home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

Кризис идентичности

Третьего ноября 1839 года в Гюльхане или «Розовой беседке», находившейся в дальних садах дворца Топкапы, султан Абдул-Меджид сделал заявление, получившее название «Указ Гюльхане», в котором официально объявлялось о начале эпохи танзимат, то есть «реорганизации». Как только позволили обстоятельства, реализация программы реформ Махмуда была продолжена. Являясь публичным признанием того, что старыми методами не удалось приспособить империю к современной эпохе, указ Гюльхане подводил ясную идеологическую платформу под те изменения в правовой и административной сферах, которые имели место в недавнем прошлом, и направлял в нужное русло те изменения, с которыми предстояло столкнуться в будущем. Хотя этот указ был навязан населению верхушкой власти, он являлся документом, с помощью которого султан связывал себя и свое правительство обязательствами договорного сотрудничества со своими подданными. Этот указ касался всех, и все должны были принять к исполнению его предписания. Недавно появившаяся пресса довела содержание указа до грамотной части населения (его текст был опубликован в официальной газете «Takvim-i vakavi»), а губернаторам провинций и их помощникам было предписано, следуя традиции, торжественно зачитать содержание указа на главных площадях больших и малых городов империи.

Указ был обнародован министром иностранных дел Мустафой Решид-пашой в присутствии султана, а также множества государственных деятелей, представителей духовенства и зарубежных послов. В преамбуле причиной продолжавшегося в течение последних 150 лет падения Османской империи с вершин величия объявлялась неспособность соблюдать священные и султанские законы – далее сообщалось, что такое положение дел можно исправить с помощью введения хорошей системы государственного управления, основанной на принципах безопасности жизни, защиты чести и имущества, а также посредством введения изменений в сферах налогообложения и военной службы. Считалось, что гарантии в отношении жизни и имущества укрепят преданность населения государству. Планировалось изыскать новые источники поступления налогов и с их помощью изменить систему налогообложения, основу которой составляли налоговые округи и «проклятые монополии, от которых земли империи недавно были избавлены». Таким образом, предполагалось ввести четкую систему налогообложения, а целевые вложения получаемых средств (из которых самыми значительными являлись расходы на армию и военно-морской флот) должны были утверждаться правовым способом. Чтобы по справедливости распределить бремя призыва на военную службу, его следовало привести в упорядоченное состояние, а максимальный срок службы по призыву должен был составлять от четырех до пяти лет. Впервые эти принципы надлежало применять ко всем подданным Османской империи: и мусульманам, и немусульманам. Взяточничество, которым была поражена бюрократия, объявлялось вне закона, а уголовный кодекс определял степень наказания нарушителей закона в соответствии с занимаемым положением. Заключительной частью указа было обещание осуществить радикальные изменения в сфере административного управления, причем свидетелями этого обещания призывали стать как всех подданных Османской империи, так и дружественные государства. Указ был ясно и недвусмысленно изложен на языке исламского права, которому не противоречили порожденные им законы, а его в высшей степени религиозный характер нашел свое символическое подтверждение, когда султан, в присутствии представителей высшего духовенства и бюрократии, торжественно утвердил его в Палате Священной накидки.


Как правило, каждый новый султан делал заявление о своем намерении править по справедливости, и за четыре месяца до этого Абдул-Меджид сделал такое заявление во время своего вступления на престол. Необычным было то, что за этим заявлением о намерениях вскоре последовало еще одно, и такой выбор времени не являлся случайным совпадением. В конце 30-х годов XIX столетия сочетание неудач как во внешней, так и во внутренней политике (в особенности угроза, которую представлял собой Мехмед Али, а также смещение баланса сил и интересов великих держав в отношении османского государства) заставило империю, несмотря на широкомасштабные реформы султана Махмуда, перейти к обороне. Если Балталиманийская торговая конвенция 1838 года была той ценой, которую туркам пришлось заплатить за британскую поддержку при заключении соглашения с Мехмедом Али, то провозглашение Указа Гюльхане стало платой за предоставление этой своекорыстной поддержки в течение длительного периода. Танзимат, в сущности был инициативой Махмуда, предпринятой им в последние годы своего правления, а провозглашение Абдул-Меджидом положений Указа Гульхане стало жестом, направленным на то, чтобы продемонстрировать европейским державам искренность турецких намерений модернизировать свое государство. Свидетельствуя о том, что сердце империи забилось с новой силой, этот указ, по всем расчетам, должен был убедить великие державы в решимости и способности империи принимать участие в международных делах на равных с ними условиях (приглашая их проявить добрую волю и оказать поддержку османским реформам) и в то же самое время продемонстрировать готовность пойти навстречу их зачастую чрезмерно шумным заботам о благоденствии немусульманских подданных султана.

Султану Абдул-Меджиду было всего шестнадцать лет, когда он взошел на трон, поэтому тот подход к реформам, воплощением которого стал Указ Гюльхане (и который так отличался от подхода его отца), обычно считают инициативой Решид-паши. Сформировавшись как личность в школе богословия, он впоследствии перешел в бюрократический аппарат государственного управления и приобрел там богатый опыт в сфере международной политики. Он вел переговоры с Мехмедом Али и его сыном Ибрагим-пашой, когда их экспансионистская политика угрожала империи, и был послом как в Лондоне, так и в Париже. Во время своего пребывания в Лондоне он добился того, что британцы поддержали османское сопротивление экспансии Мехмеда Али. Этот успех положил начало про-британским настроениям среди группы близких ему реформаторов.

Возвышение Решид-паши как проводника британского влияния, которое впоследствии проявилось в османском законодательстве, явно затеняло значение внутриполитических аспектов указа. Решид-паша приложил руку к составлению этого документа, как и члены религиозной иерархии, которые также сыграли значительную роль в его редакции, и это участие, похоже, избавило их от необходимости делать правовую оценку, разрешавшую обнародование указа и означавшую, что они не видят в нем никаких противоречий с нормами исламского права. Сам султан, стараниями своей матери и наставников, вырос в атмосфере приверженности традициям ортодоксального ислама. В заявлении, которое Абдул-Меджид сделал, вступив на престол, он не только назвал себя «главой правоверных и халифом [Всевышнего] на лице земном», но и объявил о том, что никакой терпимости не будет проявлено по отношению к тем, кто не молится по пять раз в день, соблюдая свои религиозные обязанности. Вот что он написал своему великому визирю: «По наследству и по праву нам был передан халифат… и наше желание состоит в том, чтобы увидеть, как повсюду применяется возвышенное исламское право». Как и его предшественники, султан Абдул-Меджид являлся адептом ордена дервишей, в данном случае он, как и некоторые из его ближайших советников, был членом организации Халиди, являвшейся ответвлением ордена Накшбанди. В отличие от адептов Бекташи, члены Халиди в своем учении отмечали центральную роль священного закона, чем снискали признание консервативных правящих кругов. Подобно Накшбанди и Мевлеви, они после 1826 года извлекли выгоду из гибели Бекташи. В начале 40-х годов XIX века в Дамаске, на месте гробницы основателя ордена шейха Халида Багдади, Абдул-Меджид построил мавзолей и обитель дервишей. Все его заявления и дела указывали на то, что он был набожным человеком – в 1851 году он приказал построить мечеть в районе Стамбула Фатих, чтобы хранить в ней вторую накидку пророка Мухаммеда (первая хранилась во дворце Топкапы). Кроме того, Абдул-Меджид был человеком, который пытался найти модель более жизнеспособного государства, руководствуясь пониманием необходимости продолжения реформ в рамках исламского права, что проявилось в положениях Указа Гюльхане.

Все реформы в истории Османской империи встречали противодействие, но если до сих пор сдерживание оппозиции было исключительно внутренним делом, то одним из важных результатов обнародования Указа Гюльхане стало то, что он должен был вывести внутренние проблемы империи на международную арену. Своевременно ответив на внешнее давление Указом Гюльхане, правительство сделало процесс проведения реформ открытым для наблюдения из-за рубежа, что ослабило глубокие различия во взглядах между христианской Европой и исламской Османской империей. Шли долгие и напряженные споры о скорости проведения реформ и характере изменений, а разрешение внутренних конфликтов стало гораздо более сложной задачей, так как попытки удовлетворить зачастую взаимоисключавшие требования европейских держав вызывали шумные протесты.

В первом чтении Указ Гюльхане содержал малопримечательное заявление о намерениях, в котором говорилось о желании улучшить систему управления и оздоровить государственное казначейство. Однако новым аспектом стало то, что акцент был сделан на правовой стороне, призванной создать структуру, в рамках которой должны были осуществляться административные реформы: это было дальнейшим развитием идеи Махмуда, состоявшей в том, чтобы на смену бесконтрольным действиям, продиктованным либо священными текстами, либо прихотью султана, пришло беспристрастное принятие рациональных решений. В 1840 году был принят уголовный кодекс; в том же году была отменена, по крайней мере теоретически, система откупа налогов: на практике намерения законодателей не могли быть в полной мере реализованы, поэтому даже в начале двадцатого века эта система все еще существовала. В разных регионах империи степень осуществления реорганизации была разной. Нехватка кадров, подготовленных к проведению реформ, инертность в сочетании с инстинктивным сопротивлением переменам, навязанным сверху, неплатежеспособное казначейство, неразвитая инфраструктура, значительная доля неграмотного населения, проблемы, связанные с распространением новых ценностей по обширным, отличным друг от друга территориям, – все эти факторы мешали проведению реформ.

Явное манипулирование перекрывающими друг друга категориями, в соответствии с которыми издавна существовало османское общество, а также с правами и обязанностями, присущими каждому индивидууму в силу его принадлежности к той или иной социальной группе, являлось глубинной причиной значительной части волнений, вызванных Указом Гюльхане. Обещание сделать всех равными перед законом было не из тех заявлений, которые османское общество могло бы легко принять, поскольку даже ислам всегда определял три главных типа неравенства: между верующим и неверующим, хозяином и рабом, мужчиной и женщиной. Неравенство между верующим и неверующим стало фундаментальной основой каждого исламского социума. Что касается османского общества, то в прошлом для него еще более характерным было теперь ставшее весьма туманным различие между правящим классом и теми, кем этот класс правил, то есть между освобожденными от налогов и теми, кто их платил. В Османской империи прагматизм и компромисс стали неотъемлемыми атрибутами многих сфер деятельности, а значит упомянутые выше различия не всегда и не везде строго соблюдались. Но публичное провозглашение принципа равенства для всех подданных империи многим показалось слишком большим потрясением, чтобы спокойно его принять, в особенности учитывая, что неприятная сторона этих нововведений состояла в том, что любая неудача или отступление неизбежно должны были вызвать нарекания из-за рубежа.

Самым ярким выражением существовавшего в Османской империи неравенства между мусульманами и немусульманами был подушный налог, который платили последние. Это конкретное отличие нельзя было ликвидировать одним росчерком пера, ведь даже проводимые в то время изменения в сфере государственного управления требовали наличия соответствующей правовой оценки шейхульислама. Уравнять статус немусульман со статусом мусульман, то есть освободить немусульман от обязанности платить подушный налог, значило лишить государство важного источника доходов и вступить в противоречие с принципом, согласно которому немусульмане в мусульманском государстве считались подданными «второго сорта». Исходя из этого, «равенство» можно было установить скорее путем выравнивания статуса мусульманского населения со статусом немусульман. Поэтому крестьяне мусульмане, как и крестьяне немусульмане, теперь должны были платить прогрессивный налог, величина которого зависела от стоимости земельного участка. Некоторые из новых предписаний, направленных на централизацию и регуляризацию системы сбора налогов фактически, были утверждены еще в последний год правления Махмуда II. Они были предложены для устранения нарушений, которые оказывали губительное воздействие на жизнь налогоплательщиков, но бедные слои мусульманского населения все же были недовольны введением постоянного налога, оплачиваемого наличными деньгами, хотя прежде они были обязаны платить сразу несколько различных налогов, причем некоторые из них тоже наличными. Недовольны были и некоторые другие группы мусульман, которые издавна были освобождены от налогообложения в обмен на предоставление ими особых услуг государству. Теперь и они должны были платить налоги.

Как и ожидалось, христиане Османской империи и их европейские защитники, которые с нетерпением ждали снятия социальных и финансовых ограничений, подтверждавших, что немусульмане имеют статус подданных второго сорта, истолковали то, что подушный налог продолжает существовать как невыполнение обещания сделать всех равными. Всякий раз, когда европейская пресса обсуждала недостатки османской реорганизации, она акцентировала внимание на неудовлетворительной природе системы налогообложения, игнорируя тот неудобный факт, что, как и любому другому государству, Османской империи для ее существования были необходимы доходы от налогообложения. Что касается еврейского населения империи, то к их жалобам прислушивались реже, чем к жалобам христиан, поскольку ни одна из великих держав не стремилась вмешиваться во внутренние дела империи, действуя от лица евреев. Впрочем, в 30-е годы XIX столетия Британия пыталась добиться того, чтобы ее признали защитницей османских иудеев, чтобы таким образом ответить на претензии России стать защитницей православных христиан, и такие же претензии Франции в отношении католиков. Британия рассматривала возможность переселения евреев в османскую Палестину и Сирию. Поскольку численность еврейского населения была незначительной и оно, в отличие от христианских общин, более равномерно распределялось по территории империи, власти не считали, что евреи представляют угрозу османскому государству. Однако, пытаясь создать видимость плюрализма, правительство в 1835 году впервые назначило лидера еврейской общины, который в принципе обладал таким же статусом, как православный или армянский патриарх. Однако это назначение было сопряжено с трудностями, вызванными нежеланием иудаизма признавать наделенную высшими полномочиями личность: сначала к нему относились с подозрением и лишь со временем признали.

В 30-е годы XIX столетия в районе крепости Ниш, неподалеку от западной границы империи с Сербией, имел место целый ряд восстаний. Сербский лидер Милош Обренович отказался поддерживать мятежников и вместо этого благоразумно продолжил осуществление административных реформ в сотрудничестве с османскими властями. Однако в 1839 году он отказался от власти, и передаваемый по наследству княжеский трон занял его шестнадцатилетний сын, Михаил. Спустя два года, когда стала осуществляться налоговая реформа, начались волнения: класс землевладельцев состоял из христиан, крестьянство составляли как мусульмане, так и христиане, и все они были недовольны не только новыми ставками налогов, но и тем фактом, что некоторые налоги, которые теоретически были отменены, все еще с них взимались. В претензиях, с которыми в том же году крестьяне христианского вероисповедания из района крепости Ниш обратились к Михаилу Обреновичу, едва ли можно было усмотреть хоть какой-то намек на желание обрести независимость. Они отражали лишь стремление крестьян улучшить условия своей жизни. «Люди не выступают против законного правительства султана, а просто хотят того, чтобы благожелательные положения Указа Гюльхане точно и аккуратно выполнялись», – такая озабоченность была выражена в одном из крестьянских прошений. Между тем, отдельные очаги сопротивления объединялись по культурно-религиозным признакам и чтобы подавить волнения, местные османские администраторы обратились к помощи албанских войск, сформированных из мусульман. И они, действуя с особой жестокостью, выполняли поставленную задачу до тех пор, пока в дело не вмешался Стамбул. Религиозный подтекст этого конфликта не оставили без внимания защитники православного населения Османской империи: Россия выразила свой протест и в надлежащее время из Стамбула была направлена комиссия, которой было поручено определить, что же лежит за этим инцидентом. Османское правительство считало, что сербское руководство спровоцировало волнения, но опасаясь того, что подобные протесты, вызванные реформами налогообложения, могут привести к еще более масштабным межэтническим и межрелигиозным волнениям в этом взрывоопасном районе, решило умиротворить христиан путем освобождения за выкуп тех их единоверцев, которые были арестованы албанскими нерегулярными войсками, и возвратив похищенное у них поголовье скота и другое движимое имущество, а также выплатив деньги тем, по отношению к кому применялось насилие. Постепенно все бежавшие вернулись домой.

Событием, которое самым наглядным образом продемонстрировало, что реформы, хотя и не всегда проводимые до конца и с надлежащей решимостью, все же заходят слишком далеко и осуществляются слишком быстро как для большинства представителей высшего эшелона бюрократии, так и для населения в целом, стало случившееся в марте 1841 года смещение Решид-паши с поста министра иностранных дел. Очевидно, это смещение произошло по причине того, что Мехмед Али подкупил недругов Решид-паши, которые сочли его виновным в том, что годом ранее, была подписана конвенция по умиротворению Леванта. Правительство находилось в руках людей с консервативными взглядами и кабинет министров единогласно решил, что недавно принятые меры следует отменить, что привело к еще большей неразберихе. Одним из факторов, способствовавших падению Решид-паши, стало то, что духовенство не одобрило введенный им свод законов о торговле, созданный по французскому образцу и не имевший никакой связи с нормами исламского права: напротив, этот кодекс имел дело со взаимоотношениями торговых партнеров, банкротствами и т. п., и вскоре его действие было приостановлено.

Еще султан Махмуд обнаружил, что реформы стоят денег. Его администрация прибегла к уменьшению реальной ценности монет, что привело к самой жестокой инфляции за всю историю Османской империи. В период с 1789 по 1808 год, когда Махмуд стал султаном, содержание серебра в монете под названием куруш, которая тогда повсеместно использовалась, не менялось, но за тридцать лет его правления оно снизилось приблизительно на 80 процентов. В золотых монетах содержание драгоценного металла стало ниже 20 процентов. Можно выявить два периода девальвации: между 1808 и 1822 годами и между 1828 и 1831 годами. На второй, менее продолжительный период, приходится и русско-турецкая война 1828–1829 годов, и бремя репараций, которые впоследствии были навязаны Османской империи. Имевшее место в 1826 году подавление бунта янычар ликвидировало группу самых решительных противников обесценивания монет. Этот второй период оказался весьма успешным, так как после его окончания казначейству стало легче платить по своим обязательствам.

Но одно обесценивание не могло стать адекватным решением проблемы долгосрочных финансовых потребностей, а государство слишком много задолжало финансовым посредникам из Галаты. В 1840 году был введен такой еще непроверенный финансовый инструмент, как бумажные деньги. Хотя по своим отличительным признакам эти бумажные деньги были ближе к долгосрочным казначейским облигациям (они подлежали обмену на драгоценные металлы только через восемь лет, при ставке процента в пределах 12,5 % годовых), были в обращении только в Стамбуле и подделывались фальшивомонетчиками, со временем они были признаны средством обмена, сравнимым с монетами. Именно к этому и стремилось правительство, которое таким образом добилось некоторых успехов в деле пополнения государственной казны. В 1844 году был введен биметаллический стандарт, который устанавливал фиксированный курс обмена серебра на золото, что также способствовало стабилизации монетной системы. Как и многие нововведения, принятые Османской империей в те годы, эти новшества пришли из Египта.

Вскоре после своего смещения в 1841 году Решид-паша вернулся в Париж в качестве посла. В 1845 году он был отозван и снова назначен министром иностранных дел, а в следующем году стал великим визирем. Его пребывание в этой должности, которое с некоторыми перерывами продолжалось вплоть до самой его смерти в 1858 году, было долгим для того времени, и находясь на этом посту, он восстановил упавший за время правления Махмуда II статус великого визиря. Молодому султану Абдул-Меджиду потребовалось некоторое время, чтобы утвердить свою власть (по большей части из-за проблем, которыми сопровождалась реорганизация), но благодаря тому, что на его стороне был почтенный Решид-паша, он получил возможность продолжить осуществление программы реформирования, которая стала жертвой консерваторов, занявших высокие должности в 1841 году.

Одной из необходимых административных мер, принятых в годы отсутствия Решид-паши, было учрежденное в 1843 году исследование сельскохозяйственных ресурсов империи, с целью передачи центральному правительству сведений о потенциале провинций. После того как его восстановили в должности, были начаты далеко идущие реформы, особенно в правовой сфере и в сфере образования. Так, уже в 1847 году коммерческие суды обслуживали как мусульман, так и немусульман, а в 1850 году обновленный свод законов о торговле, составленный по французскому образцу, пришел на смену тому своду законов, который за девять лет до этого стал одной из причин смещения Решид-паши. Было учреждено министерство образования и открыты светские школы для мальчиков возрастом от десяти до пятнадцати лет. В целом создание новых структур, которые не имели отношения к традициям ислама, было полезно для модернизации государства, но возникали неизбежные противоречия и конфликты со все еще функционировавшей традиционной системой, и эти противоречия было не так просто разрешить. К тому же подобных нововведений было не много.

Несмотря на реформы, перемены в сельской местности наступали слишком медленно. Землевладельцы с большими сельскохозяйственными угодьями никуда не исчезли, а напротив, продолжали заправлять всеми делами, как правило, считаясь только со своими собственными интересами, и без труда извращали самые благие намерения реформаторов. По динамике своего развития восстание, вспыхнувшее в 1850 году в придунайской области Видии, возможно, является типичным для волнений, имевших место в других районах. В этой области землевладельцы-мусульмане были озлоблены отменой барщины – системы принудительного труда, навязанной крестьянству, которое преимущественно состояло из христиан, арендовавших свои земельные участки. Объявленная вне закона в 1838 году барщина фактически продолжала существовать, как и другие неоплачиваемые и обременительные услуги, выполнения которых требовали от крестьян. Их вооруженное сопротивление заставило землевладельцев обратиться с прошением к правительству, которое в ответ указало на то, что барщина отменена и что данный вопрос следует уладить на месте. Однако решение подобных споров находилось в ведении местного совета, а поскольку сами землевладельцы, направившие прошение, составляли большинство в этом совете, проблема была решена в их пользу, и поэтому ситуация практически не изменилась. Есть свидетельства того, что отношение к данному инциденту России и Сербии было одной из гарантий проявления сдержанности в отношении видинских событий и что следствием этих волнений стали притязания болгар на независимость. Похоже, в правящих кругах Османской империи бытовало оптимистическое мнение, что пересмотр государственной идеологии приостановит волнения среди христианских меньшинств, но, по всей вероятности, такое мнение являлось безосновательным.

Возможно, это вызовет удивление, но еще до возвращения Решид-паши на пост великого визиря был сделан робкий шаг в направлении осуществления одного из самых спорных пунктов Указа Гюльхане и важнейшей части нового плана по введению равенства для всех – призыва немусульман в боевые воинские части империи. Согласно данной шейхульисламом фетве, не существовало никаких канонических препятствий несению воинской службы немусульманами, и нашлись неопровержимые доводы в пользу того, что их следует призывать. Империя нуждалась в войсках, и по целому ряду причин, среди которых были и боевые потери, имела место некоторая убыль мусульманского населения. Члены кабинета министров задавали себе вопрос: не лучше ли будет брать немусульман только на службу в сухопутные войска, а не на боевые корабли с их ограниченным пространством, где они едва ли смогут легко общаться с моряками-мусульманами? Тем не менее к 1843 году были составлены все основополагающие документы, и в 1845, а также в 1847 году был проведен призыв христиан на службу в военно-морском флоте – и это несмотря на то, что тогда партия реформаторов не находилась у власти. Правительство пыталось обуздать чиновников, которые жестоко обращались с призывниками, но британцы все равно выражали недовольство и опасались, что следующим шагом будет призыв христиан в сухопутную армию. В период между 1848 и 1851 годами призыв моряков-христиан не производился; в 1851 году, чтобы избежать призыва во флот, многие македонские христиане бежали на Пелопоннес, а христиане Трабзона пытались обзавестись документами, подтверждающими, что они находятся под защитой местного греческого и русского консулов, и даже иностранными паспортами. Такие уступки, как предлагаемая христианам возможность работать на имперских военно-морских верфях вместо службы на боевых кораблях, не могли вывести сложившуюся ситуацию из тупика.

Несмотря на многочисленные затруднения, возникавшие в процессе ввода в действие новых законов, османские реформаторы, которые поддерживали принципы, изложенные в Указе Гюльхане, считали себя равноправными партнерами европейских держав в новом мировом порядке. Символом равноправия было участие Османской империи в таких мероприятиях, как всемирные выставки. Сердечность турецко-британских отношений, наглядным примером которой были контакты Решид-паши с британским послом в Стамбуле, Стратфордом Каннингом, занимавшим этот пост с 1825 по 1827 год, а потом в период между 1842 и 1858 годами, несомненно побудила турок воспользоваться возможностью принять участие в первой из этих выставок, состоявшейся в Лондоне, в 1851 году. Кроме того, турки были участниками всемирных выставок 1855 и 1867 годов в Париже, 1862 года – в Лондоне и 1863 года – в Стамбуле, а также других выставок, проводившихся в том же столетии, но позднее. Согласно официальному заявлению целью участия была демонстрация плодородия турецких земель и способности турецкого народа в сфере сельского хозяйства, промышленности, искусств и ремесел. Около 700 производителей отправили свои товары, и некоторые из них, в особенности из таких полунезависимых провинций, как Египет и Тунис, были награждены призами.

С 1839 года и вплоть до начала военных действий, которые привели к разразившейся в 1853 году Крымской войне, империя находилась в состоянии мира с другими государствами, так как она стремилась стать частью окружавшего ее мира. Постепенное внедрение в промышленность и сельское хозяйство технических новшеств привело к росту производства товаров для внутреннего и внешнего рынков сбыта. Что касается международной торговли, то права, предоставленные иностранным купцам, которые теперь могли свободно торговать в пределах империи и ликвидация монополий, создали такие условия, которые были одними из самых либеральных в мире.


В 40-е годы XIX столетия Британия оказалась впереди других великих держав, в то время как Россия явно была вынуждена перейти к обороне в своих отношениях с Османской империей. Но вскоре появились признаки того, что Россия активно добивается раздела империи, используя для ее дестабилизации такой предлог, как защита православных христиан. Как и во все предыдущие столетия, соперничество между католиками и православными в священных для христиан местах Палестины было благодатной почвой для иностранного вмешательства. В 1690 году верх взяли францисканцы, которые укрепили свое главенствующее положение в 1740 году после того, как французы оказали туркам поддержку при заключении Белградского договора, а в 1757 году уступили его православным, которых поддерживали русские. В 40-е годы XIX века эта проблема вновь обострилась, так как вопрос о святых местах стал одним из элементов многостороннего соперничества между Францией и Россией. Своей численностью, русские паломники значительно превосходили и своих единоверцев из Османской империи, и католических паломников, а царь Николай I проявлял живой интерес к святым местам Палестины. На протяжении нескольких последующих лет Османской империи пришлось выслушивать горячие обращения России и Франции, каждая из которых поднимала этот вопрос для того, чтобы укрепить свой международный престиж и получить широкую поддержку собственного населения.

Заметным событием того периода стали строительные работы которые имели большое значение для верующих, и связаны они были с базиликой-мечетью Айя София, или Святая София, православной Византии. Когда в 1847 году султан Абдул-Меджид сделал заказ на капитальный ремонт мечети, она находилась в настолько ветхом состоянии, что люди, посещавшие Стамбул, подробно описывали негодное состояние самого здания и его декоративной отделки. Последний раз Айя Софию ремонтировали в середине

XVIII столетия при султане Махмуде I. С конца XVIII столетия, первоначально с целью сохранения своего религиозного авторитета среди оказавшихся под властью России крымских единоверцев, все последующие султаны стали подчеркивать, что они являются халифами ислама, и Айя София стала играть новую роль «символического центра османского халифата», дополненную целым рядом мифов, объясняющих это новое толкование. Проведение реставрационных работ, заказ на которые был сделан в 1847 году, доверили братьям Фоссати из Швейцарии, которые прибыли в Стамбул еще в 1837 году, чтобы построить Российское посольство. После завершения строительства они остались в империи и построили целый ряд различных зданий, от загородных вилл правительственных чиновников до католических церквей. У султана вызывала некоторое беспокойство возможная реакция духовенства на этот проект. И все же он несколько раз посещал Айя Софию во время проведения ремонтных работ. Его распоряжение о реставрации появилось как раз в тот момент, когда большинство реакционных священнослужителей находилось за пределами Стамбула – они совершали паломничество в Мекку.

В 1849 году в честь окончания ремонта Айя Софии султан Абдул-Меджид заказал в Париже медаль, на одной стороне которой был изображена его собственная монограмма, а с другой – базилика-мечеть. В результате очертания этого здания стали широко узнаваемы, а его символическое значение возросло. Тогда турки очень точно определили момент, когда им необходимо сыграть активную роль в создании того образа, который они представят внешнему миру. Реставрация Айя Софии была предпринята Абдул-Меджидом для того, чтобы привлечь к своим деяниям внимание собственного народа и в то же самое время являлась проявлением доброй воли в отношении христианского мира на языке, который был понятен этому миру. Внимание султана к этому памятнику, находившемуся в городе, который они так желали заполучить, должно быть, раздражало русских столь же сильно, как и очередной шаг, предпринятый турками ради того, чтобы угодить своим британским союзникам: предоставленние убежища полякам и венграм, бежавшим после закончившихся неудачей антиабсолютистских революций 1848 года, к подавлению которых имела отношение сама Россия, находившаяся под самодержавной властью Николая I. Нельзя сказать, что этот жест не принес пользу самим туркам, поскольку многие из этих беженцев пополнили армию и бюрократический аппарат империи.

Некоторые из них приняли ислам, но многие сохранили прежнее вероисповедание.

В 1850 году, являясь президентом Французской республики, принц Луи Наполеон вновь заявил о своих правах на попечительство святых мест Палестины, что было сделано ради того, чтобы получить поддержку французского духовенства. В 1852 году долгие переговоры закончились тем, что ключи от церкви Рождества Христова в Вифлееме были переданы католикам. Но пользы от этого было не слишком много, поскольку в угоду России турки ввели некоторые ограничения. Несмотря на это, в начале 1853 года возмущенный царь обсуждал с британским послом в Санкт-Петербурге свои планы по разделу того, что он впервые назвал «больным человеком Европы». Царь Николай надеялся получить дунайские княжества, Болгарию и Сербию, британцы должны были получить Египет и Крит, а Стамбул стал бы свободным портом. Но на это Лондон практически ничего не ответил. Русский посланник князь Александр Меньшиков принял такую реакцию за молчаливое согласие и в конце февраля 1853 года предъявил султану ультиматум с требованием сохранения доминирующего положения России в святых местах и признания ее прав в отношении православных подданных Османской империи. Требования царя были отклонены, и в начале июля русские войска стали переправляться через реку Прут и проникать в Молдавию. В сентябре Британия и Франция послали четыре военных корабля, которые должны были пройти через Дарданеллы и двигаться в направлении Стамбула. 27 октября, после целого ряда бесплодных дипломатических шагов, османской армии было приказано переправиться через Дунай. Так начинался военный конфликт, получивший название «Крымская война». Однако официально война была объявлена только в марте 1854 года. После того как в ноябре 1853 года русские обстреляли турецкий флот в Синопе, Британия и Франция, которые постоянно опасались намерений России в отношении Османской империи, поспешили прийти туркам на помощь. У Османской империи оказались союзники по борьбе с северным соседом, и Крымская война началась.

Австрия не меньше Османской империи была потрясена тем, что русские оккупировали дунайские княжества, и сыграла роль посредника четырех держав, вступивших в войну. В июне 1854 года русские войска были вынуждены уйти, и на их место прибыли подразделения австрийской армии, что отвечало условиям договора с султаном, который на время войны передал Австрии свои суверенные права на дунайские княжества. Таким образом, исключался проход войск воюющих сторон через эти княжества, и центр войны переместился в Крым, где Британия и Франция собирались уничтожить русский флот и военно-морские сооружения и навсегда положить конец ожесточенным спорам в отношении «вопроса о проливах». Целью трех союзников был портовый город Севастополь, но только через год, в сентябре 1855 года, они наконец смогли его покорить. К ноябрю русские войска настолько продвинулись на кавказском направлении, что взяли крепость Карс, находившуюся в северо-восточной Малой Азии, а в декабре Австрия пригрозила вступить в войну на стороне союзников, если Россия откажется просить о мире. Начатые переговоры вскоре закончились тем, что 30 марта 1856 года был заключен Парижский мирный договор.

Парижский договор признавал Османскую империю таким же членом европейского сообщества, как и другие державы, и, гарантируя ее территориальную целостность, казалось, предупреждал о том, что она больше не станет жертвой российских (или чьих-либо других) территориальных притязаний. Османская империя, наконец, добилась признания, которого домогались все султаны начиная с Селима III. Россия недооценила британское влияние в регионе, а ее надежды установить контроль над Черным морем были разбиты вдребезги. Теперь это море было открыто для торговли всех стран, и никому не позволялось его милитаризировать. Формально княжества и Сербия возвращались под суверенитет Османской империи и получали гарантии от европейских государств. Трагический тон высказываний русских генералов после подписания мирного договора (один из них писал, что «больше нет возможности скрываться за завесой официальных самовосхвалений») объясняло признание министра иностранных дел, князя Александра Горчакова, который спустя одиннадцать лет заявил, что во время Крымской войны Российской империи грозила весьма реальная опасность катастрофы.

В Парижском договоре была сделана ссылка на так называемый «Указ о реформе», который был обнародован султаном 18 февраля 1856 года и подробно рассматривал вопросы, связанные с немусульманским населением Османской империи, условия жизни которого вызывали пристальный интерес европейских держав. В этом указе нечеткие обязательства, изложенные в Указе Гюльхане, полностью разъяснялись. Султан Абдул-Меджид гарантировал своим подданным свободу вероисповедания и брал на себя обязательство, что отличия по «религиозному, языковому или расовому» признаку будут «навсегда вычеркнуты из административного протокола». Теперь для представителей всех вероисповеданий были открыты двери в гражданские и военные школы, а также на государственную службу, являвшуюся сферой, в которой традиционно доминировали мусульмане. Указ вновь заявил о намерении заменить систему откупа налогов системой прямого налогообложения. Новые правовые процедуры должны были гарантировать более беспристрастное отправление правосудия. Кроме того, в указе были обещания предпринять усилия по модернизации инфраструктуры государства посредством учреждения банков и реформирования финансовой системы, улучшения коммуникаций и с помощью общественных работ. В отношении последних в указе было сказано, что следует изыскать способы «извлечения прибыли из науки, искусства и финансов Европы». Особое место в тексте Парижского договора занимало положение о том, что иностранные державы лишаются права вмешиваться во внутренние дела Османской империи, хотя возможность их вмешательства подразумевалась в каждой фразе Указа о реформе.

Обещанные реформы оказались развитием той программы, которая осуществлялась, начиная с последних лет правления Махмуда II, но теперь об этом публично заявили, что было сделано под мощным давлением и в результате сильного влияния европейских союзников, которые были решительно настроены на то, чтобы воспрепятствовать притязаниям России на роль защитницы православных подданных империи и не допустить нестабильности на Балканах, которая могла стать следствием этих притязаний. Решид-паша, который с 1855 года был не у дел и не играл никакой роли ни в составлении Указа о реформе, ни в выработке положений Парижского договора, был крайне этим обеспокоен. Он признавал, что империи необходимо привести себя в соответствие с изменившейся ситуацией и обратить внимание на положение немусульман, но был против того мнения, что перемены должны наступить одномоментно и по распоряжению иностранных держав. Однако более всего он опасался того, что, ознакомившись с указом, мусульмане империи решат, что с ними совершенно не считаются, и что столь безапелляционное сбрасывание со счетов столетий совместной истории отразится на отношениях между мусульманами и немусульманами. Он предупреждал правительство о том, что оно должно быть готово к неизбежному возникновению напряженности в отношениях.

Возможно, условия Парижского договора отвели от империи угрозу территориальных притязаний России, но теперь внешнее давление было оказано на нее с другой стороны: Британия настоятельно потребовала выполнения взятых султаном обязательств. Вот что сообщал интеллектуал и государственный деятель Ахмед Кевдет-паша о том, какую реакцию вызвал у многих мусульман указ после того, как он был обнародован: «Сегодня мы лишились священных прав нашей общины, которых наши предки добились ценой своей крови. Мусульманская община является правящей общиной, но у нее отобрали принадлежавшие ей священные права. Это день горести и печали для всех мусульман». Хотя оба указа обещали лучшие условия жизни для всех османских подданных, как мусульман, так и немусульман, восприятие этих указов было весьма различным. Едва ли можно было позавидовать условиям жизни простых османских подданных, независимо от их вероисповедания, но среди мусульман стало расти негодование, так как немусульмане стали при любой возможности предъявлять свои недавно обретенные «права», пытаясь извлечь для себя максимум пользы из тех мер, которые были предприняты в отношении их общин. Казалось, что те же самые административные реформы, которые приносили пользу одним, еще больше угнетали других. В последующие после обнародования Указа о реформе месяцы и годы по всей стране происходили столкновения между мусульманами и немусульманами. Чтобы восстановить порядок, приходилось посылать войска, и было много убитых.

Одним из первых признаков недовольства проведением реформ были волнения 1859 года в Стамбуле. Принимавшие в них участие офицеры армии и священнослужители, в том числе приверженцы конформистской секты Накшбанди – Халиди (членом которой был султан Абдул-Меджид), выступали против наносивших им ущерб изменений в законодательстве. Неясно, что именно входило в намерения заговорщиков: роспуск правительства или смещение султана. Их арестовали и судили в военной школе «Кулели» на берегу Босфора, в честь которой и был назван этот инцидент. По распоряжению великого визиря Мехмеда Эмин Али-паши, они были отправлены в ссылку или заключены в тюрьму.

Заявленные в указе 1856 года обещания в отношении свободы вероисповедания для всех подданных Османской империи включали в себя утверждение о том, «что никого не будут принуждать к переходу в другую религию». В отличие от христианства с его разнообразными формами, ислам редко выходил за рамки традиционного для него способа обращения в свою веру, и турки всегда относились к этому с пониманием. Некоторые приписывали это тому факту, что до реформ танзимат значительное немусульманское население было необходимо, потому что оно платило подушный налог, который приносил доходы казне. Даже отступничество от ислама и переход в одну из других «книжных религий» (христианство или иудаизм) в то время обычно допускалось, но только если оно не было результатом принуждения. Вместо этого официальные круги Османской империи изливали свой гнев на тех мусульман-суннитов, которые имели склонность относиться с симпатией к религиозным убеждениям шиитов. Это имело сходство с отношением русского царя Николая I, презиравшего «староверов», которые, как и приверженцы шиитского ислама в Османской империи, были заклеймены как «раскольники» и преследовались. Но принцип равенства всех перед законом, который впервые был провозглашен в Указе Гюльхане, нарушил традиционную уравновешенность османского государства в этих вопросах. К тому же имевшее место в последующие годы иностранное вмешательство в дела, связанные с обращением в ислам и отступничеством от него, несомненно, способствовало тому, что позиция в отношении религии, подробно изложенная в Указе о реформе 1856 года, носила явно оправдательный характер.

Одним из результатов указа 1856 года было то, что в империи активизировали свою деятельность христианские миссионеры. Право всех конфессиональных групп открывать собственные школы стало опасным оружием в руках посланцев западных церквей – католической и протестантской, и вызывало беспокойство как у православных христиан империи, так и у мусульман. Обращение в католичество османских православных (греческого, армянского или сирийского обрядов) давно было причиной для беспокойства, что подтверждают неоднократно встречавшиеся в имперских указах начала XVIII столетия упоминания об «отклонении» православных армян от своих традиционных обрядов. В 40-е годы XIX столетия негативная, антипротестантская реакция балканских православных привела к тому, что протестантам пришлось сосредоточить свои усилия на восточных провинциях, где их активность и почти нескрываемая ими убежденность в своем врожденном превосходстве над восточными церквями (миссионеры пытались познакомить с «более возвышенным и совершенным христианством») в течение нескольких лет крайне досаждали армянским патриархам. Их деятельность вызывала беспокойство и у османских властей, поскольку после 1856 года миссионеры не стеснялись обращать в свою веру не только других христиан, но даже мусульман, и видели в каждом возражении со стороны своих османских хозяев нарушение обязательств, данных в Указе о реформе. После обнародования Указа Гюльхане в 1839 году стало приходить осознание того, что мусульмане могут перейти в христианство, а после 1856 года эта возможность стала реальностью: столкнувшись с потенциальной опасностью того, что христианство заберет себе души живых мусульман и они будут навсегда потеряны, как души тех мусульман, которые погибли защищая империю, правительство было вынуждено отказаться от своего прежнего прагматизма и «взять курс» на то, чтобы обращение в другую веру не разрешалось. Более того, многие обращенные в христианство мусульмане пытались найти покровительство той или иной иностранной державы. Несмотря на то, что великие державы пытались оказывать давление на султана, назойливо добиваясь от него предоставления официальных уведомлений о каждом случае обращения в другую веру, турки сохранили достоинство и право на суверенитет в своих владениях с помощью введения процедур, которым должны были следовать те, кто переходил в ислам, а когда возникали сомнения относительно того, является ли этот акт добровольным или он совершен по принуждению, власти руководствовались практическими соображениями. В тех случаях, когда люди переходили из ислама в христианство, их могли арестовать и подвергнуть наказанию. Во всех случаях обращения в ислам и отступничества от него позиция турок состояла в том, что это их заботы, которые не касаются посторонних.

Вопрос о воинской повинности стал неотложным делом, когда потери в Крымской войне привели к острой нехватке личного состава. В период кризиса лидеры общины османских христиан забыли о своих возражениях и оказали твердую поддержку военным усилиям страны. В октябре 1853 года, то есть еще до официального объявления войны, армянская община заявила о том, что ее члены готовы служить «даже в армии». Являясь союзниками Османской империи, Британия и Франция были осведомлены о потребности в живой силе, необходимой для того, чтобы сражаться с русскими. Поэтому они были рады вполне закономерному отказу от подушного налога, развеявшему имевшиеся у них сомнения и приветствовали призыв на военную службу османских христиан. Однаков 1855 году во время войны тысячи потенциальных новобранцев-христиан сбежали из области Ниш в соседнюю Сербию, и чтобы укрепить границы Османской империи, пришлось усилить полицию. Как только война закончилась власти, понимавшие, насколько нежелательной и для мусульман, и для немусульман является обязательная для всех воинская повинность, приняли компромиссное решение. Уже была сделана оговорка в отношении конкретных случаев, и отдельным немусульманам разрешалось направлять вместо себя замену. Указ 1856 года четко признавал замену как общий принцип и предусматривал покупку освобождения от призыва. Таким образом, отмененный Указом Гюльхане подушный налог фактически продолжали взимать, хотя и под новым названием. Теперь это был налог на освобождение от призыва, который помогал немусульманам, имевшим соответствующее финансовое положение, избежать воинской повинности. Таким образом, была спасена честь мусульман, поскольку сохранялась дистанция между ними и теми, чей статус был ниже, а немусульман никто больше не принуждал нести бремя, которое они считали неприятным. Однако логически рассуждая, такое решение стало частью цены за равенство. Разумеется, это была явная казуистика, хотя и вполне приемлемая для тех, кто был непосредственно заинтересован в том, чтобы она позволила османскому государству получать доходы, которые в виде подушного налога вызывали возражения западных стран (поскольку взимание этого налога производилось на основе неравенства между налогоплательщиками), но от которых государство не могло позволить себе отказаться.

Решид-паша оказался прав в том, что выражал обеспокоенность в отношении Указа о реформе. При всем желании многоконфессиональная, рыхлая в географическом отношении и отсталая в экономическом Османская империя, институты и правовая система которой развивались в соответствии с требованиями своей собственной, особой культуры и ради удовлетворения своих собственных интересов, никак не могла надеяться на то, что она за короткий период времени сможет выполнить обещания, навязанные иностранными державами в условиях, когда империя находилась в крайне тяжелом положении.

Титулы Решид-паши перешли к Мехмеду Эмин Али-паше, которого называли просто Али-пашой, а также к Кечекизаде («Сын валяльщика шерсти») Фуад-паше. С середины столетия эти двое по очереди занимали должности великого визиря и министра иностранных дел. Если не считать перерыва длительностью 46 месяцев, то в период с мая 1855 года по сентябрь 1871 года на посту великого визиря постоянно находился то один из них, то другой. Вместе со своими единомышленниками они монополизировали исполнительную власть. В 1856 году Али-паша был великим визирем, а Фуад-паша министром иностранных дел.

В свое время оба они служили в бюро переводов – государственном учреждении, созданном после того, как Греция получила независимость. До этого функции переводчиков выполняли жившие в Османской империи греки, которым поручали важные государственные заказы, но греческие восстания 1821 года положили конец их доминированию в этой сфере деятельности: многие из них отправились сражаться за независимость, других преследовали как изменников, поэтому в Стамбуле осталось совсем немного переводчиков. К 30-м годам XIX столетия (когда начиналась эпоха прямого участия иностранных держав во внутренних делах империи) новое бюро переводов уже функционировало, и почти все его сотрудники были мусульманами. В разраставшемся учреждении раскрылись таланты многих молодых чиновников, которые позднее оказались среди тех, кто самым энергичным образом продвигал реформы. Работа переводчиков, главным образом дипломатическая, давала им возможность заглянуть в окружающий мир, чего были лишены их коллеги из других государственных учреждений. Характер служебной деятельности Али и Фуада не требовал от них молчаливого признания традиционных ценностей османского общества. Рациональные ценности идеального бюрократа, на которых оба они были воспитаны, склоняли их к тому мнению, что хорошее правительство разрешит проблемы, вставшие перед великими державами, которые подчинили империю. Они признавали значение религии как «культурной опоры», но считали, что выгоды, которые даст образование и торговля, снизят ее роль в обществе.

Введение в действие нового законодательства шло лихорадочными темпами. Большой раздел Указа 1856 года был посвящен внутренним реформам в греческой, армянской и еврейской общинах. Многие представители каждой из этих общин уже давно хотели ослабить контроль со стороны духовенства и уменьшить возможность коррупции среди священнослужителей. И хотя изменения были предприняты не без подсказки османских властей, конечным результатом стало более значительное участие представителей светского общества во внутренних делах этих общин. Другие инспирированные указом реформы были направлены на улучшение инфраструктуры: результатом начатой в 1843 году описи сельскохозяйственных ресурсов империи стал опубликованный в 1858 году аграрный кодекс, который затрагивал вопросы частной собственности в сельской местности, налоговые скидки на доходы с таких сельскохозяйственных продуктов, как табак и хлопок, выращивание которых надлежало поощрять, и улучшение коммуникаций в сельской местности. Морской кодекс 1863 года был типичным примером свода законов, направленных на усовершенствование уже существующего законодательства, как это делал, например, торговый кодекс, создавший правовую базу для целого ряда новых видов деятельности, прежде не известных османскому обществу. В 1868 году государственный совет (взявший на себя исполнение законодательных функций основанного Мехмедом II высшего совета юстиции) учредил пять комитетов: по внутренним и военным делам, финансам, юстиции, общественным работам, торговле и сельскому хозяйству, а также по образованию. Помимо прочих, в них входили представители немусульманских общин, делегаты из провинций, а также доверенные лица деловых кругов. В период, когда империя под давлением великих держав была вынуждена реформировать свою экономику и коммерческую инфраструктуру, ее ведущие политики были готовы вполне искренне признать этот процесс средством сохранения империи и ее модернизации. Вот что отметил Али-паша в своем политическом завещании, составленном им в 1871 году для Абдул-Азиза, который стал преемником султана Абдул-Меджида:

Нам пришлось установить более тесные отношения с Европой. Это было необходимо для того, чтобы материальные интересы Европы совпадали с нашими собственными интересами. Только тогда целостность империи могла стать реальностью, а не дипломатической фикцией. Чтобы европейские государства испытывали прямую материальную заинтересованность в сохранении нашей страны и в ее обороне, мы использовали многие формы сотрудничества, необходимые для обновления империи и умножения ее богатств.

Реализация предопределенных еще Указом Гюльхане 1839 года мер по реформированию системы управления провинциями шла медленно. Личностью, с которой более всего отождествляли реформы в провинциях, был государственный деятель Мидхат-паша, который впоследствии занял особое место в истории Османской империи, став «отцом» провозглашенной в 1876 году конституции. В первые годы осуществления программы реорганизации танзимат его назначали в различные комитеты и советы, но в 1855 году он изложил тогдашнему великому визирю Решид-паше свои мысли в отношении проведения реформ в провинциях, что и определило его будущую карьеру. В период между 1855 и 1864 годами, когда были введены новые предписания о провинциях, он служил (с 1861 по 1864 годы) губернатором провинции Ниш на границе с Сербией. На этом посту он раскрыл свои лучшие качества, такие как творческий подход и работоспособность. Собственный опыт решения проблем, затруднявших жизнь на окраине империи, натолкнул его на мысль о необходимость принятия закона, проект которого он составил вместе с великим визирем Фуад-пашой.

Полигоном для испытаний принятого в 1864 году закона стала недавно созданная провинция Дунай (точнее говоря, «сверхпровинция», в которую вошли три небольшие провинции: Ниш, Видии и Силистрия), а ее губернатором был назначен Мидхат-паша. Он приступил к выполнению амбициозной программы общественных работ, стал укреплять безопасность, открывать фабрики и создавать кооперативы, которые предоставляли крестьянам сельскохозяйственные кредиты по низким процентным ставкам, что было радикальной мерой в период, когда такие учреждения с трудом существовали в Европе, а учетные документы этих кооперативов показывают, что они обслуживали и мусульман, и немусульман. Помимо этого, Мидхат-паша создавал местные административные советы, члены которых избирались и в которых были представлены все религиозные группы, хотя мусульмане обычно были в большинстве. Первая официально зарегистрированная провинциальная газета империи Туна («Дунай»), названная так в честь провинции, стала издаваться в 1865 году. Она выходила на двух языках, турецком и болгарском, и в ней публиковались официальные постановления, обращения Мидхата к провинциальному собранию, и давались подробные отчеты о реформах – как уже проводимых, так и планируемых. Но когда Мидхат-паша попытался открыть школы совместного обучения мусульман и немусульман, он столкнулся с противодействием, которое шло со всех сторон. Выходившая в Стамбуле пресса на болгарском языке в целом высоко оценивала деятельность его администрации. Так продолжалось до тех пор, пока осторожность в отношении поднимавшейся волны болгарского национализма не заставила его прибегнуть к репрессивным мерам, за которые он подвергся острой критике местного населения. В 1867 году его отозвали в Стамбул для консультаций по целому ряду предложенных к принятию новых законов, но он поссорился с Али-пашой (великим визирем) и был отправлен губернатором в провинцию Багдад, где служил пять лет, пытаясь провести там реформы, которые он начинал осуществлять в провинции Дунай. В 1870 году султан Абдул-Азиз, который в 1861 году стал преемником своего брата Абдул-Меджида, назначил Мидхат-пашу великим визирем. Но он недолго оставался на этом посту, потому что не скрывал своего критического отношения к деятельности существующего правительства и к его кадровому составу и простодушно стремился осуществить реформы в том виде, в котором он их себе представлял, поэтому вскоре у него появились могущественные недруги.

Уступки немусульманам и подтасовка в их пользу различий между ними и мусульманами явно не принесли столь ожидаемого усиления их преданности османскому государству, хотя власти стремились к тому, чтобы они рассматривали себя прежде всего как подданные Османской империи, а уже потом как христиане или иудеи. Не удовлетворили их и новые правила по контролю за деятельностью администрации провинций. Так, для того чтобы с достаточной ясностью заявить о своем желании объединиться с Грецией, жители Крита постоянно поднимали восстания, наиболее заметным из которых было восстание 1866–1868 годов, а имевшие место в 1862 году столкновения между турецким гарнизоном пограничной крепости Белград и местными горожанами в конечном счете привели к тому, что в 1867 году османские войска были оттуда выведены. Столетиями владение такой стратегически важной крепостью оказывало большое психологическое воздействие на турок, но Али-паша, который всегда оставался прагматиком, рассматривал уход из нее как отказ от анклава, который постоянно вызывал затруднения и требовал расходов.

Но не только на Балканах мелкие раздоры заканчивались кровавыми последствиями. В 1860 году вновь разгорелась и привела к тысячам жертв вражда между маронитами и друзами Ливана, которая со всей очевидностью проявилась еще в 1840 году, когда Ибрагим-паша ушел из Сирии. Хотя режим, установленный впоследствии центральной властью, способствовал началу длительного периода мирного сосуществования и в этом отношении был успешным, методы подавления волнений были слишком жестокими.

Во время правления Махмуда II правительство оказалось не в состоянии поддерживать свое влияние даже в расположенной на юго-востоке Малой Азии провинции Киликия, где самые могущественные из местных династий, кланы Кучукалиогуллары и Козаногуллары продолжали игнорировать центральную власть вплоть до середины столетия, ревностно пытаясь сохранить определенную степень независимости. Сторонники Кучукалиогуллары оказали сопротивление войскам роялистов Чандарогуллары, которые в начале столетия были направлены на их подавление. Но в 1817 году они были разбиты войсками губернатора провинции Адана. Обитавшие там, где пересекались сферы влияния турок и египтян, местные племена, как и прежде, были в состоянии игнорировать и тех, и других. Воспользовавшись неразберихой, доставшейся в наследство от противоборства Мехмеда Али-паши и Ибрагим-паши с султаном, они расширили свое влияние на соседние территории и стали безнаказанно заниматься бандитизмом, который был их главным источником финансирования. В первую очередь их жертвами становились богатые краваны с паломниками, которые следовали из Стамбула в Мекку. Признание Мехмеда Али наследственным губернатором Египта в 1840 году султаном Абдул-Меджидом привело к прекращению военных действий в регионе, а когда Ибрагим-паша покинул Сирию, Киликия вступила в период благоприятного для нее пренебрежения со стороны правительства Османской империи. Однако к 1865 году превалирующий повсюду дух реформ и убежденность в том, что хорошее управление решит вставшие перед империей проблемы, сделали необходимым установление государственного контроля над этим неподчинявшимся законам регионом. Стратегия правительства заключалась в консолидации, но угроза насилия, которую таило в себе присутствие крупного воинского контингента, получившего особые указания, означала, что цели, поставленные правительством, будут достигнуты при минимальном противодействии. Была объявлена амнистия тем, кто принимал участие в антиправительственной деятельности и уклонялся от налогов, а племенных вождей, которых перед военной кампанией предавали проклятиям как бандитов и закоренелых преступников, теперь возвращали в лоно Османской империи. Некоторых из них отправили в Стамбул, другие были назначены на административные посты в отдаленных уголках империи. Свое согласие с этим сторонники племенных вождей считали выгодным, причем даже тогда, когда это означало переход к оседлому образу жизни. На протяжении столетий турки проводили последовательную политику, предпочитая либо включать, либо возвращать провинциальных смутьянов в государственный «истэблишмент», применяя железный кулак только в тех случаях, когда сбившаяся с пути сторона не проявляла никакого желания пойти на компромисс.


Столь же явный прагматизм правящие круги Османской империи проявляли и в отношении другой проблемы, которая наносила удар по самым основам исламского права. Если подушный налог был преобразован в плату за освобождение от военной службы, а проблема равноправия полов не беспокоила ни реформаторов, проводивших реорганизацию танзимат, ни их европейских менторов, третий вид канонического неравенства – между хозяином и рабом, стал крайне актуальной темой в тот период, когда перед британцами остро стоял вопрос об освобождении рабов. В 1807 году, следуя примеру Дании и Соединенных Штатов, Великобритания запретила работорговлю, а в 1833 году и рабовладение. В 1840 году недавно учрежденное «Британское и зарубежное общество противников рабства» заявило, что одной из его главных задач является повсеместная отмена работорговли и рабовладения. Но в Османской империи рабство нельзя было взять и просто отменить по той причине, что там оно имело канонический статус. Рабство оставалось законным до самого конца империи, а применительно к проведению реформ, вопрос о рабстве наглядно показывал, что с точки зрения культурных традиций осуществимо, а что нет.

Принятое турками решение более или менее отвечало интересам иностранных держав, но для многих в самой империи оно оказалось неприемлемым. Первым шагом, направленным на ограничение деятельности тех, кто занимался работорговлей, стало закрытие в 1846 году столетиями функционировавшего в Стамбуле невольничьего рынка. Очевидно, это было сделано по приказу султана Абдул-Меджида, хотя причины не совсем понятны. Так или иначе, но британцы несомненно были удовлетворены. В 1847 и 1849 годах соответственно, были приняты меры по пресечению торговли чернокожими рабами в Персидскоим заливе и в североафриканском порту Триполи, а во время Крымской войны сделаны шаги, направленные против незаконной торговли белыми рабами из Грузии и Черкесии (под давлением британцев и в соответствии с намерениями османской стороны «уменьшить, насколько это возможно, приток рабов в империю»). Когда об этих мерах стало известно в Джидде, там начались волнения. Опасаясь, что прибыльная торговля чернокожими рабами скоро будет объявлена вне закона, некоторые купцы обратились к Шарифу Мекки и ведущим священнослужителям с просьбой поддержать их во мнении, что реформы противоречат исламскому праву. Глава высшего духовенства Мекки издал фетву, в которой подверг резкой критике эту и другие реформы танзимат. Он счел их несовместимыми со священным законом. Туркам, которых назвали «политеистами» и «отступниками», была объявлена священная война: «надо присоединиться к битве с ними и их сторонниками; те, кто с нами попадет на небеса, а те, кто с ними в преисподнюю; их кровь будет пролита понапрасну, а их добро станет законной добычей». В ответ правительство Османской империи проявило решимость подавить эту вспышку недовольства и предотвратить дальнейшее развитие столь напряженной ситуации.

Худшие опасения протестующих Хиджаза сбылись в 1857 году, когда вступил в силу всеобщий запрет на торговлю черными рабами. В ходе дебатов, которые к этому привели, кабинет министров империи решил, что поскольку черкесов «приводили из состояния варварства в состояние цивилизованности», и что благодаря своей счастливой судьбе они попадали в османское общество, перемещаясь из мира «бедности и нужды» в мир «благоденствия и счастья», торговля черкесскими рабами не может идти в сравнение с торговлей черными рабами. Запрет на торговлю черными рабами вполне удовлетворил британцев, которые смотрели сквозь пальцы на продолжавшуюся в то время торговлю черкесскими рабами. Для того чтобы умиротворить Хиджаз, там не был приведен в действие общий запрет на торговлю черными рабами. В тех регионах, где запрет был введен, он оказался малоэффективным и его пришлось повторно вводить в 1877 году, а потом и еще раз.

После Крымской войны Россия укрепляла свое присутствие на Кавказе, и происходило перемещение большого количества черкесов-мусульман на османскую территорию, так как значительная часть местного населения систематически изгонялась со своих земель. Они были вынуждены совершать плавание по Черному морю, чтобы добраться до портов северной Анатолии или балканских портов Констанца и Варна. Помимо того, что власти столкнулись с проблемой размещения сотен тысяч иммигрантов, дело осложняло то щекотливое обстоятельство, что многие из них являлись рабами. Османские власти сопротивлялись давлению британцев, которые настаивали на прекращении торговли черкесскими рабами, но прибытие на османскую землю тех, кто уже был продан в рабство, представляло собой проблему совсем иного характера. Было подсчитано, что около четверти из более чем 600 000 черкесских иммигрантов находились на положении рабов. Большинство из них были рабами, которых использовали на сельскохозяйственных работах, что было редкостью в Османской империи. Оказавшись на территории империи, многие из этих рабов потребовали для себя свободы, но их владельцы были против. Власти не ожидали, что за этим последуют акты насилия, и общественный порядок оказался под угрозой. Вопрос был больным и для самих иммигрантов, и для поборников священного закона, поэтому власти, проявляя осмотрительность, создали в 1860 году комиссию по делам беженцев. Перед этой комиссией стояли три основных вопроса: расселение беженцев и выделение им земельных участков; разрешение споров между хозяевами и их рабами; и продажа более могущественными черкесами своих более слабых соотечественников в рабство. Постановкой этих вопросов перед комиссией по делам беженцев, а также перед судами правительство сумело вызвать дискуссии, не имевшие ничего общего с исламским правом, которое в подобных случаях всегда применялось. В 1867 году была сформулирована ясная политика в отношении рабства среди черкесских иммигрантов. В ее основе лежал принцип, согласно которому черкесские рабы заслуживали свободы по двум причинам: реформы танзимат давали свободу всем подданным Османской империи, а обращение в рабство рожденных свободными мусульман с канонической точки зрения считалось неприемлемым. Однако на практике это означало, что черкесские сельскохозяйственные рабы получают вольную не сразу, а постепенно, а их хозяева получали компенсацию в виде присуждения им неиспользуемых государством земельных участков. Осуществление этой политики не отличалось последовательностью, но в долгосрочной перспективе она, несомненно, была успешной. Одним из наиболее заметных отклонений было то, что черкесские девушки-иммигрантки по-прежнему становились рабынями в гаремах тех, кто мог себе это позволить. В Османской империи подобная практика вообще не считалась рабством.

Османские политики и судьи всегда проявляли гибкость в отношении исполнения требований исламского права. Так, применительно к уголовным делам установленные канонами наказания редко исполнялись в полной мере. И при рассмотрении других дел, которые подпадали под действие исламского права, также были редкими те случаи, когда возможность найти компромиссное решение полностью исключалась. Примерами этого были полное запрещение работорговли, но не самого рабства, вынесение судебных решений об изменении наказания и рассмотрение дел о вероотступничестве без требований применить самые строгие меры наказания, предусмотренные вероучением. Однако в XIX столетии эта склонность к принятию компромиссных, с точки зрения исламского права, решений отдалила от правительства многих из тех, кого оно надеялось расположить к реформам. Османские мусульмане стали испытывать все большую тревогу, вызванную тем, что инспирированная европейцами программа перемен подрывает религиозные и культурные устои общества. В то же самое время реформы шли слишком медленно, что не могло удовлетворить европейские державы. Медленнее всего продвигались реформы в отношении немусульманского населения османских Балкан, некоторая часть которого уже испробовала пьянящее действие эликсира под названием «национальное самоопределение».


Исламская классификация общества, согласно которой немусульмане в правовом отношении отличались от мусульманского населения, внутри которого они жили, рассматривала их как деструктивную часть Османской империи. Но именно вмешательство внешних сил подготовило почву, необходимую для того, чтобы еще больше подчеркнуть эту «разделейность», что привело к выработке механизма решения данной проблемы. Столетиями православные христиане высоко ценили свободу вероисповедания, которая была им гарантирована Османской империей, и не имели склонности подчиняться правителям латинского Запада, которые, как правило, отличались меньшей веротерпимостью, но эта эпоха закончилась еще до наступления XIX века, что в значительной степени стало результатом появления на мировой арене православной державы – России. Тем не менее Греция была единственным регионом Османской империи, который добился полной независимости еще до проведения реформ танзимат. Впрочем, греческое государство в то время было совсем маленьким, и значительная часть территории современной Греции на протяжении всего XIX столетия оставалась неотъемлемой частью Османской империи. В эпоху неразвитых средств связи и низкого уровня грамотности большинство османских христиан оставалось равнодушным к личности своего монарха и почти не имело представления о том мире, который находился за пределами местности, в которой они проживали. Издавна связи Османской империи с внешним миром определялись специальными привилегиями, которые обычно назывались «капитуляциями». Они предоставлялись дружественным иностранным государствам султанами, преемники которых сохраняли за этими государствами полученные привилегии. Первоначально это были уступки в сфере дипломатии и торговли, направленные на то, чтобы добиться взаимных политических выгод и обеспечить османский рынок достаточным количеством редких, но жизненно важных товаров. К XVIII столетию домыслы о том, что в подобных случаях иностранцы выступают в роли просителей, постоянно опровергались, и всем было видно как они используют свои дипломатические и коммерческие возможности, чтобы внести пункты, которые отвечают их интересам, но не имеют ничего общего с подлинным предназначением капитуляций, часто принуждая османское правительство признавать эти пункты.

На протяжении всего XVIII столетия имел место рост численности немусульманского населения империи, сумевшего приобрести экстерриториальные привилегии, предоставленные благодаря капитуляциям, которые получили жившие и работавшие в империи дипломаты и купцы дружественных иностранных государств. И это несмотря на то, что по условиям подписанных в конце семнадцатого века соглашений о капитуляциях единственными османскими подданными, имевшими право на особый статус, включавший в себя освобождение от оплаты налогов и прочих обязательств, навязанных государством, были переводчики, которые обслуживали иностранные консульства и посольства. Постепенно под иностранную защиту стали попадать и другие османские подданные, работавшие на зарубежные государства, причем, как правило, это были немусульмане. Поскольку такая работа требовала наличия лингвистических способностей, лишь немногие мусульмане имели возможность ее получить. Наиболее глубокие исследования на эту тему были сделаны в отношении ситуации, имевшей место в Сирии и особенно в Алеппо. Сначала находившиеся там британцы действовали крайне осторожно, зато французы, которые понимали, какие преимущества можно извлечь из системы капитуляций, действуя уже привычным для них образом, предложили свое покровительство множеству османских православных, которые переходили в католичество, начиная с первых десятилетий XVII века. Когда положение империи ухудшалось, злоупотребления раздачей привилегий усиливались.

Трудно с точностью определить количество османских подданных, воспользовавшихся случаем попасть под защиту иностранных государств, но статистика указывает на то, что, похоже, имела место значительная потеря доверия к империи со стороны ее немусульманских подданных. Так, например, известно, что к исходу XVIII столетия под защитой Австрии находились 260 000 жителей Молдавии и Валахии. Возможно, не является преувеличением и цифра 120 000 человек, по некоторым оценкам, соответствующая количеству османских греков, которые к 1808 году уже извлекали пользу из того, что оказались под защитой России. Теми, кто стремился перейти под защиту иностранных государств, обычно были выходцы из высших слоев общества: дело было не только в том, что государство лишалось доходов от налогов, которые они прежде платили, но и в том, что они пользовались благосклонным вниманием иностранных дипломатов, подвергавших сомнению их преданность султану. Селим III и Махмуд II прекрасно знали об этой проблеме, и каждый из них вводил меры, направленные на то, чтобы ограничить численность иностранных протеже. Начиная с XVIII столетия османские мусульмане перестали занимать доминирующее положение в торговле империи. В то время торговля с Востоком пришла в упадок, а торговля с Западом набирала обороты, поскольку османские немусульмане становились неотъемлемой частью обширных дипломатических и торговых сетей того времени, а особенно те из них, кто находился под иностранной защитой. Им было легче выехать из империи и жить в любом другом месте. И многие из них так и делали.

Таким образом, в XIX веке мусульмане занимали относительно слабые позиции в сфере экономики по сравнению с немусульманами, которые могли получать значительные доходы от международной торговли или от предоставления посреднических услуг в тех сферах, где соприкасались коммерческие интересы западных держав и Османской империи. Однако когда речь шла о политике, то немусульмане, как и прежде, имели меньше шансов на успех, чем мусульмане. Впрочем, и эта сфера деятельности была открыта для любого, кто принял ислам и тем самым получил к ней доступ, хотя и здесь были свои исключения. Обе группы были разочарованы – мусульмане тем, что их контроль над внутренней торговлей так и не смог принести им того благосостояния, которого немусульмане добились благодаря своим связям в сфере международной торговли, а немусульмане тем, что их исключили из реальной власти и лишили возможности реализовать свои политические амбиции, которые стимулировал коммерческий успех. Подобная «специализация» вбивала клин во взаимоотношения между мусульманами и немусульманами, что только усиливало различия, выраженные в том подчиненном положении, которое традиционно отводилось немусульманам в мусульманском государстве.

Реформы танзимат явно способствовали еще большему разрыву между мусульманами и немусульманами и только усилили недовольство обеих групп. Немусульманам не составляло большого труда представить себе, что они могли бы стать богаче за пределами османского государства, а готовность иностранных держав выступить в их защиту сделала эту мечту вполне осуществимой. Вопреки намерениям реформаторов меры, направленные на создание «хорошего государственного управления», в некоторых отношениях оказались контрпродуктивными, потому что предоставление провинциям определенной автономии мешало централизации, которую пытался навязать Махмуд II, а регионы, в которых преобладало немусульманское население, получали дополнительный повод надеяться на то, что в будущем они будут существовать в ином качестве. Пример Греции продемонстрировал, что такие надежды могут стать реальностью.

Государственные деятели того времени знали о тяжелых проблемах которые так и не были решены реформами танзимат, но предложенные ими решения оказались недостаточными. Вот на что обратил внимание Али-паша в своем политическом завещании, которое он написал для султана Абдул-Азиза:

Неравные привилегии, которыми пользуются различные общины, являются результатом их неравных обязанностей. Это вызывает серьезное беспокойство. Почти все мусульмане находятся на государственной службе. Другие люди посвящают себя профессиям, которые приносят им богатство. Таким образом, последние устанавливают свое действенное и губительное превосходство над мусульманскими подданными Вашего Величества. К тому же [только мусульмане служат в армии]. В таких обстоятельствах мусульманское население, которое уменьшается с пугающей скоростью, быстро будет поглощено и станет не более, чем крошечным меньшинством, слабеющим с каждым днем… На что может быть годен человек, который возвращается в свою деревню после того, как провел лучшие годы жизни в армейских казармах или лагерях?

…Мусульмане должны, как это делают христиане, посвятить себя [коммерческому] сельскому хозяйству, торговле, промышленности и ремеслам. Труд – это единственный товар длительного пользования. Давайте сами приступим к работе, Ваше Величество, для нас это единственный способ себя обезопасить. Еще есть время освободить мусульманское население от обязанностей, которые приносят пользу христианам… Пусть количество христиан, ставших солдатами, офицерами и государственными чиновниками, будет пропорционально их численности.

Вскоре появились явные подтверждения того, что неравный призыв на воинскую службу и насаждение западных представлений о частной собственности с помощью принятого в 1858 году земельного права оказывают вредное воздействие. Так, согласно британским источникам, в 60-е годы XIX столетия мусульмане уступали свою землю христианам, у которых были деньги, чтобы ее купить. И, кроме того, во время войны эти мусульмане находились на фронте, а не отсиживались дома.


В отличие от европейских монархов, османские султаны никогда не уезжали далеко от столицы империи, за исключением тех случаев, когда они возглавляли армию. В 1863 году, вскоре после того, как сын Ибрагим-паши Исмаил пришел к власти в качестве наследственного губернатора Египта, султан Абдул-Азиз посетил эту провинцию в тот период, когда она находилась в состоянии мира, с намерением убедить Исмаила умерить свои амбиции. Но это мало что изменило: уже через три года Исмаил добился издания указа, разрешавшего наследование должности, которую он занимал, по праву первородства, причем именно по его линии, тем самым заменив преобладавший до этого момента принцип наследования по старшинству. Кроме того, он добился и еще одной уступки, которая оставалась недостижимой для Мехмеда Али и Ибрагим-паши. Он получил право заключать договоры на свой страх и риск и брать ссуды. Его новый титул, хедив, свидетельствовал о его возвышенном положении, которое превосходило положение губернаторов других провинций империи. Хедив Исмаил оказался ревностным защитником начатого Мехмедом Али эксперимента по движению в направлении независимости и, подобно своему деду, продолжал упорное соперничество со своим монархом. Абдул-Азиз явно находился под влиянием своего визита в Египет, потому что, вернувшись домой, он украсил свой новый дворец в Бейлербеи, на берегу Босфора, рисунками в эклектическом стиле на мавританские, восточные и псевдомамлюкские мотивы. Нечто подобное он, должно быть, видел в Каире. Это было полной противоположностью беспредельному унынию дворца его брата в Долмабахче. Североафриканское влияние прослеживалось и в убранстве дворца Чыраган, строительство которого было завершено в 1871 году.

Если османские султаны хотя и редко, но все же покидали свою столицу помимо тех случаев, когда они возглавляли армию, то за границы своей империи они практически никогда не выезжали. Но в 1867 году Абдул-Азиз предпринял первый и последний заграничный визит османского султана. Тогда он провел шесть недель во Франции, приняв приглашение Наполеона III посетить Парижскую выставку, а затем прибыл в Лондон, где провел одиннадцать дней в качестве гостя королевы Виктории. Там он посетил военные объекты, парламент и такие учреждения, как Королевское азиатское обществом и Королевский колледж хирургов. Домой он поехал через Бельгию, Германию, Австрию и Венгрию. Хедив Исмаил также посетил Парижскую выставку, и ему был оказан столь же великолепный прием. Абдул-Азиз вполне понимал, что ему грозит опасность отойти на второй план. На самом деле Исмаил был лучше знаком с Европой, чем султан, поскольку в период между 1846 и 1848 годами он учился в Париже, а в 1855 году находился там с дипломатической миссией. Как и Абдул-Азиз, Исмаил очень хотел продемонстрировать, что в его владениях быстрыми темпами идет модернизация, и желал укрепить связи с Францией. Его усилия были вознаграждены, так как в следующем году Франция предоставила Египту крупный заем.

В 1859 году начались работы по строительству Суэцкого канала. Открытый в 1869 году, этот канал заставил Британию и Францию пересмотреть свои интересы и сосредоточить внимание не на Османской империи с центром в Стамбуле, а на тех возможностях, которые теперь открывались за пределами Ближнего Востока. Кроме того, канал облегчал туркам доступ к Йемену, где с середины столетия они вели непопулярную войну с целью вновь подчинить бывшую провинцию империи. Строительство канала значительно укрепило авторитет хедива Исмаила, а его открытие было отмечено чрезмерно пышной церемонией. На этот раз Европа посетила Восток и была совершенно поражена. Полностью оплаченные, трехнедельные празднования стали продолжением церемонии открытия. Пирами и развлечениями сопровождался приезд многих гостей, а также закладка нового города Исмаилия. Вереницу кораблей, двигавшихся по каналу на юг, возглавляла французская императорская яхта с императрицей Евгенией на борту. Хвастовство хедива Исмаила стало причиной открытого недовольства султана, и только с помощью роскошных даров Исмаилу удалось добиться подтверждения привилегий, которые были ему дарованы.

Период между серединой 50-х и серединой 60-х годов XIX века стал временем процветания. Тогда Египет извлек пользу из резкого взлета цен на хлопок, так как по причине гражданской войны в США американский хлопок исчез с мирового рынка, и хедив Исмаил вкладывал большие суммы в железные дороги, а также в строительство канала и другие общественные работы. Для хедива, как и для египетских крестьян, окончание хлопкового бума означало долги, и Египет стал повсюду брать кредиты (чему потворствовали его западные партнеры), что к 1875 году поставило страну на грань банкротства.

Исмаил не был единственным отпрыском по линии Мехмеда Али, который вызывал беспокойство у Абдул-Азиза и его советников. Впрочем, и Абдул-Азиз не был единственной причиной раздражения Исмаила. Младший брат хедива Мустафа Фазыл-паша был одним из высокопоставленных османских бюрократов, и то, что султан Абдул-Азиз фактически закрепил передаваемый по наследству титул губернатора Египта за прямыми отпрысками Исмаила, стало причиной крушения надежд Мустафы Фазыла на то, что он станет преемником своего брата. Династическая борьба между братьями завершилась в Стамбуле, где Мустафа Фазыл, занимавший в 1863–1864 годы пост министра финансов, отвратил от себя великого визиря и стал в правящих кругах персоной нон грата. В 1866 году он уехал из Стамбула в Париж, где играл ведущую роль среди оппозиционно настроенных эмигрантов, финансируя их деятельность и осуждая османское правительство в открытых письмах султану.

Подобно своему деду, Исмаил стремился расширить владения за счет лежавших к югу территорий. После ухода европейских работорговцев из региона Верхнего Нила, который отчасти был результатом антирабовладельческой кампании Исмаила, там образовался вакуум, который он надеялся заполнить. Вслед за шумной международной поддержкой его программы по модернизации Египта британские доверенные лица Исмаила в период с 1869по 1885 год предприняли усилия, направленные на то, чтобы передать этот район под управление Египта, но сопротивление местных жителей заставило его экспедиционные силы отступить. По настоянию Франции и Британии султан сместил Исмаила, и когда спустя два года после этого, в 1881 году, вспыхнуло махдистское восстание, египетской армии уже не существовало, и в конечном счете Египту пришлось отказаться от своих территорий во внутренних районах Африки (территорий, которые сегодня входят в состав Судана, Сомали, Эритреи и Эфиопии), где Исмаил собирался создать свою собственную империю.

Любопытным дополнением к хронике соперничества между хедивом Исмаилом и Абдул-Азизом является история о бронзовой конной статуе, отлитой для султана в 1872 году. Очевидно, были проекты и даже планы возведения в Стамбуле памятников (не изображающих людей) в честь Указа Еюльхане и Указа о реформах, но они так и не были осуществлены. Должно быть, в 1867 году во время визитов в Лондон и Париж Абдул-Азиз видел городскую скульптуру этих столиц, а также статуи, украшавшие различные павильоны Парижской выставки, которую Исмаил тоже посещал. Вернувшись, Исмаил заказал большую конную статую своего отца, Ибрагим-паши, которая до сих пор стоит на каирской площади Азбакийя. Изваяние Ибрагима грозно указывает пальцем на северо-запад. Статуя Ибрагима появилась в Каире в 1872 году, но уже в 1868 году известия об этом заказе и описание памятника были опубликованы в стамбульской прессе, а в 1869 году султан Абдул-Азиз поручил английскому скульптору Чарльзу Фуллеру, который тогда гостил в столице, изваять свой бюст. Но мать султана была, против и Фуллер продолжал работать тайком от всех, наблюдая за Азизом, когда тот появлялся на публике. Султан содействовал стараниям Фуллера, как бы случайно проходя мимо его мастерской, чтобы скульптор мог более точно вылепить его изваяние. Фуллер был настолько удовлетворен результатом своей работы, что решил сделать вместо скромного бюста бронзовую конную статую в половину подлинного размера, и произвел измерения любимой лошади султана. Его клиент также был удовлетворен и распорядился отлить статую в бронзе. Отливка была произведена в Мюнхене, но когда судно, перевозившее статую подошло к Босфору, мать султана выбросила за борт этот столь раздражавший ее предмет. Впрочем, статую удалось спасти, и она была установлена во дворце Бейлербеи, в садах которого до сих пор находятся быки, олени и прочие твари, изваяния которых были в то время заказаны. Но и в этом хедив превзошел султана: мало того, что на всеобщее обозрение была выставлена статуя Ибрагима в натуральную величину, но как раз в тот период, когда Фуллер работал в Стамбуле, Исмаил заказал и вторую массивную конную статую, на этот раз Мехмеда Али, которая в 1873 году была торжественно открыта в Александрии.

Помимо своего соперничества с хедивом Исмаилом в области возведения конных статуй, султан Абдул-Азиз показал, что он ничем не отличается от европейских коронованных особ: еще до того, как султан Абдул-Хамид устроил в самом центре Османской империи, в Сегюте, место поклонения Осману I и его воинам, Абдул-Азиз уже «создал» соответствующую времени династическую традицию. Все монархи получают удовольствие от раздачи и получения наград и украшений, и в этой области турки заимствовали западные обычаи, как случившийся в начале XIX столетия отход от традиционной одежды сделал ту ее часть, которая прикрывала грудь достаточно плоской для того, чтобы прикреплять к ней награды. Абдул-Меджид ввел свой собственный орден, «месиди», тогда как Абдул-Азиз назвал свой орден «османи». Его намерения были вполне очевидны: на обратной стороне награды были изображены барабаны и перекрещенные знамена, а также выбита дата: 699 год по исламскому календарю (1299–1300 гг. н. э.) с явным указанием на то, что это дата основания Османской империи. В апреле 1862 года султан совершил поездку в Бурсу, чтобы возложить особый, богато украшенный драгоценными камнями экземпляр ордена Османи первого класса на саркофаг своего знаменитого предка, основателя династии, давшего ей свое имя. Этот жест сиволизировал его желание продемонстрировать другим монархам то, что османская династия, как и их собственные династии, имеет долгую историю, начало которой не затерялось во мгле веков, а отслеживается с момента ее зарождения.


С появлением в 1865 году тайного общества, получившего название «Патриотический союз» (небольшой и бесформенной, но влиятельной группы инакомыслящих, членов которой позднее стали называть «младотурками»), османское государство получило нечто новое, ставшее первым проявлением политики идей, которая постепенно трансформировалась в общественную деятельность. В отличие от оппозиционеров прежних лет (таких, как анатолийские паши, которые выражали свое недовольство в семнадцатом столетии, или янычары, которые всегда были недовольны, или такие отличавшиеся своей грубостью представители народных масс, как Патрона Халил или Кабакчи Мустафа), эти люди были интеллектуалами и некоторые из них служили в бюро переводов. Таких весьма различных людей как поэт и журналист Намык Кемаль, брат хедива Исмаила, Мустафа Фазыл-паша, журналисты Шинасибей и Али Суави, а также поэт Зия-бей (позднее паша), которые были лишь немногими из ведущих деятелей этой организации, объединяло желание определить патриотизм как дополнение к национальной принадлежности. Появление такой взаимосвязи они видели в Европе. Высказывая различные точки зрения по основным вопросам своей программы и обладая весьма противоречивыми политическими взглядами, младотурки были едины во мнении, что ислам является той основополагающей структурой, внутри которой должны проводиться реформы. Направлявшие свои усилия на то, чтобы сгладить те отличия, которые издавна разделяли общество, политики-реформаторы образца 1856 года также видели необходимость создания новой основы, обеспечивающей лояльность империи. Так, например, Али-паша понимал, что если империя не сможет удовлетворить потребности своего населения (в особенности немусульманского), то оно обязательно начнет искать альтернативу. Предложенная им и его коллегами новая основа для патриотизма могла снять напряженность в отношениях между мусульманскими и немусульманскими подданными султана. Являясь европейской по духу, она вполне совпадала с теми идеями, которые вынашивали младотурки. Эта основа получила название «османизм», что также было попыткой заменить этническую и религиозную лояльность преданностью государству, главным принципом которого было равенство его граждан. Но подобный акцент весьма отличал ее от того, как это себе представляли младотурки, с точки зрения которых эти политики выбросили значительную часть исламской компоненты османского государства и слишком активно пытались угодить великим державам, делая уступки османским христианам.

Младотурки придерживались мнения, что «османизм» не может гарантировать целостности империи и что предлагаемый Али-пашой просвещенный деспотизм и хорошее государственное управление недостаточны для того, чтобы приостановить сепаратистские тенденции среди христианского населения. В качестве самой подходящей формы государственного управления они предлагали конституционный либерализм с прямым участием граждан, но вместо того, чтобы просто принять этот продукт европейского Просвещения, они пытались внедрить его, не выходя за рамки ислама, настойчиво подчеркивая то, что он по-прежнему играет важную роль основы османской политической культуры. Недавно появившаяся пресса стала форумом, на котором младотурки высказывали свои идеи и выражали свое критическое отношение, как к правительству, так и к европейским державам. Ценой их дерзости стало введение цензуры и ссылки. После того как в 1869 году умер Фуад-паша, а в 1871 году – Али-паша, изгнанники смогли вернуться в Стамбул.

Благодаря тому значению, которое младотурки придавали исламской идеологии, высшее духовенство, влияние которого несколько уменьшилось, возвращалось на свое выдающееся место. В начале столетия высокопоставленные священнослужители были сторонниками реформ Селима III, а в 1826 году позволили Махмуду II опереться на них во время кампании по подавлению янычар и в процессе формировании его новой армии. Однако в том же году религиозные фонды, которые предоставляли средства на содержание высшего духовенства, были объединены под эгидой нового министерства, затем, в последний период правления Махмуда, произошла дальнейшая бюрократизация, в том числе и учреждение в 1837 году отдельного ведомства шейхульислама, что ограничило сферу деятельности этого чиновника вопросами, имеющими религиозную составляющую. Кроме того, действие введенных в ходе столетия кодексов (например, уголовного кодекса 1840 года и торгового кодекса 1850 года и в особенности гражданского кодекса, подготовка к введению которого началась в 1868 году) должно было ограничить случаи применения исламского закона к семейным делам, делам о наследовании и о браке. Что касается образования, которое также являлось традиционной сферой монополии высшего духовенства, то альтернативой богословским школам сначала стали учрежденные в XVIII столетии профессиональные школы технической направленности, предназначенные для обеспечения армии и флота подготовленным личным составом. В ходе XIX столетия увеличивалось количество таких школ и расширялся диапазон их специализаций. Будущих чиновников выпускала основанная в 1859 году школа государственных служб, в которой проходили совместное обучение мусульмане и немусульмане, а также лицей Галатасарай (в котором также было совместное обучение) основанный в 1868 году на месте школы, в которой начиная с XVI века готовили пажей для дворца.

Но в этих учреждениях образование получали немногие: первоначально массовое образование не входило в намерения творцов реформ танзимат. Лишь незначительное число простолюдинов воспользовалось возможностью получить образование в тех немногих школах, которые были открыты после 1839 года для того, чтобы заполнить годы между окончанием начальной школы и поступлением в профессиональные школы, но только в 1869 году была принята программа общего образования, целью которой было «превращение [подданных] в граждан». Принятые в 1869 году положения в полной мере удалось применить только после того, как в 1876 году на престол вступил Абдул-Хамид II, введя систему начального, среднего и последующего образования, и казалось, что она еще больше ограничит функции духовенства. Тем не менее нехватка квалифицированных специалистов, способных осуществить реформы танзимат, и тот факт, что лишь немногие реформы непосредственно касались высшего духовенства, означали, что священнослужители продолжали удерживать узаконенные посты на всех уровнях и были способны сохранить свое положение наставников в традиционной системе образования. Но для них нашлось место и в параллельной, модернизированной системе обучения, где они преподавали такие дисциплины, как религия, право, а также арабский и турецкий языки. До тех пор пока священнослужители сохраняли свое присутствие в системе государственного управления и реформы не выходили за рамки ислама, духовенство было готово принять участие в процессе модернизации. К тому же в XIX столетии противников реформ оказалось намного меньше, чем их было в прежние столетия, когда гораздо менее значительные новшества вызывали сомнения.

Работа над новым гражданским кодексом продолжались в течение нескольких лет. Его создатель, интеллектуал, государственный деятель и историк Ахмед Кевдет-паша был священнослужителем высокого ранга и в то же самое время являлся творцом реформ танзимат. Он был готов подняться на вершину духовной карьеры и стать шейхульисламом, но соперники не позволили ему занять этот пост. В 1866 году, когда Ахмеду Кевдет-паше было уже за сорок, ему пришлось перейти на бюрократическую службу, где большой опыт в области исламского права и культуры стал той прочной основой, которая позволила ему внести свой вклад в дело переустройства системы государственного управления. В его понимании реформа являлась процессом, который позволяет перенести на исламскую почву западные научно-технические концепции. Это была цель, вдохновлявшая реформаторов в прошлом (отличие XIX века состояло в том, что теперь необходимость целенаправленных изменений признавали многие представители правящих кругов). В своей во многом консервативной программе Ахмед Кевдет давал рекомендации тем, кто видел опасность в необдуманном копировании западных образцов. Но оставалась проблема: насколько широкой должна быть вестернизация, и какой она должна быть?

Ахмед Кевдет-паша являлся учеником Решида-паши, и в его работе были использованы те знания о западных представлениях и обычаях, которые он получил благодаря общению с Решид-пашой. Обсуждался вопрос о принятии французского гражданского кодекса, но в дискуссии одержали победу те критики, которые считали его слишком чуждым: в основе нового гражданского кодекса должны были лежать понятные всем принципы исламского права. Новый гражданский кодекс существенно отличался от ранее применяемого исламского права тем, что он был принят в качестве государственного права и, таким образом, был применим ко всем подданным, и мусульманам, и немусульманам. На самом деле немусульманам приходилось бывать в исламских судах: у них всегда были свои собственные суды, но часто они отдавали предпочтение исламским судам. Это бывало в тех случаях, когда они предвидели, что там будет вынесено более благоприятное судебное решение. Так, в делах о наследовании, исламское право предусматривало передачу каждому наследнику четко установленной доли имущества, не позволяя делить его по прихоти скончавшегося. Составители гражданского кодекса взяли свод мусульманских законов и оформили его в виде 1851 статьи представленной в упорядоченном и доступном формате. Новый кодекс изменил применение исламского права, систематизировав положения законов, с тем, чтобы исключить судебные решения, в основе которых лежали толкования и комментарии конкретных лиц. Составители кодекса охарактеризовали исламское право как «безбрежный океан», что весьма красноречиво свидетельствовало о масштабе их работы, так как свод мусульманских законов, который так долго служил туркам, к тому времени уже стал чем-то аморфным и непостижимым и совершенно не соответствующим духу модернизации, царившему в правительственных кругах. Однако не все сочли убедительной кропотливую работу Ахмеда Кевдет-паши: в 1870 году консервативно настроенному шейхульисламу Хасану Фехми-эфенди удалось, хотя и на короткое время, перевести работу над этим проектом в сферу ответственности своего ведомства и добиться смещения Ахмеда Кевдет-паши. В то время его упорное противодействие принятию любых западных культурных ценностей отразилось на взглядах других представителей духовенства.

До тех пор пока реформы танзимат не внедрились в правительственные учреждения, а их результаты не стали очевидными, ислам оставался неотъемлемой, органической стороной как общественной, так и частной жизни. Вызванное реформами медленное введение ограничений на административную роль высшего духовенства поставило под сомнение сам смысл существования духовенства. В силу этого приобрела особое значение их религиозная роль. По словам одного современного автора, ислам «перестал быть чем-то реальным и не вызывающим сомнений. Секуляризационные реформы заставили ислам стать более “исламским”… Это означало, что теперь культурный аспект считался таким же важным и таким же исламским, как и обрядовая сторона ислама». Когда старый миропорядок прекратил свое существование и люди стали понимать, что же было ими утрачено за десятилетия реформ, им показалось, что они попали в чужую страну, где их прежние культурные ценности уже не находят применения. Не последним фактором, повлиявшим на это чувство дезориентации, была та скорость, с которой преображалось окружавшая их среда, ведь в их жизнь со всех сторон вторгалась промышленная революция. Младотурки всегда придавали особое значение и пытались сохранить исламское «ядро» в самом сердце османской культуры.

Имперская столица, куда изгнанные из нее младотурки вернулись после кончины Али-паши, не стала прибежищем свободомыслия, которое они надеялись увидеть. Али и Фуад держали султана в изоляции и властвовали от его имени: в 1863 году, вскоре после его восхождения на трон, они и группа окружавших их визирей подали в отставку, когда Абдул-Азиз не позволил им ввести меры финансового воздействия, которые они считали необходимыми для того, чтобы сбалансировать бюджет. Началась борьба самолюбий, которая очень скоро привела к замене великого визиря, после чего сначала Фуад, а потом и Али были восстановлены в своих должностях. Но по причине своей монополии на власть они не оставили ни одного явного преемника на самые высокие государственные посты, и когда эти двое скончались, Абдул-Азиз вернул себе роль арбитра в государственных делах Его поддерживал новый великий визирь, Махмуд Недим-паша, который был давним сторонником абсолютной власти султанов. И Махмуд Недим, и младотурки настаивали на том, чтобы османское государство сохраняло исламский характер, но на этом сходство их взглядов заканчивалось.

К 1871 году, несмотря на все усилия Фуада и Али, финансы Османской империи находились в плачевном состоянии. Банки стали появляться в империи начиная с 40-х годов XIX века, когда после подписания в конце 30-х годов коммерческих соглашений объем торговли с Европой возрос. А во время Крымской войны османское правительство впервые прибегло к финансовым заимствованиям за границей. Проведение реформ и реструктуризация экономики требовали расходов, а обслуживание кредитов оказалось весьма затратным делом, поэтому долг неуклонно увеличивался. Правление султана Абдул-Азиза в особенности примечательно тем, что он уделял большое внимание османскому флоту. Он собирался сделать его равным флотам Франции и Британии, и к моменту окончания его царствования в 1876 году турецкий флот насчитывал 20 крупных боевых кораблей, 4 линейных корабля, 5 фрегатов, 7 корветов и 43 грузовых судна. Первые короткие железнодорожные ветки (в районе Измира и между Чернаводэ на Дунае и Констанцей на берегу Черного моря) были проложены в годы правления Абдул-Меджида. Абдул-Азиз расширил железнодорожную сеть, предоставив одной австрийской компании концессию на строительство железнодорожной линии Стамбул – Париж, причем отрезок Стамбул – София был открыт уже в 1873 году. В том же году открылась и железнодорожная линия, соединившая Стамбул с Измитом. Улучшению внутренних коммуникаций способствовало усовершенствование существующих и строительство новых дорог в Румелии, Анатолии и Сирии, а также торговое судоходство, доставлявшее товары в порты, расположенные вдоль протяженной береговой линии империи и по течению таких крупных рек, как Тигр и Евфрат. Система телеграфной связи, которую впервые использовали во время Крымской войны, впоследствии настолько расширилась, что проникла даже в самые отдаленные районы провинций. При наличии стремительно расширявшейся сети коммуникаций привлекавшие европейских купцов сельскохозяйственные культуры и полезные ископаемые можно было без труда перевезти к местам погрузки на транспорт, а затем доставить в страны промышленного Запада, капиталистические экономики которых так в них нуждались.

Последствия реформ танзимат и небывалая открытость османского государства воздействию со стороны внешнего мира, а также преобразования, которые этому способствовали, подрывали чувство национального своеобразия, поскольку все это ставило под сомнение то, что раньше было непреложным фактом. Мрачные предчувствия тревожили все мусульманское общество, и таких интеллектуалов, какими были младотурки, и представителей высшего духовенства, и крестьян, долю которых никак не улучшило то, что они считали неоправданными уступками в пользу крестьян-немусульман. Питательной средой для этих предчувствий стал углублявшийся финансовый кризис, который обострился по причине случившегося в 1873 году обвала международной фондовой биржи. После этого османское правительство уже не могло получить новые внешние кредиты. Наводнения и засуха привели к голоду во всей Малой Азии. Последовавшая за этим гибель людей лишила казначейство налоговых поступлений. В 1875 году правительство заявило, что оно не может производить выплаты по своим долгам и объявило мораторий.


Франко-прусская война 1870–1871 годов закончилась поражением Франции, и теперь одна Британия поддерживала идею сохранения Османской империи и в особенности нейтральный статус Проливов. Россия воспользовалась появившимся шансом и, ссылаясь на нарушения Парижского договора 1856 года, добилась отмены тех статей договора, которые запрещали ее военным кораблям входить в Черное море. Теперь большое влияние приобретали консервативные державы: в 1872 году императоры Австро-Венгрии и России отправились в Берлин, чтобы оказать честь первому императору Германии. В тот период три абсолютные монархии на неофициальном уровне достигли взаимопонимания, что в других государствах Европы истолковали как жест, направленный против поднимавшейся волны либерализма. Но на Балканах столкнулись интересы двух из этих трех держав: если Россия мечтала о том, что все славяне, в том числе и те, которые находились в Австро-Венгрии, окажутся под ее влиянием, то сама Австро-Венгрия опасалась националистических волнений среди тех же самых славян. Начиная с Крымской войны, Австрия сталкивалась со следующей дилеммой: либо присоединиться к Франции и Британии, либерализм которых предполагал самоопределение меньшинств, либо к России, которая своими размерами грозила отбросить Австрию на второй план, а православием способствовала разжиганию славянских волнений. Наводнение, засуха и голод, от которых в начале 70-х годов пострадала сельскохозяйственная Анатолия, оказали воздействие не только на нее, но и на большие и малые города балканских провинций. Чтобы компенсировать потери от резкого снижения налоговых поступлений из находившихся к востоку от Стамбула пострадавших районов, сельскохозяйственная экономика которых пришла в полный упадок, были увеличены налоги в балканских провинциях. В июле 1875 года в пограничной провинции Герцеговина вспыхнуло вызванное увеличением налогов восстание, которое вскоре охватило и соседнюю Боснию, что немедленно вызвало беспокойство Австро-Венгрии. Россия и Австро-Венгрия вмешались в конфликт на дипломатическом уровне, предложив провести в этих двух провинциях ряд административных реформ. Султан Абдул-Азиз был вынужден признать, что без реформ волнения не остановить, но этим он только лишний раз продемонстрировал своим подданным, что султан Османской империи не в состоянии противостоять внешнему давлению.

При таком стечении обстоятельств глубокие культурные сдвиги и унижение, которые испытывало большинство османских мусульман, нашли свое выражение в резкой критике правительства за то, что оно угождает иностранным державам. В марте 1876 года в Стамбуле появился нелегально изданный памфлет под названием «Обращение к мусульманским патриотам» с требованием сформировать консультативное собрание представителей. Весьма вероятно, что к этому памфлету приложил руку Мидхат-паша, ставший одним из главных сторонников конституционных реформ.

Среди студентов-теологов, которые и были теми самыми «мусульманскими патриотами», по-видимому, нашли отклик выдвинутые младотурками требования принять конституцию, так как в самом начале мая тысячи студентов заполнили улицы Стамбула, как это до них делали недовольные янычары и ремесленники. В главных мечетях города они устраивали митинги, на которых звучали горячие речи с критикой правительства и шумные требования сместить пророссийского великого визиря Махмуда Недим-пашу и шейхульислама Хасана Фехми-эфенди. Во дворце согласились (хотя и после некоторых колебаний) удовлетворить их требования, но это не успокоило волнения, и теперь стали клеветать на самого султана. В попытке пресечь распространение сведений и слухов, которые накаляли ситуацию, он распорядился ввести цензуру прессы и временно приостановить работу телеграфной связи, что не помогло: в конце месяца, на протяжении которого напряженная ситуация в Стамбуле грозила в любой момент закончиться вспышкой насилия, султан Абдул-Азиз был низложен.

Несколько влиятельных правительственных чиновников стали участниками заговора с целью смещения Абдул-Азиза. Среди самых активных были консервативно настроенный военный министр Хусейн Авни-паша, председатель военного совета Редиф-паша и начальник военной академии Сулейман Хусню-паша. Разочарования и мрачные опасения, которые испытывали в самом центре власти, были очевидны, и в разговоре с Сулейманом Хусню, в ходе которого рассматривалась возможность смещения султана Абдул-Азиза, Хусейн Авни назвал одну область, положение дел в которой вызывало у него беспокойство:

Набирают силу слухи о том, что Махмуд Недим-паша снова станет великим визирем. Нет никаких сомнений в том, что страна подвергнется притеснениям со стороны России и ее военному вторжению. Султан Абдул Азиз русофил. Бросаются в глаза признаки надвигающейся катастрофы и опасного состояния государственных дел.

В последующем отчете об этих событиях и о своем в них участии, а именно из него и взята данная выдержка, Сулейман Хусню-паша сообщал о том, что Хайрулла-эфенди, который был преемником Хасана Фехми-эфенди на посту шейхульислама, видел сон, истолкованный им как данное свыше позволение низложить султана, что указывает на его заинтересованность в том, чтобы впоследствии заговорщиков не обвинили в противозаконности их действий. Этот сон предоставил Хайрулле-эфенди возможность издать фетву на смещение Абдул-Азиза, а это позволило Сулейману Хусню заявить о том, что «наша цель будет настолько законной и легко выполнимой, что не вызовет никакой критики».

Государственный переворот был тщательно спланирован. Абдул-Азиз находился в расположенном на берегу дворце Долмабахче, там же был и ближайший претендент на трон, старший сын Абдул-Меджида, Мурад. Проблемой, которая стояла перед заговорщиками было то, как вывести принца Мурада из его покоев, сделав это так, чтобы его можно было провозгласить султаном, не вызвав подозрений. Ночью 30 мая Сулейман Хусню-паша в сопровождении военных вошел во дворец и обнаружил, что принц Мурад (которого ознакомили с планом низложения) уже их ожидает. Они скрытно посадили его в экипаж и доставили к шлюпке, на которой он переправился в Сиркеси, где его посадили в другой экипаж и привезли в военное министерство, находившееся в городском квартале Баязид (ныне в этом здании размещается ректорат Стамбульского университета). Там ему принесли клятву верности великий визирь Мехмет Руштю-паша, Хусейн Авни-паша, Хайрулла-эфенди, Мидхат-паша и несколько других государственных деятелей, среди которых был шариф Мекки, Абд аль-Мутталиб. Теперь нужно было вывезти Абдул-Азиза из дворца Долмабахче до того, как туда вернется султан Мурад. Под покровом темноты войска окружили дворец со стороны берега, а военные корабли блокировали Босфор. В полном соответствии с тщательно разработанными планами заговорщиков, орудия этих кораблей открыли огонь, чтобы разбудить Абдул-Азиза, а затем ему сообщили о том, что он низложен. Его самого и членов его семейства, в том числе двух его старших сыновей, его мать и его камергера, Фахри-бея, посадили на шлюпки, которые под проливным дождем вышли в море и высадили их на берегу южнее дворца Топкапы, откуда убогого вида коляска и вьючное животное доставили всю группу во дворец, где для них отвели новые покои. Тем временем султан Мурад V водным путем вернулся во дворец Долмабахче.

На самом деле заговорщикам повезло, что их деятельность осталась нераскрытой. Как раз перед отъездом из дворца Мурад послал своему брату Абдул-Хамиду записку следующего содержания: «Они меня увозят, не знаю на чём и зачем. Я вверяю своих детей и свою семью, во-первых, заботам Всевышнего, а во-вторых, твоим заботам». Напуганный посланием Абдул-Хамид опасался, что подобная участь грозит и ему самому. Поэтому он потребовал, чтобы ему принесли оружие для того, чтобы он мог себя защитить. Эта хитрость удалась, но отъезд Мурада из дворца Долмабахче вместе с Сулейманом Хусню и его людьми был замечен слугами султана Абдул-Азиза, которые наблюдали за ними из окон дворца, но они предположили, что принца забирают потому, что он совершил преступление, за которое, как они надеялись, его отправят в изгнание или казнят.

С приходом нового султана появились надежды на то, что вот-вот начнется новая эпоха. Согласно воспоминаниям Сулеймана Хусню-паши, в тот самый день, когда Мурад вступил на престол, Мидхат-паша (который тогда был министром без портфеля) представил своим коллегам проект подготовленной им тронной речи, в которой Мурад V должен был объявить о конституционном правлении и гарантировать ответственность министров. Великий визирь и Хусейн Авни-паша были против столь радикальных изменений государственного курса, поэтому в окончательной версии тронной речи от этого весьма щекотливого пункта остались одни туманные намеки, а горячие перепалки между ведущими политиками, которые впоследствии встречались, чтобы обсудить будущее страны, не сделали ее перспективы более ясными, чем они представлялись до низложения Абдул-Азиза.

Но впереди были еще более драматические события. Абдул-Азизу не нравился дворец Топкапы, и через четыре дня после своего прибытия его вместе с ближайшими домочадцами перевезли во дворец Ферийе, находившийся на берегу Босфора, к северу от дворца Чыраган. То, что Абдул-Азиз отклонил предложение султана Мурада переехать в Бейлербеи, вполне устраивало Хусейна Авни-пашу, считавшего, что этот дворец будет слишком сложно охранять. В своих мемуарах Ахмед Кевдет-паша не без иронии заметил, что апартаменты, в которых поселился Абдул-Азиз, были им же построены для Мурада и по своей прочности не уступали крепости. Оказалось, что низложенный султан сам для себя приготовил тюрьму. Но еще большую иронию судьбы он усмотрел в том факте, что, потратив массу денег на свое увлечение строительством современного флота, Абдул-Азиз оказался блокирован с моря. Даже жизнь на берегу Босфора стала для него невыносимой. В своих глубоко личных воспоминаниях об унижениях своего владыки Фахри-бей описал как те, кто охранял бывшего султана, насмехался над ним, отказывая ему и его домочадцам даже в таких насущных потребностях, как чистая питьевая вода. Всего через несколько дней Абдул-Азиза нашли мертвым. Осмотрев труп, девятнадцать известных врачей пришли к единодушному заключению, что это было самоубийство.

15 июня, когда в доме у Мидхат-паши проходило совещание министров, туда ворвался офицер, который застрелил Хусейна Авни-пашу и министра иностранных дел Мехмеда Решид-пашу. Недавно умершая сестра этого армейского офицера была одной из младших жен Абдул-Азиза. Черкес Хасан, а именно так звали офицера, был адъютантом старшего сына Абдул-Азиза, принца Юсуфа Иззеддина, а восхождение Мурада на трон разрушило все его надежды на то, что Юсуф когда-нибудь станет султаном. Это дерзкое убийство так сильно взволновало османских политиков, что они и члены их семей стали носить с собой револьверы или кинжалы. Черкес Хасан был вздернут на дереве на площади Баязид.

Когда Хусейн Авни-паша сошел с политической сцены, господствующее положение заняли те, кто был за введение либеральной конституции. На их стороне оказался и Мидхат-паша. Хотя образ его мыслей весьма отличался от их мышления и отношения между ними порой становились непростыми, Мидхат-паша, как и младотурки, был убежден в том, что важнейшим элементом реформ является конституционное собрание. Кроме того, он утверждал, что смещение Абдул-Азиза является предвестием конституционных реформ и что оно было осуществлено в полном соответствии с волей народа. Но складывалось впечатление, что новый султан недееспособен: обстоятельства его внезапного восхождения на трон при помощи вооруженной охраны, за которым последовало потрясение, вызванное несвоевременной гибелью Абдул-Азиза и двух его министров, по всей видимости, стали теми причинами, которые ослабили его умственные способности. Политики начинали понимать, что он совсем не подходит на роль правителя империи, которая вступила в период кризиса.

Султан Мурад V занимал трон всего три месяца, а потом заключение врачей, признавших его непригодным к правлению, а также фетва, узаконившая смещение султана, который был душевнобольным, подготовили почву для его низложения. Вот как об этом высказался один рифмоплет того времени: «В [году] 93 [по исламскому календарю] он был падишахом 93 дня; [потом] султан Мурад Разочарованный отправился на покой». До того как его схватили во время политической сумятицы, вызванной борьбой за трон, его психическое здоровье не вызывало сомнений. Он вел такой же свободный образ жизни, как и любой европейский престолонаследник. В 60-е годы он вместе с Абдул-Азизом совершал поездки в Египет и Европу, принимал участие в жизни светских салонов Стамбула, где встречался с интеллектуалами, светскими красавицами и наносил визиты иностранцам. Он любил музыку и был талантливым композитором, а также умелым плотником и мебельщиком. В начале 70-х годов, когда после смерти Али-паши младотурки вернулись из Парижа, Мурад с интересом прислушивался к суждениям одного из их ведущих мыслителей, Намыка Кемаля[54]. 31 августа 1876 года брат Мурада стал султаном Абдул-Хамидом II. Мурад был взят под домашний арест во дворце Чыраган.


Именно в эти месяцы, и частично вследствие вышеизложенных событий, туркам стала угрожать опасность лишиться поддержки единственного союзника, на которого они рассчитывали с самого начала столетия. Британия, так долго считавшаяся истинным другом империи, была убеждена в том, что подписанные после окончания Крымской войны соглашения являются лучшей гарантией сдерживания русского экспансионизма. Но банкротство османского государства, национально-освободительные восстания и быстрая смена двух султанов могли лишь укрепить позиции критиков прежней политики Британии, которые считали, что настало время изменить политический курс. Разумеется, отношения Британии с Османской империей никогда не были совершенно непредубежденными, но установленный баланс нарушило то негодование, с которым британское общественное мнение встретило известия о жестоком подавлении волнений болгарского населения. Вспыхнувшие в апреле 1876 года в районе расположенного между Эдирне и Софией Пловдива, эти волнения были подавлены нерегулярными силами, состоявшими из черкесов, которые после захвата мусульманских государств Кавказа Россией, в 1864 году были депортированы из своих земель и переселены турками в район Пловдива. На самом деле резня христиан в районе Пловдива достигла небывалого масштаба, но численность погибших во время «болгарских злодеяний», а именно так называла эту резню тогдашняя британская пресса, была преувеличена, чему всячески способствовал русский посол в Стамбуле, граф Николай Игнатьев. К этим шумных протестам присоединил свой голос и Гладстон, который не удосужился изучить исторические обстоятельства, ставшие причиной появления черкесов на Балканах. Вот о чем напоминает нам один современный историк:

Должно быть, у черкесов возникло недоверие, а может быть, и ненависть к христианам после того, что им довелось испытать во время кавказских войн и своего вынужденного изгнания. Кроме того, сражавшиеся в Сербии и Боснии болгары подвергали черкесов пыткам и прочим жестокостям. Поэтому они сразу же стали их врагами. Похоже, черкесы не видели больших различий между русскими, которых они давно знали и ненавидели, и болгарами.

Уже не в первый раз взволнованные британцы и другие европейцы пренебрегли тем неудобным фактом, что от рук повстанцев погибло много мусульман.

В России эти массовые убийства вызвали сильное негодование. До того времени, при всем своем воинственном популизме в отношении османских православных христиан и османских славян, Россия не решалась открыто поддерживать националистические движения, поскольку они могли подтолкнуть ее многочисленное нерусское население на поиски способов обретения независимости. Но когда в июле 1876 года сербские и черногорские войска пересекли границу и вторглись в Болгарию с запада, а потом были разбиты османскими вооруженными силами, Россия провела мобилизацию. Теперь Британия уже не видела пользы в том, чтобы, как прежде, поддерживать Османскую империю, и чтобы уладить этот вопрос, попыталась организовать конференцию держав. Выдвинутые на этой конференции предложения имели целью ограничить владычество Османской империи в Европе, оставив под ее управлением Албанию, северное побережье Эгейского моря и восточную Фракию. Османское правительство отклонило эти предложения и заключило мир с Сербией. В то же самое время европейские державы сократили свои требования до нечетко сформулированной надежды на то, что в Болгарии и Боснии-Герцеговине будут проведены реформы. Россия отказалась давать обратный ход проведенной мобилизации, и после того, как 24 апреля 1877 года она объявила войну, регион был втянут в конфликт, на протяжении которого русские войска продвигались по османской территории в направлении Эдирне, встретив серьезное сопротивление только в районе находившейся на севере Болгарии крепости Плевна. Тем временем на востоке русские войска наступали в направлении Эрзурума. Война закончилась 31 января 1878 года перемирием, которое было заключено в Эдирне. С момента окончания Крымской войны турки почти двадцать лет пользовались благами мира. Возобновление борьбы с Россией, несомненно, обошлось им слишком дорого.

Ни Австрия, ни Британия не могли признать победу России. Через несколько дней после заключения русско-турецкого перемирия британская эскадра встала на якорь возле островов Принцев, находившихся в непосредственной близости от Стамбула, что заставило русскую армию на Балканах двигаться в направлении морского курорта Йешилкёй (Сан-Стефано), находившегося неподалеку от того места, где ныне расположен главный аэропорт Стамбула. Русская армия получила приказ занять столицу, если британские корабли войдут в Босфор. Возникла угроза войны между Британией и Россией, но этого удалось избежать. Условия, которые Россия навязала туркам по Сан-Стефанскому мирному договору, оказались крайне тяжелыми: простиравшаяся от Черного до Эгейского моря Болгария, а также Босния и Герцеговина должны были стать автономными. Румыния (государство, основанное в 1861 году, в состав которого вошли ранее зависимые от Османской империи Валахия и Молдавия), Сербия и Черногория получали османские территории и становились независимыми. На востоке русские занимали Карс, Ардаган, Батум и Догубаязет. Односторонняя позиция русских вызывала особую тревогу у Греции, поскольку в новую Болгарию, которую пыталась создать Россия, должны были войти Македония и другие области, считавшиеся скорее «греческими», чем славянскими. К тому же это вызвало раздражение Британии и Австрии. Впрочем, на руку несогласным сыграло то, что возникла необходимость в дальнейших дипломатических обсуждениях, так как намеченное Россией далеко идущее территориальное переустройство Балкан являлось настолько радикальной трансформацией положений Парижского договора, что потребовалось провести консультации со сторонами, подписавшими этот договор. Условия, которые Россия продиктовала туркам в Сан-Стефано, были до некоторой степени смягчены на конгрессе, состоявшемся в Берлине в период между 13 июня и 13 июля 1878 года. На нем присутствовали представители Британии, Австро-Венгрии, России, Османской империи, Германии, Италии и Франции. Следствием этого конгресса стал Берлинский договор, который в сущности ознаменовал окончание векового османского владычества на Балканах.

По условиям Берлинского договора Болгария была разделена на три части: в зону российского влияния вошла недавно ставшая автономной северная часть, а под управлением Османской империи оставалась созданная в центре полуавтономная провинция Восточная Румелия и южная часть. Кроме того, Россия получала южную Бессарабию, а также Батум, Карс и Ардаган. Благодаря усовершенствованию вооружений и системы управления войсками, а также вследствие введенного еще в Крымскую войну расширения категорий лиц, подлежащих призыву на воинскую службу Россия сумела победить османскую армию, но оказалась недостаточно сильной, чтобы противостоять давлению Британии и Австрии. Согласившись с ними в Берлине, Россия, по мнению современных историков, уступила. Тем не менее Россия сумела навязать туркам обязательства по выплате контрибуции на сумму 802,5 млн французских франков вместо захваченных ею территорий, с которых потом она ушла, выполнив условия договора. Россия не делала никаких капиталовложений в Османскую империю, а значит не могла надеяться на то, что турки рассчитаются с ней по долгам, и поэтому она рассматривала контрибуцию как возможность получить свою часть тех дивидендов, которые другие державы извлекли за счет ее давнего врага. Заявляя о том, что Россия требует первоочередного погашения из всех доступных средств, российские послы могли оказывать противодействие перспективным для империи инвестиционным проектам других держав и самого османского правительства.

Австро-Венгрия не являлась участницей войны 1877–1878 годов, но стабильность на Балканах требовала, чтобы и она получила выигрыш, необходимый для того, чтобы сбалансировать завоевания России, и поэтому ей передали Боснию и Герцеговину. В Берлине формально признали независимость Сербии, Румынии и Черногории, но эти государства не устроило то, как определили их границы, что наверное было неизбежно. Перед Берлинским конгрессом султан передал Кипр под контроль Британии в обмен на ежегодные выплаты и нечетко сформулированное обещание оказать военную помощь, если в будущем Россия вторгнется в восточную Малую Азию. Это было сделано из опасения, что в противном случае британцы не поддержат турок в Берлине. Таким образом, Британия приобрела на Ближнем Востоке «передовую базу», с которой могла противостоять любой потенциальной угрозе, которой Россия могла подвергнуть восточные рубежи Османской империи. Что касается России, то ей пришлось умерить свои территориальные амбиции на Балканах, и она переориентировала свою стратегию, сосредоточив внимание на Центральной Азии. Теперь судьба Османской империи стала еще прочнее, чем прежде, связана с безопасностью британских коммуникаций с Индией.

Война 1877–1878 годов и Берлинский договор, который положил ей конец, ускорили достижение наивысшей точки того процесса, который начинался с поражений, нанесенных туркам Габсбургами в последние годы XVIII столетия: империя потеряла более трети своих территорий и лишилась значительной части своего немусульманского населения. Еще оставшиеся крупные общины немусульман, греческая и армянская, не были сконцентрированы в отдельных районах, как сербы, болгары и прочие, и явно не представляли угрозы дальнейшего сепаратизма. Обязательство провести реформы в армянских провинциях восточной и северо-восточной Малой Азии обсуждалось с британцами на переговорах по заключению Кипрской конвенции и было включено в Берлинский договор благодаря действию армянского лобби на европейских политиков. Это не предвещало ничего хорошего в будущем, хотя упомянутые реформы были лишь слабым подобием независимости или автономии, которых добились некоторые немусульмане. Многие османские греки извлекли выгоду из указов о реформах 1839 и 1856 годов, но все же были и те, кто уехал из империи в независимую Грецию. Некоторые из таких переселенцев обнаружили, что условия жизни на их «родине» хуже, чем были там, откуда они приехали (после получения независимости Афины представляли собой лежавший в руинах провинциальный городишко, которому нечего было предложить утонченным османским грекам, и который в культурном и финансовом отношении не шел ни в какое сравнение с такими городами, как Стамбул, Фессалоники или Измир) и позднее они вернулись в империю.

После заключения Берлинского договора Австро-Венгрия оккупировала Боснию и Герцеговину, но это решение оказалось не вполне удачным. Выполняя взятое на себя обязательство, Вена нарушала хрупкое внутреннее равновесие империи Габсбургов, поскольку принимала под свое управление провинции, население которых в значительной степени состояло из православных сербов, а значит было восприимчивым к посулам новой российской доктрины под названием панславизм. Опыт Венгрии, где начиная с 1867 года пытались «мадьяризировать» собственное славянское население, заставил испытывать тревогу ее лидеров, которым теперь грозила перспектива взять под свой политический и административный контроль еще более многочисленное население. Дело было не только в том, что многие мусульмане Боснии и Герцеговины теперь тоже переходили под управление Вены, но и в том, что борьба с движениями за национальную независимость, которая была головной болью Османской империи, теперь становилась головной болью Австро-Венгрии. Империя Габсбургов, как и Османская империя, стала государством, население которого состояло из различных национальных групп и принадлежало к различным вероисповеданиям. И также, как Османская империя, Австро-Венгрия была слишком слаба, чтобы оказать сопротивление России, с которой она вступила в союз. То что Британия отказалась от постоянного курса в отношении Османской империи, отчасти объяснялось тем фактом, что после Берлинского договора у турок осталось на Балканах слишком мало территорий, которые надо было защищать от России или Австрии. Теперь перед всеми державами, у которых были интересы в этом регионе стояла, сложная проблема: как найти новую структуру, которая обеспечила бы стабильность зачастую не вполне жизнеспособных независимых или полуавтономных балканских государств, ставших преемниками Османской империи.


Глава 13 От «нового порядка» к «реорганизации» | История Османской империи. Видение Османа | Глава 15 Исламская империя