуры, а также на западные идеи и свойственный той эпохе прагматизм.

В правовой и административной сфере, религия, а не этническое происхождение всегда являлась главным признаком османского подданства. Так, в списках налогоплательщиков, а сбор налогов всегда был основной задачей османской бюрократии, единственным средством определения национальности являются записанные в них имена: об этнической принадлежности налогоплательщиков можно было догадаться, предположив, что имена, которые они носят (например, славянские, греческие, армянские или турецкие), в точности отражают их происхождение. Но еще более очевидным было то, что люди со славянскими, греческими и армянскими именами являются христианами, а люди с турецкими именами – мусульманами. На самом деле представители османской династии считали себя потомками тюркского рода Огыз, и с давних времен существовало чувство принадлежности к тюркам, но с XVI века династия перестала упоминать об этом аспекте османской национальной идентичности. Тогда подобные упоминания стали неуместными, так как в это время были повержены другие династии, которые тоже считали, что их предками были выходцы из Центральной Азии. Этнические категории использовались и в османской литературе, где термины «турок», «курд» и «араб» обычно применялись как уничижительные, а часто несли и такие более конкретные значения, как «невежественный» или «бесчестный». Иногда словом «турок» называли сбившихся с пути истинного, тех кто противился диктату государства, таких, какими в XVI веке были сторонники шаха Исмаила из династии Сафавидов, или тех, кто в XVII веке поднимал восстания против центрального правительства. Путешественник XVII века Эвлия Челеби называл турецких крестьян, с которыми он встречался во время своих путешествий, «безмозглыми турками».

Способность проникнуть в суть явлений, которой обладали те, кто в конце XIX начале XX века исследовал турецкое прошлое, открыла доступ к основам турецкой культуры и привела к появлению более позитивной идеи «турецкости». В этом им помогли западные востоковеды, которые в течение некоторого времени уже занимались изучением истории «экзотических» народов, их расового происхождения и их языков. Османская пресса приводила доводы в пользу того, чтобы сделать язык более «турецким», удалив из него персидские и арабские заимствования. Издавались словари и грамматики, а также книги по географии и истории турок. Младотурок Намык Кемаль, патриотические произведения которого, судя по всему, вдохновили Мустафу Кемаля, видел в турках наследников славного прошлого, а не авангард зарождавшегося государства. Султан Абдул-Хамид II высоко ценил тех подданных, в жилах которых текла «чистая турецкая кровь», и уважал клан Рамазаногуллары, который укреплял свои позиции в провинции Адана в течение всего пребывания Анатолии в составе Османской империи. По мнению его современника, политика Ахмеда Кевдет-паши, «подлинная сила Блистательной Порты заключена в турках. Благодаря чувству долга, которое является чертой их национального характера и своей вере, они готовы пожертвовать жизнью ради династии Османов и умереть за нее все до единого. Поэтому вполне естественно то, что они представляются более достойными, чем другие народы Блистательной Порты».

Революция 1908 года скорее ставила себе целью спасти остатки Османской империи, нежели создать национальное государство. В первые годы XX столетия «турецкость» упоминалась в документах КЕП скорее как основа для политического сотрудничества, чем как абстрактная идея, но затем ее значение было преуменьшено. И только после событий 1908 года интеллектуалы сочли возможным продолжить исследование этой концепции. В больших количествах стали появляться культурные и патриотические общества, в названиях которых присутствовало слово «турок». Представление о том, что «турецкость» можно вырвать из османского контекста, пришло из-за рубежа, от российских интеллектуалов-мусульман, которые были этническими турками (у них были тюркские корни, а значит они являлись турками в большей степени, чем граждане Турецкой Республики), и пытались найти основу для своей собственной идентичности в сумятице последних десятилетий Российской империи. Некоторые из них поселились в Стамбуле и оказывали огромное влияние на турецких интеллектуалов Османской империи, демонстрируя им, что турецкая идентичность может выходить за рамки Османской империи. Характерной чертой этой новой идентичности было обращение к этническим туркам, жившим за пределами Османской империи, в Китае, Иране, Ираке и особенно в России, которые также боролись с империализмом. В качестве политической программы этот «пантуркизм» играл довольно незначительную роль в Османской империи, скорее существуя в воображении тех, кто имел склонность к романтическим мечтаниям. Он ненадолго пережил империю и в 1921 году был недвусмысленно осужден Мустафой Кемалем. В правящих кругах Османской империи его самым ярым сторонником был Энвер-паша. Он был совершенно покорен этой идеей и закончил свои дни в 1922 году, на территории сегодняшнего Таджикистана, где он возглавлял мусульманские силы, сражавшиеся с Красной Армией.

То что идея «турецкости» вполне применима для стимуляции национального самосознания, стало ясно после Первой мировой войны, когда обнаружилось «предательство» других народов (по крайней мере христианских) Османской империи. Представление о том, что территория, оставшаяся от империи (Турция) должна стать для турок родиной, оказалось несравненно устойчивее, чем идея «пантуркизма». Турецкий национализм как политическая сила, планомерно взращивался и насаждался среди населения с помощью стального кулака (крушившего оппозицию и политическое инакомыслие) в бархатной перчатке (в виде всеобщего образования и обязательной воинской повинности). В первые годы существования республики интеллектуалы-националисты упорно пытались определить ценности, которые можно было бы привить людям с тем, чтобы гарантировать их максимальную лояльность новому турецкому государству и в то же самое время узаконить создание этого государства.

Включение курдской национальной идентичности в состав турецкой, является поучительным примером и представляет собой крайнюю форму, которую приобрело стремление заново определить национальный состав населения Турецкой Республики, с целью сделать его полностью турецким. Севрский договор 1920 года допускал создание Курдского государства, но в подписанном спустя три года Лозаннском договоре об этом не было никаких упоминаний. Такая же судьба постигла и более ранние планы создания местной курдской автономии. В провозглашенной в 1924 году конституции новой республики об этом не было сказано ни слова. Ни одна делегация, представлявшая интересы побежденной Османской империи, не была приглашена на переговоры, которые привели к заключению Севрского договора. На мирной конференции в Лозанне, делегацию турецких националистов возглавлял министр иностранных дел республики, Исмет (Инёню). Распад империи разрушил связи, объединявшие турок и курдов (султанат, исламское право и халифат), а современная светская Турция, которую надеялся создать Мустафа Кемаль, не могла проявлять сочувствие к автономной этнической группе, лидеры которой были накрепко привязаны к старым традициям: их нужно было силой втащить в новую эпоху. Принцип равенства всех граждан, без каких-либо различий, дал идеологическое обоснование политике создания однородной нации и таким образом курды становились турками по определению.

Значение «турецкости», этого краеугольного камня современного турецкого государства, зачастую неправильно понимают те, кто не может осознать, что это не показатель этнической принадлежности, а обязательство быть членом «воображаемой» турецкой нации, в которой все должны быть равны. Поскольку единственными меньшинствами, всегда признаваемыми османским государством, были немусульмане, курды (как мусульмане и граждане Турецкой Республики) считались такими же турками, как и любой чистокровный турок. Поэтому признание Европейским союзом того, что курды являются национальным меньшинством, воспринимается многими турками с непониманием.

Так называемый мятеж шейха Саида, вспыхнувший в феврале 1925 года севернее Диярбакыра, был только первым из целой серии мятежей, которыми были охвачены курдские провинции в период между этой датой и 1930 годом. Он ускорил принятие сурового закона о поддержании общественного порядка, который впоследствии использовался для усмирения политических противников Мустафы Кемаля и его ближайших сподвижников. Начиная с 1923 года возможность организации восстания обсуждалась в одной из подпольных курдских группировок. Отмена халифата была только одной, но не единственной причиной недовольства, высказанной мятежниками, которых в 1924 году допрашивали британцы. Помимо этого, незадолго до мятежа было запрещено использование курдского языка в общественных местах. Использование турецкого языка в учебных заведениях лишало курдов возможности получить образование. Из книг по географии было изъято слово «Курдистан», а турецкие солдаты, совершавшие налеты на курдские деревни, забирали домашних животных и продукты, ничем не возмещая нанесенный ущерб. Восстание началось 13 февраля, когда десять соплеменников Накшбанди Шейха Саида из Палу отказались сдаваться жандармам, получившим приказ их арестовать по обвинению в преступлении, которое официальное руководство называло «бандитизмом». Патовая ситуация затянулась на три недели, в течение которых несколько курдских племен оказали поддержку мятежникам и к 7 марта, взяли в осаду Диярбакыр. Волнения охватили обширные районы восточной Малой Азии, находившиеся к западу от озера Ван. Местное ополчение оказалось неспособным подавить мятеж, и было введено военное положение, но когда и это не помогло, в район волнений отовсюду были направлены войска, которые и ликвидировали сопротивление, пролив много крови. Осаждавшие Диярбакыр сдались 15 апреля, а в конце мая с волнениями было покончено. Этот мятеж (который был и курдским, и исламистским по своему характеру) стал ответом на последствия перемен. В тот период шейхи, которые были крупными землевладельцами этого региона, испытывали мрачные предчувствия, связанные с опасениями того, что они станут жертвами республиканской революции. Многие курды были повешены, многие другие депортированы в западные районы. Сообщалось, что турецкая армия понесла больше людских потерь во время подавления мятежа шейха Саида, чем во время войны за независимость.

Вслед за восстанием была полностью подавлена и оппозиция режиму Мустафы Кемаля и Исмета (Инёню). Принятый Великим национальным собранием закон о поддержании порядка стал юридическим обоснованием тех экстренных мер, которые применялись в течение следующих двух лет. Многие газеты были закрыты, а на востоке страны сохранялось военное положение. Власти снова воспользовались услугами созданных еще в 1920 году «трибуналов независимости», которые привлекали к судебной ответственности тех, кто не был убежден в правоте националистов. В результате многие диссиденты были повешены (по меньшей мере 240 из 2500 арестованных, по одним подсчетам, и 660 из 7500 – по другим). В 1924 году от основанной в сентябре 1923 года Народной партии Мустафы Кемаля откололась Прогрессивная республиканская партия. Членами новой партии стали многие из его давних единомышленников, в том числе Казим Карабекир и Рауф (Орбей), которые разочаровались в бескомпромиссном изменении политического курса и стали единственной формальной оппозицией в Национальном собрании. В начале июня 1925 года кабинет министров решил прекратить деятельность этой партии.

Вместе с репрессиями пришли и фундаментальные изменения, направленные на реорганизацию турецкого общества, но эти нововведения вызвали резкую общественную реакцию, причем опять-таки на востоке страны. Даже принудительная перемена головного убора с фески на шляпу с полями привела к жертвам, поскольку для многих, она была такой же оскорбительной, какой в конце 20-х годов XIX века была введенная султаном Махмудом II замена тюрбана на феску. В ноябре 1925 года в ту же самую неделю, когда закон о шляпе вступил в действие, был введен еще один декрет, который предписывал закрыть ордена дервишей, а также гробницы и усыпальницы святых и султанов, несмотря то, что все это играло важную роль в повседневной жизни простых людей[62]. В декабре того же года был упразднен лунный мусульманский календарь и введен международный христианский календарь, а система деления суток на 24 часа заменила систему исчисления часов начиная с заката. В следующем году были проведены серьезные правовые реформы: приняты своды законов, заимствованные на Западе. Новый гражданский кодекс был составлен на основе швейцарского и среди прочего радикальным образом изменил общественное положение женщин, которые получили гораздо больше прав как в семейных отношениях, так и на работе. Именно по этой причине женщины сегодняшней Турции постоянно выражают свою благодарность Мустафе Кемалю.

Начиная с 1925 года в течение двух лет весьма энергично применялся Закон о поддержании порядка, и все это время власти запугивали прессу: закрывались либеральные и консервативные, религиозные и коммунистические газеты. Это напоминало времена правления Абдул-Хамида II, который время от времени вводил жесточайшую цензуру. Публиковались только те издания, которые восхваляли политику правительства. Совершенное в 1926 году покушение на жизнь Мустафы Кемаля было использовано им как предлог для того, чтобы избавиться от еще уцелевших членов старого КЕП. Хотя официально эта партия уже не существовала, некоторые из ее членов продолжали активную деятельность в течение всего периода сопротивления иностранной оккупации и после ее окончания. Последней вспышкой их активности было состоявшееся в 1923 году собрание бывших лидеров партии, результатом которого стал манифест, предлагавший сотрудничество с Мустафой Кемалем, но тот отверг предложение. Поскольку в 1925 году вся политическая оппозиция, в сущности, была объявлена вне закона, властям не составило труда сделать попытку политического убийства поводом для судебного разбирательства и казни ведущих членов КЕП. Судивший их трибунал объявил, что именно на собрании 1923 года они вступили в заговор с целью совершения политического убийства.

На проходившем в 1927 году первом съезде Республиканской народной партии, которая стала преемницей Народной партии (и уступила свою монополию на власть только после Второй мировой войны), Мустафа Кемаль в течение шести дней (с 15 по 20 октября) выступал с речью, общая продолжительность которой составила 36 часов. Эта речь изобиловала высокопарной риторикой и полемическим задором. В ней он изложил свою версию гибели Османской империи и рождения Турецкой Республики. Понятно, что главным героем этой драмы был сам Мустафа Кемаль. Отнюдь не являясь честным изложением событий, происходивших в период между 1919 и 1927 годами, эта речь начинается с того, как 19 мая 1919 года Кемаль прибыл из Стамбула в Самсун. Ее самый достоверный перевод на английский язык насчитывает 724 страницы, из которых первые 657 рассказывают о событиях вплоть до 29 октября 1923 года, то есть до провозглашения республики. В заключительной части своей речи Мустафа Кемаль подверг осуждению тех, у кого новые порядки не вызывали восторга, в том числе журналистов (за то, что они давали высказываться представителям оппозиции), но особой критике он подверг своего когда-то близкого единомышленника Рауфа (Орбея). В одном месте своей речи Мустафа Кемаль снабжает свою критику Рауфа и Казима Карабекира, а также их единомышленников, следующим предисловием: «Теперь… я расскажу вам кое-что о большом заговоре». Он также подверг их обстоятельной критике за создание раскольнической Прогрессивной республиканской партии, которая в 1924 году посмела усомниться в законности его властных полномочий. Таким образом был оправдан и принудительный роспуск ПРП, и косвенно то, что Мустафа Кемаль обладал единоличным правом приводить условия политической дискуссии «в соответствие с волей народа».

В книгах по истории Турецкой Республики, будь то работы написанные турками или исследования зарубежных авторов, никогда не уделяется должного внимания репрессиям, которыми сопровождалось создание постосманского государства, но всегда подчеркивается особая роль, которую сыграл Мустафа Кемаль. Авторы этих книг почти полностью игнорируют тот факт, что были и другие не менее достойные люди (крестьяне, женщины, военачальники), которые оказали сопротивление разделу империи, предложенному создателями Севрского договора. Эти люди пытались сохранить то, что еще осталось от империи, и сделать эту территорию родиной турок. Но до тех пор, пока Мустафа Кемаль не добился всеобщего восторженного признания как вдохновитель победы над греческими повстанцами в ходе военной кампании 1921–1922 годов в западной Малой Азии, не было никакой уверенности в том, что он станет бесспорным политическим лидером Турции или что он будет обладать такой властью, что сможет смещать тех, кто открыто не соглашался с его представлениями о будущем страны. Согласно последним исследованиям, вооруженное сопротивление которое началось после окончания Первой мировой войны, было спланировано и осуществлялось КЕП, а Мустафа Кемаль и его сторонники поначалу не входили в число его лидеров. Чтобы поднять фигуру Мустафы Кемаля на пьедестал, намеренно преувеличивается степень разрыва с прошлым в период перехода от поздней империи к ранней республике. Республика во многом весьма отличалась от империи (например, по величине своей территории и по демографии), но она унаследовала очень многое из того периода, когда на руководящих постах империи находились младотурки: стиль политического руководства, структуры бюрократического аппарата и армии. Труднее проанализировать некоторые другие аспекты, такие как, например, идеология: от концепций исламизма и османизма отказались в пользу превосходства турецкой нации. Высшими интересами теперь считались интересы государства, поэтому к мнению отдельной личности или группы лиц относились с пренебрежением. Явно имело место стремление к элитизму, с характерным для него недоверием к народу, а акцент на образовании и вера в прогресс были аспектами османской философской мысли позднего периода, которые сохранились и стали основами республиканской идеологии.

Общественная жизнь в современной Турции не выходит за рамки идеологии, получившей название «кемализм». Эта идеология является разновидностью турецкого национализма, о которой своими действиями и высказываниями заявил Мустафа Кемаль и которую интерпретировали военные «стражи» государства. Не так просто отделить человека от созданного мифа. Поощряя возведение по всей Турции статуй в свою честь и таким образом увековечивая важнейшие события, связанные с утверждением республики, Мустафа Кемаль содействовал созданию культа, в центре которого был он сам. Подобную практику продолжили хранители его политического наследия, которые почти полностью предали забвению всех остальных героев сопротивления и молодой республики, а фактически и всех выдающихся людей той эпохи. Еще при жизни Мустафы Кемаля талантливый военачальник Казим Карабекир, которому республика в значительной степени обязана своим существованием, пытался опубликовать воспоминания о своем участии в послевоенной борьбе. Эти попытки сразу же были пресечены, а когда в 1960 году (а именно тогда был совершен первый из трех военных переворотов с момента основания республики, второй и третий имели место в 1971 и 1980 годах соответственно) была опубликована расширенная версия его мемуаров, издателю был предъявлен судебный иск, а уже напечатанные мемуары были изъяты и поступили в продажу только через девять лет, когда закончилось судебное разбирательство. С 1953 года бренные останки Мустафы Кемаля покоятся в величественном мавзолее который возвышается над Анкарой, являясь главным местом проведения многих официальных церемоний. Немногие помнят о том, где обрели покой его соратники, исключением является место упокоения его «правой руки», Исмета (Инёню). Но в Турецкой Республике столь непоколебимая приверженность к идеям «кемализма» не является навечно установленной данностью. Эта приверженность стала исключительно распространенным явлением общественной жизни только после военного переворота, совершенного в сентябре 1980 года.

В речи, с которой Мустафа Кемаль выступил в 1927 году, есть место, посвященное отмене халифата, которая, как он понимал, все еще является чрезвычайно спорным вопросом. Меньше места уделено в его речи запрету ношения фесок и объявлению вне закона орденов дервишей. И то и другое Мустафа Кемаль оправдывает, называя эти действия ударом по невежеству, и доказывает законность принятия таких суровых мер, как «трибуналы независимости» и Закон о поддержании порядка. Приводя аргумент, которым впоследствии пользовались после каждого военного переворота, он утверждал следующее:

Прибегая к исключительным мерам, которые в любом случае были законными, мы никогда не использовали их для того, чтобы так или иначе поставить себя выше закона. Напротив, мы применяли их для того, чтобы восстановить в стране мир и спокойствие… и как только необходимость в применении исключительных мер, к которым мы прибегали, отпадала, мы без всяких колебаний их отменяли.

Военные и их гражданские сторонники, разделившие с ними бремя защиты турецкого государства и раздувания пламени «кемализма», сохраняют и интерпретируют политическое наследие Мустафы Кемаля с целью убедить граждан современной республики признать те идеи, которые он олицетворял, и не только секуляризацию и дальновидную модернизацию общественной жизни, но и такие авторитарные склонности, как подавление инакомыслия и ограничение свободы слова. Действия Мустафы Кемаля обусловлены теми опасностями, с которыми столкнулась республика в годы его правления. Но времена изменились, и решения, продиктованные идеями и опасениями 20-х годов прошлого века, не лучшим образом соответствуют проблемам и вызовам XXI столетия. Впрочем, прошлое еще давит тяжелым грузом, и многие турки не согласны с унижающим их западным мнением, которое отождествляет «кемализм» с «милитаризмом, авторитаризмом и этническим национализмом». Для них «кемализм» – это «синоним прогресса, а значит и свободы». Но сегодня есть обнадеживающие признаки того, что становится допустимым гораздо большее разнообразие взглядов и что роль военных в турецкой общественной жизни снижается.

Подобно Османской империи, для которой представление о будущем воплотилось в получившей правовое обоснование мечте Османа, молодая Турецкая Республика, которой требовался миф о ее создании, получила его в виде речи, произнесенной Мустафой Кемалем в 1927 году. Он и его оставшиеся в тени союзники добились невероятного успеха, одержав победу в казалось бы безысходной ситуации, и навсегда узаконили рождение республики. Интерпретация исторических событий, так убедительно изложенная Мустафой Кемалем в его речи, пережила все самые значительные политические изменения, которые претерпела Турция. Будущим историкам наше время покажется лишь мгновением в длинной веренице эпох; возможно, окажется, что Турецкая Республика в конце концов решила, что ей больше не нужно придавать особое значение мечте Мустфы Кемаля, и позволила ей кануть в лету. Возможно, и она станет таким же достоянием истории, как мечта Османа и множество других мифов, которые служили опорой Османской империи.


Глава 15 Исламская империя | История Османской империи. Видение Османа | Султаны Османской империи