home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

От «нового порядка» к «реорганизации»

Ситуация хаоса, сложившаяся на рубеже веков в балканских провинциях империи, была тесно связана с переориентацией этой великой державы. После того как в феврале 1806 года турки признали Наполеона императором, он направил в Стамбул своего посланника, генерала Себастиани, поручив ему вести переговоры о создании союза с турками против России. Наполеон планировал использовать армию Селима как буфер, который сделает возможным дальнейшее продвижение французов на Балканах, что могло придать еще большее значение победам, которые за год до этого он одержал при Ульме и Аустерлице. Его сумасбродная мечта – сделать Иран третьим участником этого союза и тем самым обеспечить себе свободный проход в Индию – была осуществлена весной следующего года.

В июне 1806 года в непосредственной близости от Стамбула имели место серьезные волнения. Тогда рекрутированные в Анатолии подразделения армии «нового порядка» совершали переход из столицы в Эдирне, чтобы путем устрашения находившихся в этой местности янычар (которые все до единого были против предпринятой Селимом реорганизации армии) заставить их смириться с необходимостью проведения реформ. Местное население отказалось снабжать войска продовольствием, ссылаясь на распоряжения местного магната Дагдевиреноглы («Сын ниспровергателя гор») Мехмед-аги, пользовавшегося поддержкой таких же, как он, аристократов, которым нравилось, что он протестует и против новой армии султана Селима, и против его планов проведения на Балканах призыва на военную службу. В Эдирне толпа растерзала чиновника, который объявил о планах султана провести призыв, а имя султана повсюду в этом районе было исключено из пятничной молитвы. Великий визирь Исмаил-паша тайно поддерживал контакты с бунтовщиками и пытался убедить султана в том, что ему не следует настаивать на введении в балканских провинциях «нового порядка». Но эти попытки были тщетными. Когда Дагдевиреноглы Мехмед собрал в Эдирне своих приятелей (в числе которых был и магнат из Русе, Тирсиниклиоглы Исмаил-ага), жители городка Чорлу, находившегося между Стамбулом и Эдирне, перекрыли дорогу направленным из столицы войскам армии «нового порядка», которые открыли по городу орудийный огонь. В результате обе стороны понесли значительные потери. Селим приказал своим войскам прекратить дальнейшее продвижение и не допускать никакого кровопролития, но этот инцидент стал началом конца проекта «Новый порядок».

Селима соблазняла возможность восстановления хороших отношений с Францией, что сильно тревожило британцев, которые в феврале 1807 года под плотным огнем турецких береговых батарей прошли через Дарданеллы, и нескольким их кораблям удалось дойти до расположенных у самого Стамбула островов Принцев. Но бурное море позволило лишь одному судну продолжить плавание и бросить якорь неподалеку от дворца Топкапы. Лишь в последнюю минуту британцы отказались от своего плана начать 22 февраля обстрел города. Плохая погода и решительная позиция британских дипломатов вынудили эскадру сняться с якоря, и она ушла, так ничего и не добившись, если не считать того, что Селим обрел еще большую уверенность в необходимости союза с Францией.

С декабря 1806 года Османская империя находилась в состоянии войны с Россией, а в апреле 1807 года турецкое правительство снова направило свои войска на Балканы, на сей раз в Силистрию на Дунае, где проходила линия фронта, за которой находился агрессивный противник. В течение нескольких предшествующих месяцев Селим продолжал заниматься введением новшеств, которые должны были поднять моральный дух и боеспособность армии. Этим он вызвал очередную волну протестов против «нового порядка». Из Эдирне эти волнения перекинулись в Румелию, где тоже был введен призыв на воинскую службу и где местные аристократы поняли, как легко они могут лишиться власти, которую сосредоточили в своих руках. Тем временем в Стамбуле султан объявил о том, что во время пятничной молитвы и на церемонии приема парада он желает быть в военной форме европейского образца, которую носят войска его армии «нового порядка». Кроме того, он выразил желание, чтобы ополченцы из гарнизонов крепостей северного Босфора, охранявших подходы к Стамбулу со стороны Черного моря, тоже носили эту форму. Некоторые из его советников предупреждали, что это неудачная идея, но инспектор, ответственный за безопасность Босфора, высказал мнение, что солдаты будут носить даже такой нелепый головной убор, как шляпа, если султан пожелает, чтобы они его носили. В конечном счете это мнение и одержало верх. В понедельник 24 мая суперинтендант этих крепостей, бывший канцлер Махмуд Раиф-эфенди (которого называли «инглизом», то есть англичанином, потому что с 1793 по 1797 год он находился в Лондоне в качестве первого секретаря первого постоянного посла Османской империи в Великобритании) зачитал собравшимся солдатам указ султана, согласно которому они должны были признать «новый порядок» и принять новое обмундирование, образцы которого он и его заместитель захватили с собой.

Введение «нового порядка» так накалило страсти среди современников, что в своих сообщениях они явно искажают действительное положение дел, и даже последовательность событий в этих отчетах изложена по-разному. Но можно не сомневаться в том, что ополченцы, которые несли службу в крепостях северного Босфора, не являлись идеальным ресурсом для пополнения новой армии Селима, поскольку у них было больше общего с теми непокорными подразделениями, которые только ускорили сербское восстание. По словам одного очевидца, командир гарнизона находившейся на азиатском берегу северного Босфора крепости «Венгерский бастион» вскинул свой пистолет и выстрелил в живот заместителю Махмуда Раифа-эфенди. Считая, что их в любом случае повесят, бунтовщики решили убить и самого Махмуда Райфа, которого они обвинили в том, что именно он навязывает им все эти нововведения. Должно быть, они знали, что он убежденный сторонник реформ «нового порядка», а может быть, им было известно и о том, что он опубликовал на турецком, французском и немецком языках работу, в которой подробно объяснял суть предпринятых Селимом реформ армии и флота. Об их намерениях стало известно Махмуду Райфу, находившемуся в расположенной на противоположном берегу Босфора крепости Румели Каваги. Он бежал, но ополченцы переправились на европейский берег, схватили его и расстреляли. К тому времени, когда об этих убийствах доложили султану, взбунтовавшиеся войска сумели заручиться поддержкой янычар, которые заявили, что у них общие цели. Единственными подразделениями, способными обуздать мятежников, были немногочисленные подразделения армии «нового порядка», имевшиеся в крепостях Левент Чифтлиги, расположенной на холмах Румелийского Босфора, и Гарем, находившейся в области Ускюдар, но помощник великого визиря, Кёсе («Безбородый») Муса-паша, оставшийся в Стамбуле на время отсутствия своего уехавшего на войну начальника (которым был Ибрагим Хилми-паша, ставший преемником Исмаил-паши), проявил осторожность и держал войска в казармах. В среду, к исходу дня, мятежники, которые беспрепятственно двигались вдоль берега Босфора на юг, подошли к Топхане, расположенному южнее Галаты литейному цеху, где отливали пушки. Теперь они могли добраться до дворца, совершив непродолжительную поездку на лодке.

На этом этапе кризиса султан Селим проявил нерешительность и был напуган. Когда султан принимал во дворце Топкапы нескольких командиров янычар, он отрицал, что пытался заставить босфорское ополчение стать войсками «нового порядка», и сам предложил отказаться от своего заветного плана реформирования вооруженных сил, но, когда об этом сообщили рядовым янычарам, они не поверили султану, который до этого момента отказывался распускать свою армию «нового порядка» даже несмотря на то, что она стала причиной волнений в Румелии и Анатолии. Босфорские ополченцы разбрелись по городу, привлекая на свою сторону всех недовольных. Когда толпа подошла к находившимся в городе казармам янычар, из дворца сбежали государственные чиновники, а тем священнослужителям, которые хотели найти убежище во дворце, султан посоветовал оставаться там, где они в тот момент находились, то есть в канцелярии великого визиря. Когда от оказавшихся не у дел командиров янычар, которые собрались во дворе мечети Сулеймания, требовалось приказать своим подчиненным подавить бунт, они проявили нерешительность, предложив шейхульисламу Шерифзаде Сеид Мехмеду Атаулла-эфенди и главным судьям Румелии и Анатолии встретиться с янычарами в их казармах.

Поскольку великий визирь и главнокомандующий янычар уехали на войну, иметь дело с ополченцами и ставшими их союзниками янычарами пришлось прежде всего шейхульисламу, помощнику великого визиря, Кёсе Муса-паше и заместителю главнокомандующего янычар Мехмеду Ариф-аге. Годом ранее и Сеид Мехмед Атаулла-эфенди, и Кёсе Муса проявляли сочувствие к восставшим против «нового порядка» жителям Эдирне. Именно после тех событий Атаулла-эфенди был назначен на пост шейхульислама (как консерватор, который мог сделать реформы более привлекательными). На самом деле то, что Кёсе Муса не приказал войскам «нового порядка» подавить Босфорский мятеж в зародыше, избавило от кровопролитного противостояния, но в то же время лишило султана возможности принять военное решение.

В том, как развивался этот мятеж, не было ничего нового. Площадка для парадов была заполнена взбудораженными янычарами, а также оружейниками и ополченцами. Котлы, в которых янычарам готовили пищу, были вынесены на площадь и опрокинуты, что было традиционным жестом неповиновения султану. Результатом проходивших в казармах дискуссий стал список из двенадцати высокопоставленных чиновников, которых мятежники обвинили в своих обидах. Некоторые из бунтовщиков отправились на ипподром, чтобы потребовать выдачи этих чиновников. По пути они убили писаря янычарского корпуса, который оказался настолько безрассудным, что предложил им умерить свой пыл. Командиры янычар попытались успокоить толпу, но мятежники хотели заполучить в свои руки чиновников из списка, распустить армию «нового порядка» и уничтожить все следы ее существования. Испытывая страх, султан Селим согласился выполнить эти требования и пообещал вернуться к системе султанской пехоты и кавалерии, которая преобладала в годы правления султана Сулеймана I.

Когда слухи о неминуемом расформировании войск «нового порядка» достигли казарм в Гареме и Левент-Чифтлиги, обожаемые Селимом войска просто побросали свои посты и разбрелись по округе. Некоторых из правительственных чиновников, имена которых были внесены в список мятежников, были обнаружены там, где они скрывались, доставлены на площадку для парадов и убиты. Ради собственного спасения султан казнил других чиновников в своем дворце, а их головы послал янычарам. Вечером того же дня взбунтовавшиеся солдаты объявили, что нужно обеспечить безопасность престолонаследников (кузенов Селима и сыновей султана Абдул-Хамида I, Мустафы и Махмуда, которым тогда было уже более двадцати лет), намекая на то, что Селим может причинить им вред. По словам очевидца тех событий, воззвание, которое султан зачитал в канцелярии великого визиря и на площадке для парадов янычар, заставило прослезиться даже мятежников:

У меня нет детей. Принцы – это мои сыновья и свет моих очей. Упаси меня Всевышний стать причиной угасания и гибели государства, а также владычества и чистоты Османской династии, вероломно их умертвив. Я никогда не мог и подумать об этом. Молю Всевышнего о том, чтобы такой день никогда не настал. Пусть Всевышний дарует им долгую жизнь!

Был четверг 28 мая. И священнослужители, и командиры янычар (которые все это время настойчиво старались отделить себя от рядовых) полагали, что сентиментальный призыв, с которым Селим обратился прошлой ночью, положил конец этому мятежу: ведь султан согласился с требованиями мятежников, армия «нового порядка» распущена, а многие из государственных чиновников, упомянутых в списке двенадцати, уже убиты. Они считали, что солдат Босфорского ополчения можно усмирить с помощью денег, а их командиров по традиции наградить халатами и чинами. Однако когда это было предложено ополченцам, их командир Кабакчи («Продавец тыкв») Мустафа выразил несогласие, заявив, что у них есть еще одно требование: смещение султана Селима и возведение на трон принца Мустафы. Они больше не считали Селима ни своим светским, ни своим духовным лидером. В ответ на вопрос о дальнейшей судьбе Селима говорившие от лица ополченцев сообщили шейхульисламу, что они не намерены причинять ему вред, и напомнили о том, что после низвержения в 1730 году султан Ахмед III мирно доживал свои дни во дворце. Тотчас были прочитаны те места из Корана, в которых говорится о престолонаследии, вознесены соответствующие молитвы, а с находившейся внизу площадки для парадов раздался одобрительный возглас многочисленной толпы: «Так тому и быть!» Шейхульислам Атаулла-эфенди побоялся в одиночку идти во дворец, чтобы передать Селиму известие о его смещении и совершить церемонию возведения на трон. Согласившись идти в сопровождении 2000 человек, он направился во дворец, находясь в центре толпы, которая по мере продвижения увеличивалась. Дворцовые ворота были закрыты, поэтому внутрь было передано письмо, адресованное главному черному евнуху. В этом письме сообщалось, что мятежные солдаты не разойдутся до тех пор, пока Селим не спустится вниз и не принесет клятву верности новому султану Мустафе IV.

Пятидесятитысячная толпа заполняла пространство перед дворцом и вокруг мечети Айя София, распевая: «Мы хотим султаном Мустафу!» Пока шейхульислам, заместитель великого визиря и их свита ожидали за воротами дворца, главный черный евнух передал Селиму ультиматум о низвержении. Это произошло в павильоне для обрезаний, находившемся внутри Висячего сада (ныне четвертый двор). Отчаявшись и не зная, что теперь делать, Селим направился в гарем, чтобы там разыскать своего кузена Мустафу, который после долгих лет изоляции проявлял нерешительность. Нового султана посадили на трон перед Воротами Блаженства и в ознаменование его восхождения на престол государственные деятели принесли клятву верности.

Султан Мустафа IV был возведен на престол на исходе того дня, когда был смещен Селим. На следующий день, в пятницу 29 мая, в Айя Софии возносили молитвы. Босфорское ополчение охраняло своего нового султана, но они добились не только этого. Их командиры требовали командных постов, и они их получили. Рядовые добились повышения жалованья. Лидер ополченцев Кабакчи Мустафа был назначен инспектором босфорских крепостей европейского берега. Новый султан издал указ, подтверждающий расформирование войск «нового порядка». В том же указе он просил ополченцев дать обязательство, что впредь они никогда не будут бунтовать и что в обмен на это обязательство они будут помилованы и все обвинения с них будут сняты. К началу июня волнения закончились. Янычары и ополченцы получили щедрые премии в честь восхождения нового султана на престол, и все военнослужащие вернулись в свои казармы.

Подобно тому как это случилось с султаном Османом II в 1622 году, султан Селим был низвергнут в ответ на попытки осуществить план реорганизации вооруженных формирований (существуют некоторые сомнения относительно того, входило ли это в намерения Османа. В расхожем представлении, именно в этом трагизм судеб обоих султанов), но, во всяком случае для Селима, царствование не всегда было тяжелым бременем. Его секретарь написал подробный и глубоко личный отчет о правлении своего владыки. Это хроники повседневной дворцовой жизни, не отягощенной заботами о государстве, описания путешествий, совершенных монархом по водным артериям города, пикников и выездов на охоту, музыкальных вечеров и приемов, а также военных смотров. Несмотря на всю серьезность стоявших перед ним целей, Селим (который был талантливым композитором) и его окружение имели такую же склонность доставлять себе удовольствие, как Ахмед III и его придворные.

Были и другие параллели с царствованием Ахмеда III. Подобно мятежу 1730 года волнения 1807 года были названы именем человека, который первым высказал требование сместить султана: в 1730 году таким человеком стал Патрона Халил, а в 1807 году Кабакчи Мустафа. Как и Патрона Халил, Кабакчи Мустафа принадлежал к низшим слоям османского общества. Он был родом из северной части малоазиатской области Кастамону, а среди его сторонников были грузины и алабанцы. Ни он, ни его товарищи, нанятые в качестве ополченцев, не получили подготовки, необходимой для того, чтобы сделать из этого вооруженного и необузданного сброда дисциплинированных солдат, в которых так нуждалось государство, а уступки, которых они добились, ничуть не способствовали тому, чтобы они превратились в подчинявшееся приказам соединение. Под предлогом охраны Босфора они пьянствовали, занимались грабежами, ввязывались в драки и наживались на том, что, нарушая закон, привозили проституток в крепость.

Неделю пребывания на престоле султан Мустафа отметил пятничной молитвой в Новой мечети, находившейся в прибрежной части района Эминёню, и посещением расположенной неподалеку гробницы своего отца, султана Абдул-Хамида I. Спустя шесть дней он посетил гробницы султана Мехмеда II и Айюба Ансары, которые находились в глубине бухты Золотой Рог. Там он прошел обряд опоясывания саблей, которая считалась саблей первого османского султана, Османа, а в следующую пятницу присутствовал на молениях в мечети султана Баязида II и посетил его гробницу. Но старательное соблюдение освященных веками обрядов не наделило Мустафу моральным авторитетом и не укрепило законность его положения, хотя и то и другое он пытался обрести. В течение нескольких недель после своего восхождения на трон он пытался укрепить свое положение, отдавая приказы о высылке или убийстве многих чиновников Селима. Но успешными оказались далеко не все его попытки устранить ключевые фигуры, связанные с насильственной гибелью «нового порядка». Кёсе Муса-пашу отправили в отставку, но через две недели его на короткое время восстановили в должности, а недовольство янычар назначением на пост шейхульислама нового человека привело к возвращению на эту должность Атаулла-эфенди. Но другие оказались менее удачливыми. Заместитель главнокомандующего янычар Мехмед Ариф-ага, который сыграл решающую роль в умиротворении мятежников и прекращении беспорядков, был обвинен в финансовых нарушениях. Его сняли с должности и выслали из Стамбула. Его имущество было конфисковано и использовано для оплаты жалованья янычарам. Когда по пути в Мекку, куда Мехмед Ариф решил совершить паломничество, он прибыл в Бурсу, его убили, а голову послали в Стамбул. Янычары заставили отправить в отставку и великого визиря Ибрагима Хилми-пашу, который был в отъезде на Дунайском фронте. Они же обеспечили назначение своего кандидата на должность главнокомандующего янычар.

18 октября 1807 года анатолийский вельможа и противник «нового порядка» Каникли Тайяр Махмуд-паша вернулся в Стамбул из Крыма, куда он бежал в 1806 году. Вскоре его назначили заместителем нового великого визиря Челеби Мустафа-паши, но не прошло и нескольких месяцев, как после противоборства с высокопоставленными государственными деятелями, которым он угрожал, его отправили в отставку: самое интересное заключалось в том, что его назначение было нежелательным для янычар. В марте 1808 года его с большой свитой отправили в ссылку в Димотику, на запад Фракии, но его имущество не было конфисковано, более того, султан Мустафа посылал ему пенсию.

После того как Тайяр Махмуд-паше не удалось сыграть ведущую роль в правительстве, которое пришло на смену режиму «нового порядка», еще один провинциальный вельможа попытался взять в свои руки государственную власть. Магнат Байракдар Мустафа-паша занял высокое положение, после того как летом 1806 года был убит могущественный и опасный для режима Тирсиниклиоглы Исмандата, заместителем которого он был на Дунайском фронте. Владения Тирсиниклиоглы Исмаила в области Силистрия перешли к Байракдару Мустафе, а командующий армией «нового порядка» получил указание ограничить его влияние, но (как это часто бывало в случае с властными провинциалами империи) у султана не оставалось иного выбора, кроме признания того, что этот человек является главной силой в регионе, поскольку на начальном этапе войны услуги Байракдара Мустафы были необходимы для защиты империи от русских. Третьего февраля 1807 года он был назначен командующим ополчением на Дунайском фронте и губернатором провинции Силистрия.

По причине исключительного стратегического положения территорий, контролируемых Байракдаром Мустафа-пашой, на нем лежала большая ответственность и он получал щедрые вознаграждения. В конце кампании 1807 года несколько государственных деятелей высокого ранга, которые в момент низвержения Селима находились на Дунайском фронте, решили не возвращаться в Стамбул, а остаться вместе с Байракдаром Мустафой в Руссе. Будучи сторонниками «нового порядка», они планировали возобновить преобразования, предпринятые низверженным султаном. Когда Байракдар Мустафа услышал о том, что соперничавшие с ним дунайские аристократы приглашены вернувшимся с войны великим визирем Челеби Мустафа-пашой в Эдирне, он выступил в направлении этого города с десятитысячным войском. Подобная демонстрация силы нагнала страх не только на местное население, но и на жителей Стамбула. Благодаря одному своему стороннику, выступившему в роли посредника, он достиг взаимопонимания с великим визирем, который, надеясь разрядить эту потенциально опасную ситуацию, выслал соперников Байракдара Мустафы из Эдирне, а его самого пригласил в город под предлогом обсуждения состояния армии. Султан Мустафа не ожидал таких действий от Челеби Мустафы и не давал ему на них разрешение. Он не мог понять, почему в разгар войны с Россией Байракдар Мустафа перестал выполнять свои обязанности на фронте (хотя в августе 1807 года после Тильзитского договора было заключено перемирие на русско-турецком фронте).

На самом деле Байракдару Мустафа-паше было что сказать о положении дел в Дунайской армии. В неутешительном докладе, направленном заместителю великого визиря в Стамбуле 4 июля 1808 года, он жаловался на нехватку войск (как и во время предыдущей войны, на службу прибыла лишь часть затребованных войск) и плохое снабжение: когда закончились имевшиеся на месте запасы продовольствия, а потом и те, которые были направлены из других районов Балкан, армия стала испытывать такую нехватку провизии, что ему, чтобы накормить своих солдат, пришлось воспользоваться сельскохозяйственной продукцией из своих собственных поместий. Более того, за свой счет (и немалый!) он закупил продукты у крестьян с северного берега Дуная. Он указывал на то, что турецкие крестьяне страдают от тех повинностей, которыми их облагают и, следуя примеру сербов (восстание которых тогда было в самом разгаре), отказываются обеспечивать армию продуктами и фуражом. Без войск, провизии и денег, утверждал он, невозможно вести войну с Россией. Он язвительно отзывался о многочисленных гражданских лицах, которые сопровождают армию, и особо жаловался на то, что 30 000—40 000 солдат считали для себя обязательным сопровождать священное знамя, «чтобы произвести впечатление на врага», причем все они требовали, чтобы их кормили. Еще за год до этого он предлагал или вообще не брать с собой священное знамя, или хотя бы оставить его в Эдирне, но все было тщетно. Солдаты, утверждал он, нужны для сражений.

В словах Байракдара Мустафа-паши явно ощущалось недовольство. Он подчеркивал, что не отправился бы в Эдирне, если бы не считал необходимым обсудить эти вопросы с великим визирем – каждый час, писал он, стоит ему денег. Его единственной целью является благоденствие государства и служение султану. И для русского, и для сербского фронтов ему нужны запасы продовольствия и войска (в том числе и ополчение, которое он считал важнейшим компонентом действующей армии), причем немедленно. Он полагал, что дисциплина является одной из главных проблем, препятствующих военным усилиям Османской империи, и рекомендовал назначить на все участки Дунайского фронта опытных визирей, чтобы координировать действия всех войск, которые находятся под его командованием. Ему нужны были надежные, боеспособные войска, а не тысячи тех, кого он считал никчемными бумагомарателями. Другой серьезной проблемой, указывал Байракдар Мустафа, является дезертирство, в особенности среди солдат из Анатолии.

Как и многие недовольные провинциалы до него, Мустафа-паша изъявил желание лично засвидетельствовать свое почтение султану. Даже если бы великий визирь и хотел этому воспрепятствовать, он не смог бы ничего сделать. Поэтому он написал письмо одному из ближайших доверенных лиц султана Мустафы, черному евнуху, в котором поведал о намерениях Байракдара Мустафы, но эти намерения уже стали свершившимся фактом. Пытаясь каким-либо способом задержать прибытие Байракдара Мустафы в Стамбул, шейхульислам Атаулла-эфенди и заместитель великого визиря предложили султану написать великому визирю письмо с напоминанием о том, какие традиционные обряды следует соблюдать, когда священное знамя вместе с армией возвращается в Стамбул. Независимо от своих личных мнений, они твердо решили не провоцировать конфронтацию, единственным результатом которой стало бы кровопролитие. Из ответа великому визирю стало ясно, что Байракдар Мустафа получил от султана разрешение вернуться в город.

Как раз когда Байракдар Мустафа подходил к Стамбулу, был пойман и убит Кабакчи Мустафа (неясно, кто отдал приказ его казнить: то ли Байракдар Мустафа, то ли султан Мустафа). 19 июля 1808 года шейхульислам и заместитель великого визиря вместе со свитой выехали из Стамбула, чтобы сыграть свою роль в церемонии приема священного знамени у возвращающейся армии. Султан Мустафа направился к традиционному месту проведения церемонии, расположенному западнее Стамбула, неподалеку от плаца Дауд-паши, и официально принял знамя от великого визиря Челеби Мустафа-паши. Передав его знаменосцу, он вернулся во дворец, прежде чем там появился Челеби Мустафа. Хотя Байракдар Мустафа тоже прибыл к этому месту, он оставался в своем шатре и не наблюдал за ходом церемонии.

Несмотря на задержку, случившуюся благодаря церемонии приема священного знамени у возвращавшейся армии, султану и его советникам все же не хватило времени выработать план противостояния Байракдару Мустафе-паше. Спустя два дня Байракдар Мустафа вошел в город, жители которого с замиранием сердца ожидали, что же произойдет. Сначала он направился в канцелярию великого визиря и там отстранил от должности Челеби Мустафа-пашу за то, что он нарушил пакт, который они заключили в Эдирне с целью восстановления на троне султана Селима. Байракдар Мустафа все время умело использовал Челеби Мустафу в своих целях, и в конце концов он его перехитрил. По приказу Байракдара Мустафы шейхульислам Атуалла-эфенди и другие священнослужители высокого сана были смещены и отправлены в ссылку. Затем Байракдар Мустафа направился со своими солдатами во дворец и потребовал предъявить бывшего султана. Придворные султана Мустафы хорошо понимали, чем это может закончиться, и сообщили своему владыке то, о чем он уже знал: пока Селим жив, его собственное положение будет шатким. Желая заставить Селима предстать перед султаном Мустафой, его люди проникли в покои смещенного султана, и, когда тот отказался выйти, они его убили. Войдя во дворец, Байракдар Мустафа понял, что он опоздал. Он спросил нового шейхульислама, можно ли по-прежнему считать законным правителем султана Мустафу, который является убийцей невинного. Получив вполне предсказуемый ответ, он привел брата Мустафы, находившегося в своих покоях Махмуда. Байракдар Мустафа и все высшие государственные деятели принесли клятву верности новому султану, Махмуду II, который предложил Байракдару Мустафе забрать у Челеби Мустафы-паши должностную печать великого визиря. После некоторых колебаний тот согласился принять награду. Чиновников, которые несли ответственность за убийство Селима, казнили, а их головы выставили у наружных ворот дворца, причем у каждой из этих голов находилась табличка, уведомляющая о том, что это «вероотступники и государственные изменники, посмевшие замучить султана Селима». Еще одной жертвой восхождения Байракдара Мустафы стал Тайяр Махмуд-паша. Его стремительный взлет во время правления Мустафы оказался непродолжительным. Султан Мустафа отправил его в ссылку во Фракию, но вскоре назначил комендантом крепости Варна, расположенной на берегу Черного моря, южнее Дуная. Его казнили после того, как султан был низвергнут.


Всех удивило внезапное смещение Мустафы IV и восхождение на трон двадцатитрехлетнего принца Махмуда, который стал султаном 28 июля 1808 года. Он не располагал естественными союзниками и был лишь пешкой в руках Байракдара Мустафа-паши, который прибыл в Стамбул, чтобы вновь сделать Селима султаном. Через два месяца после того, как Махмуд вступил на престол, Байракдар Мустафа председательствовал на необычном собрании, участниками которого стали члены правительства, в том числе командиры султанских полков и шейхульислам, а также некоторые из влиятельных провинциальных аристократов, каким некогда был и сам Байракдар Мустафа. Всего на этом собрании присутствовало 25 человек.

Соглашение, достигнутое в результате обсуждений, состояло из семи пунктов, которые накладывали на участников собрания ряд обязательств. Они заверили в своей преданности новому султану и признали великого визиря Байракдара Мустафа-пашу его представителем, которому они обещали повиноваться до тех пор, пока он действует по справедливости. Они предложили подавлять янычарские и прочие беспорядки в Стамбуле, согласились обеспечивать армию войсками, а также удовлетворять финансовые потребности государства. Участники собрания дали зарок решать все вопросы по справедливости и, предоставив гарантии того, что их отсутствующие товарищи будут соблюдать эти обязательства, поклялись, что в противном случае они будут действовать против них. В качестве компенсации за эти торжественные обещания аристократы вознаградили себя вечным правом передавать по наследству свои владения. Это было явной попыткой оформить независимость от Стамбула, за которую они так упорно боролись. Все это было представлено султану Махмуду как свершившийся факт. Лишь четверо из двадцати пяти человек, подписавших это соглашение, были правителями провинций, теми, кто считался частью системы государственного управления и распределения власти. Другие были чиновниками центрального аппарата. Махмуд был не в силах оказывать им сопротивление. Империя все еще находилась в состоянии войны с Россией, а политики, которые могли оказать ему поддержку в борьбе с аристократами, сами подписали данное соглашение. Поэтому ему оставалось лишь поставить собственную подпись под этим документом. Подлинник скрепленного подписями соглашения не сохранился, и похоже на то, что султан Махмуд уничтожил его, как только ему представилась такая возможность.

Содержание этого документа сохранилось только в работах историков того времени. Двое из четырех подписавших соглашение провинциальных правителей были представителями династий Кеббарзаде (Чапаногуллары) и Караосманогуллары, и оба были сторонниками предложенного Селимом «нового порядка». Среди тех правителей, подписи которых отсутствовали, был Тепеделени Али-паша из Янины, который долго выступал в качестве противника центральной власти и не одобрил предложенных Байракдаром Мустафа-пашой условий их будущих взаимоотношений с султаном и друг с другом. Но это соглашение так и не вступило в действие. Не прошло и нескольких недель, как 15 ноября Байракдар Мустафа был убит во время кровопролитного мятежа янычар, который был поднят в ответ на его планы создания нового рода войск и одновременной реорганизации корпуса янычар, предполагавшей сокращение их привилегий. Попытки янычар добиться реставрации Мустафы IV оказались безрезультатными: Махмуд убил соперника, когда янычары направились во дворец после того, как подожгли особняки ведущих политических деятелей. Таким образом, Махмуд остался единственным представителем мужского пола из всех членов османской династии.

Стамбул снова стал ареной кровопролитной борьбы, и даже после гибели Байракдара Мустафа-паши потребовалось несколько дней, чтобы, предприняв решительные действия, взять янычар под контроль. Нападению подверглась даже мечеть Айя София, а дворец был лишен водоснабжения. Едва способные себя сдерживать, преданные Махмуду войска повсюду преследовали взбунтовавшихся янычар. Сообщалось, что всего во время этих событий погибло пять тысяч янычар и шестьсот верных султану военнослужащих. Стоявшие в бухте Золотой Рог военные корабли обстреляли казармы янычар, что вызвало значительные разрушения, а возникшие пожары уничтожили обширные районы города. Ценой подчинения янычар стал роспуск новых воинских подразделений, сформированных Байракдаром Мустафой как явное подобие созданных Селимом войск «нового порядка» и убийство тех близких сподвижников Байракдара Мустафы, которых удалось найти. Многих других отправили в ссылку. Несмотря на значительные потери, корпус янычар все же уцелел: его ликвидация, считавшаяся главным событием царствования Махмуда, была предпринята только в 1826 году. Но проведенные перед этим реформы законодательства и бюрократического аппарата, логическим результатом и продолжением которых стала так называемая танзимат, или «реорганизация» османской общественной жизни, произвели гораздо более глубокое воздействие, чем реформы Селима III, которые главным образом были направлены на улучшение боеспособности вооруженных сил Османской империи.

Частичное принятие вооружений и методов военной подготовки неверных, которое имело место в начале правления Селима III и до него, само по себе не помогло туркам одержать победы, которые им были так нужны. Более радикальные новшества «нового порядка», которые сам Селим рассматривал как первый шаг в направлении создания современной, дисциплинированной армии, так и не были введены, поскольку они покушались на самые основы национального самосознания турок. Одной из таких основ было представление о том, что армия, и в особенности янычары, имеют решающее значение для дальнейшего существования государства, поскольку на протяжении столетий военные были тем инструментом, который превращал разобщенные и несопоставимые друг с другом территории в единое суннитское целое. Создание новых, параллельных вооруженных сил, которые бы пользовались большей благосклонностью, чем традиционные гвардейцы османского государства, угрожало лишить их привилегированного положения в обществе и принизить ту важную роль, которую играли эти многочисленные и строптивые войска, а также ополченцы, стремившиеся разделить с ними престиж и награды. Их неприязнь к реформам Селима усугублялась их неспособностью зарабатывать на жизнь, поскольку имевший место в тот период экономический спад оказал на них такое же глубокое воздействие, как и на все остальное население.

Нет ничего удивительного в том, что лишь меньшая часть высокопоставленных политиков и власть предержащих скорее поддержала, чем воспротивилась попыткам Селима провести реформы. Вполне очевидно, что западные вооружения были полезным инструментом достижения особых целей, которые преследовали и турки, и их соперники. И все же существовало мнение, которое один анонимный комментатор выразил незадолго до окончания русско-турецкой войны 1768–1774 годов. Тогда он усомнился в том, что туркам следует использовать западные методы ведения войны, ведь сами неверные всегда утверждали, что именно религиозный пыл делает турок непобедимыми. Однако даже среди тех, кто хотел воспользоваться достижениями научно-технического прогресса, которые считались полезными, лишь немногие были готовы поддержать культурные преобразования, без которых были невозможны технические заимствования. Для того чтобы реформы оказались успешными, нужно было наличие соответствующих стимулов внутри османского общества (или хотя бы видимость наличия таковых), поскольку в противном случае эти реформы вряд ли могли найти понимание за пределами узкого круга государственных деятелей и интеллектуалов. На протяжении XVIII столетия концепция «победоносного расширения рубежей империи» постепенно уступала место концепции «благоденствия религии и государства», которая являлась более реалистичной доктриной. К исходу столетия дипломатия и ведение войны в Османской империи, как и в Европе, были в значительной степени прерогативой государственных чиновников. Изменения в системе административного управления и в сфере культурных традиций сделали еще более очевидной ненужность таких устаревших институтов, как корпус янычар.

В то время литераторы, которые сочувствовали реформам, ставили себе целью дать рационалистическое объяснение тем переменам, которые имели место в системе государственного управления и в обществе, и представить эти изменения вне исламского контекста. Мысль о том, что под благоденствием религии и государства скорее можно (а зачастую и дблжно) понимать мир, а не войну, не сразу получила широкое признание, и в этот переходный период отвергалась многими представителями правящих кругов, а также теми, кто держал под контролем средства принуждения. Лишь немногие получали материальные выгоды от введения новшеств, а предпринятые Селимом усилия чрезмерно ускорили проведение реформ, которые зашли слишком далеко: весьма размытой стала граница между допустимыми и недопустимыми нововведениями. За последние сто лет центральное правительство ослабило свое административное и финансовое влияние, делая это ради того, чтобы, во-первых, изыскать деньги, необходимые для пополнения казны, и во-вторых, увеличить численность тех, кто был заинтересован в сохранении империи. Для внутренней политики это имело самые непредсказуемые последствия. В некоторых случаях передача власти местным правителям была необходима для того, чтобы они сохранили свою верность государству, но на периферии империи и там, где это сопровождалось вмешательством великих держав или было следствием такого вмешательства, складывалась тенденция к децентрализации. Было слишком много несовместимых друг с другом интересов, которые Селиму приходилось удовлетворять. То, что он лишился своего законного права на трон, можно объяснить тем, что он ошибочно оценивал пределы имевшихся у него возможности.


К лету 1808 года Османская империя была поражена болезнью под названием «Западный вопрос», которая в конечном счете и привела ее к гибели: великие державы уже не принимали в расчет никакие доводы в пользу уважения системы равновесия сил, в рамках которой начиная с XVII века строились межгосударственные отношения. Вместо этого они дали волю своему всепоглощающему соперничеству, которое в значительной степени затронуло владения Османской империи. Новая стратегическая конфигурация эпохи Наполеоновских войн означала, что принципы, лежавшие в основе особых отношений Османской империи с Францией, больше можно было не принимать в расчет. В результате французского вторжения 1798 года узы, которые связывали Египет со Стамбулом, стали еще менее прочными, и теперь Франция уже не желала обсуждать с Россией возможность раздела владений султана. Между тем продолжалась русско-турецкая война, которая началась в 1806 году. Попытки турок вести переговоры о мирном урегулировании оказались безуспешными, и статус Молдавии и Валахии оставался спорным вопросом. Продолжалось и сербское восстание. Некоторое затишье наступило, когда русский царь Александр пытался достичь временного соглашения с Наполеоном и найти с ним общее понимание того, как может в будущем выглядеть Европа и Османская империя. Однако когда оба императора пришли к взаимному пониманию, оказалось, что у каждого из них есть собственные стратегические интересы, которые мешают реальным взаимоотношениям. Поэтому Тильзитский мир фактически создал больше проблем, чем решил. Тем не менее потепление отношений между Францией и Россией позволило России надеяться на то, что она обрела союзника, который поддержит ее территориальные претензии на эти княжества.

Британия также стала проводить собственную политику на Ближнем Востоке, хотя тогда еще малоэффективную. Отношения с Францией, Россией и Австрией были для нее гораздо важнее, чем отношения с Османской империей, а «странная война» 1807 года (поводом к началу которой стала демонстрация британской военно-морской мощи в непосредственной близости от Стамбула, проведенная в знак протеста против доминирующего дипломатического влияния французского посла; эти трения были урегулированы военной экспедицией, предпринятой с целью предотвращения возврата французов в Египет) закончилась тем, что в январе 1809 года был заключен мир между Британией и Османской империей. К 1808 году Россия оккупировала Молдавию и значительную часть Валахии, а в 1810 году русская армия форсировала Дунай и наступала на юг, захватывая крепости, которые имели важное значение для безопасности Османской империи. К исходу 1811 года султан Махмуд испытывал желание заключить мир. Россия, которой угрожало вторжение Наполеона, согласилась заключить мирное соглашение, и по условиям Бухарестского договора 1812 года из всех территорий княжеств, на которые она претендовала, получила только Бессарабию (часть Молдавии, находившуюся между реками Днестр и Прут) и те территории, которые она к тому времени захватила на Кавказе и которые были причиной постоянных конфликтов с турками. Как это уже было в XVIII веке, туркам пришлось взять на себя обязательство выплачивать русским репарации, и хотя первую из трех выплат удалось отсрочить на неопределенное время, вторую и третью можно было осуществить только с помощью кредитов под высокие проценты, которые были получены благодаря посредничеству отечественных и зарубежных финансистов.

Усиление влияния России на Балканах являлось отражением ее наступления на мусульманские государства Кавказа, где османские султаны лишились авторитета по причине своего нежелания или неспособности защитить своих единоверцев от русской агрессии. В арабских провинциях в результате проблем, возникших с мусульманами, а не с христианами (что нанесло непоправимый ущерб образу султана как защитника святых мест), Мекка и Медина больше не принадлежали Османской империи. Египет находился под контролем губернатора (Мехмеда Али-паши), который превращал эту провинцию в свое личное владение и собирался навсегда изменить отношения со Стамбулом. Турки испытывали ощущение, что они находятся в осаде и что их империя не более чем пешка в руках политиков великих держав. Испытывая страдания, как и другие жертвы великодержавного экспансионизма (например, польско-литовская Речь Посполитая, Швеция, Венгрия и Венеция), они давали убежище таким же, как они сами, страдальцам: поляки, испытавшие на себе последствия третьего раздела Речи Посполитой, осуществленного Россией, Австрией и Пруссией в 1795 году, стали лишь первыми иммигрантами, которые пошли по стопам шведского короля Карла XII, изгнанного русскими и нашедшего убежище в Тигине в 1709 году, а также трансильванский князь Франциск Ракоши, родину которого в 1710 году аннексировали Габсбурги.

Мир с Россией имел значение для сербов, которые вели борьбу с Османской империей. Как и дунайские княжества, Сербия получила некоторую передышку, пока шла дискуссия между Россией и Францией, но в 1809 году османская армия вернула значительную часть территории. Судьбу повстанцев решали внешние обстоятельства, так как для России, которой грозила война с Наполеоном, Сербия отошла на второй план. Бухарестский договор урегулировал ситуацию в Сербии, дав туркам право вновь оккупировать эту территорию взамен на уступку сербам в виде предоставления им права на самоуправление. Но сопротивление продолжалось, и только со временем его удалось подавить. Одной из причин столь длительного сопротивления было нежелание местных турецких аристократов сотрудничать со Стамбулом. Осенью 1813 года Белград снова был взят турками, но они не сумели умиротворить сербов: осенью 1815 года вспыхнуло новое восстание, вызванное жесткими действиями османского губернатора Белграда.

Некомпетентность турок во время войны с Россией и события, сопровождавшие вступление на престол султана Махмуда, заставили его сделать два вывода: во-первых, считать неоспоримым фактом то, что янычары столь же непригодны для решения задач по обороне рубежей Османской империи, сколь и опасны, когда сидят без дела в Стамбуле. Во-вторых, то, что власть провинциальных правителей превышает все разумные пределы. Столицу неоднократно охватывали массовые волнения, вызванные мятежами янычар 1809, 1810 и 1811 годов. Большинство тех, кто был призван на военную службу во время кампании 1811 года, дезертировали, причем как раз перед тем, как войска выступили из Стамбула, поэтому вскоре Махмуд ввел некоторые меры, направленные на укрепление дисциплины в корпусе янычар. Во время войны 1806–1812 годов аристократы из балканских провинций вели себя столь же недопустимым образом, как и янычары: хотя некоторые из них оказали правительству помощь, в которой оно нуждалось, другие, в особенности те, кто находился на Дунайском фронте, отказались сотрудничать и, не организовав никакой серьезной обороны, сдали территорию русским.

Махмуд унаследовал сложную проблему, связанную с господством в Египте Мехмеда Али, представителя провинциальной династии, который самым решительным образом сопротивлялся любым попыткам Стамбула восстановить центральную власть. Египет Мехмеда Али был ближе к полной автономии, чем все остальные полунезависимые территории Османской империи. Должно быть, Махмуд испытывал смешанное чувство зависти и смятения, наблюдая за тем, как этот бывший албанский солдат безжалостно подавляет оппозицию. Одним из его печально известных деяний было истребление военных, которые господствовали в Египте до того, как он там появился. В 1811 году были жестоко убиты 450 человек, собравшихся по случаю одной церемонии. Его сын Ибрагим-паша возглавил карательную экспедицию в Верхний Египет, где была убита еще тысяча военачальников, а налоговые округи, в которых они являлись откупщиками, были переданы египетскому казначейству.

Пример Мехмеда Али указывал на то, что централизация власти укрепляет государство. Реструктуризация финансовой системы Осмайской империи, начало которой в конце XVII века положило введение института пожизненных откупщиков налогов, способствовала увеличению численности крупных финансистов, причем как в Стамбуле, так и в провинциях. Провинциальные магнаты, через которых государство надеялось осуществлять снабжение и оснащение своих войск, в особенности начиная с конца XVIII столетия, когда оно вступило в период войн с Россией, слишком часто игнорировали центральную власть и действовали по собственному усмотрению, что имело непредсказуемые последствия для политики Стамбула. Еще султан Селим предпринял первые неуверенные шаги, направленные на восстановление центральной власти, но султан Махмуд предложил еще более решительные меры по изъятию у магнатов тех ресурсов, которые давали им власть. Он хотел облегчить то тяжкое бремя, которое возложили на крестьян откупщики налогов, и в то же самое время укрепить финансовые основы государства, перенаправив в центральную казну доходы провинций, которые прежде оседали в карманах представителей местных династий. Поэтому с 1813 года налоговые округи, которые выставлялись на продажу, могли купить только старшие администраторы той области, в которой они находились. Одним из аристократических семейств, которых удалось обуздать с помощью таких мер, была династия Чапаногуллары из центральной Анатолии: когда в 1813 году умер глава этой династии Сулейман-бей, его владения были переданы государственным чиновникам. Хотя в то время таким способом удалось покорить и некоторых других аристократов, в целом первая попытка лишить могущественных провинциалов источников средств оказалась не слишком успешной. Египетская модель была явно непригодна для империи с ее огромными территориями.

Мехмед Али укрепил свои позиции в Египте, и Махмуд был бессилен его сместить. Пост губернатора Фессалоник, предложенный ему в 1806 году, оказался недостаточно привлекательным, хотя в действительности Мехмед Али был просто необходим для того, чтобы восстановить поруганную честь Османской империи в Хиджазе, где экспансия ваххабитов была в равной степени нежелательна и для Мехмеда Али, и для центрального правительства. В 1811 году началась военная кампания, всю ответственность за проведение которой возложили на Мехмеда Али, хотя имелись некоторые сомнения в отношении того, насколько можно ему доверять, и не присоединит ли он к своим владениям Мекку и Медину. Кампания продолжалась до 1813 года, и к этому времени Мекку и Медину удалось отвоевать у ваххабитов. Сын Мехмеда Али, Ибрагим-паша, был назначен главнокомандующим вооруженными силами в Хиджазе. К 1818 году он захватил столицу саудитов Аль-Дирайя (ныне пригород Эр-Рияда) и сровнял ее с землей, а эмира саудитов отправил в Стамбул, где тот был обезглавлен. В качестве вознаграждения Ибрагима назначили губернатором Хиджаза.


В работах по истории Османской империи XIX века слишком часто говорится о возникновении национальных движений на Балканах как о неизбежном результате «плохого правления» турок в этом регионе и утверждается, что балканские христиане якобы столетиями оказывали героическое сопротивление османским завоевателям, ожидая, когда наступит подходящий момент, чтобы окончательно освободиться. Но такое мнение обходит стороной и сложные исторические процессы, которые привели к расчленению империи, и события, имевшие прямое отношение к формированию каждого из государств, появившихся на ее территории в XIX веке и в начале XX столетия. В данном случае важнее история того времени в целом, а не история сепаратистских националистических движений, участниками которых были христианские подданные, жившие на Балканах, входивших в состав Османской империи. Однако в исторических работах, появившихся в этих государствах, роль националистических движений настолько преувеличена, что мешает пониманию позднего периода империи.

Так, путь, который привел к созданию современного греческого государства, весьма отличался от той прерывистой череды событий, в результате которой появилась независимая Сербия. Жители Пелопоннеса, несомненно, помнили антитурецкое восстание 1770 года, но в начале XIX века у России были другие заботы, и теперь она уже не провоцировала волнения среди своих православных единоверцев, живших в этом отдаленном и отсталом регионе Османской империи, а оказывала помощь только сербам. Тепеделени Али-паша, который с конца 80-х годов XVIII века властвовал в Янине, обладал почти полной независимостью на подконтрольных ему территориях, которые в момент его наивысшего могущества включали в себя значительную часть сегодняшней континентальной Греции и Албании. Эти территории отличались здоровой экономикой, а такие социально опасные явления, как пиратство и бандитизм, находились под постоянным контролем. И хотя он преследовал свои собственные цели и часто проводил независимую экономическую и внешнюю политику, в целом он занимал примирительную позицию в отношениях со Стамбулом. Поэтому, вопреки проводимой султаном Махмудом политике подавления провинциальных аристократов, правительство, проявляя осмотрительность, не спешило на него набрасываться: когда в 1819 году османские политики обсуждали этот вопрос, некоторые из них, обнаружив признаки надвигающегося восстания на Пелопоннесе и Эвбее, опасались, что в такой ситуации вступление в борьбу с Тепеделени Али грозит непредсказуемыми последствиями. Однако в 1820 году после долгих обсуждений в государственном совете султан объявил Тепеделени Али мятежником и направил против него войска, что побудило его поднять антитурецкое восстание в Греции и Албании. Стремившаяся подавить сопротивление Тепеделени Али султанская армия стала испытывать большие трудности, но оставив без внимания советы главнокомандующего войсками в этом районе, Ахмеда Хуршид-паши, правительство настояло на том, чтобы он выполнял только поставленную перед ним задачу, а не посылал войска для подавления беспорядков на Пелопоннесе. Эти беспорядки приобрели форму нападений на мусульманские общины и на символы власти Османской империи. Помимо этого в регионе усилился бандитизм.

Принято считать, что 1821 год знаменует начало движения за независимость Греции от Османской империи. Верное своей политике подавления балканских аристократов, правительство в Стамбуле, похоже, не понимало, какими опасностями грозит вакуум власти на местном уровне. Не понимало оно и того, что, бросив все свои силы на подавление Тепеделени Али, оно оставляет в своем распоряжении лишь немногочисленные войска, которые могло использовать для подавления волнений в других местах. Теперь 25 марта греки ежегодно отмечают свою независимость в память о том дне 1821 года, когда в знак открытого неповиновения османским властям митрополит Старых Патр Герман поднял крест в расположенном на севере Пелопоннеса Калаврите. Неудовлетворенный реакцией своих министров на этот бунт Махмуд в конце марта отправил в отставку великого визиря и шейхульислама. Правительство призвало православного патриарха Григория V отлучить мятежников от церкви и использовать ее влияние для восстановления порядка. Однако как только масштабы беспорядков на Пелопоннесе стали ясны, его незамедлительно повесили (в пасхальную среду, 22 апреля 1821 года) у ворот патриархата в Стамбуле. Считалось, что он лишился доверия, которое султан оказал ему как лидеру православных подданных империи. Это стало нарушением договоренности между султанами и патриархами, восходившей к эпохе правления Мехмеда Завоевателя.

В марте 1821 года Тепеделени Али-паша оказывал сопротивление османским войскам на западе Балканского полуострова, и адъютант русского царя, генерал и князь Александр Ипсиланти, который заявлял, что его предками были представители благородного византийского рода Комнинов, возглавил небольшую армию, которая перешла Прут и двигалась на юг в надежде получить поддержку со стороны антитурецких элементов в Молдавии и Валахии. Когда известие об этом дерзком походе достигло Стамбула, патриарх предал анафеме и самого Ипсиланти, и его сподвижников, объявив их «безбожными командирами, безрассудными перебежчиками и вредоносными изменниками». Но его все равно повесили. Османское правительство было обескуражено и приняло меры, направленные на то, чтобы разоружить православных греков, которые составляли немалую часть населения Стамбула и Эдирне, а также других крупных городов. Впрочем, в то же самое время султан издал указ, направленный на то, чтобы оградить греков от нападений мусульман. Ипсиланти удалось ненадолго взять в свои руки управление Молдавией, но Валахия находилась в состоянии хаоса (вызванного антибоярским восстанием под предводительством командира ополчения Тудора Владимиреску), а в конце июня его малочисленные войска были разбиты османской армией. Русское правительство не оказало ему поддержку, а сербский князь Милош Обренович (преемник Карагеоргия) не смог ответить на предложение о совместном противодействии туркам. На самом деле неизвестно, была ли экспедиция Ипсиланти скоординирована с беспорядками на Пелопоннесе, или же это был донкихотский поступок человека, мечтавшего о воссоздании на территории османских Балкан Византийской империи, в которой на смену исламу придет православное христианство.

В феврале 1822 года был убит Тепеделени Али-паша. До сих пор идут споры о том, какую роль он играл в начале греческого восстания, но когда его отрубленная голова на блюде была выставлена напоказ в первом дворе султанского дворца Топкапы, эта демонстрация сопровождалась подробным изложением его преступлений и обвинением его в том, что он был «отступником от нашей веры… который направил огромные суммы денег неверным Морен [то есть Пелопоннеса]… чтобы подтолкнуть их к мятежу против мусульман». Его палач визирь Халет-эфенди, настойчивые требования которого считать Тепеделени Али бунтовщиком привели к тому, что в 1820 году против него были направлены войска, нарушил обязательство главнокомандующего Ахмеда Хуршид-паши, согласно которому Тепеделени Али должен был остаться в живых в том случае, если он сдастся. По горькой иронии, Халет-эфенди ожидала такая же судьба: согласно надписи на листке рядом с его отрубленной головой, преступлением, которое вменялось ему в вину, была склонность к интригам и раздорам. Халет-эфенди был фаворитом Махмуда, заслужившим доверие в ранние годы его царствования, во время борьбы с провинциальными магнатами. Используя свое влияние, он сколотил огромное состояние и косвенно препятствовал проведению предложенных Махмудом реформ корпуса янычар, предупреждая султана, что эти реформы могут спровоцировать беспорядки, и переключая его внимание на другие государственные дела. Халет-эфенди обладал таким влиянием, что в 1821 году государственные власти приняли его дерзкое предложение выдать янычарам еще больше оружия. Однако спустя год широкое недовольство, вызванное неудачами Османской империи на Пелопоннесе заставило султана задуматься о том, стоит ли ему доверять. Постепенно стала открываться система продажи должностей, с помощью которой этот визирь долгое время получал поддержку со стороны янычар. Когда командиры янычар попросили Махмуда снять Халета-эфенди с должности, он со всей серьезностью отнесся к их просьбе и сместил своего фаворита, а потом распорядился его казнить.

Даже если считать, что восстание на Пелопоннесе 1770 года и та роль, которую в нем сыграла Россия, не оказали прямого воздействия на дальнейшие антитурецкие выступления греков, то начиная с Кучук-Кайнарджийского договора, подписанного в 1774 году, Россия считала себя защитницей православных христиан, находившихся под властью Османской империи, а Крым (который после 1774 года стал полунезависимым государством под протекторатом России, а в 1783 году был ею аннексирован) являлся базой для дальнейшего сопротивления османскому правлению. По воле России греки переселялись в Крым как беженцы, потерпевшие поражение на Пелопоннесе. За их доставку туда отвечал генерал Екатерины граф Орлов, который укомплектовывал ими гарнизоны крепостей, расположенных на выходе из Азовского моря. В последней четверти XVIII века увеличилось количество греческих купцов на Черном море, а также в портах Эгейского моря и Адриатики. Образованные греки оказались восприимчивы к революционным веяниям, которые распространялись из Америки и Франции в 70-е и 90-е годы XVIII столетия, и с пониманием относились к идеям либерализма и национальной независимости, которые циркулировали по Европе во время и после Наполеоновских войн. Процветали многочисленные торговые колонии, которые финансировали настоятелей церквей, руководителей школ, библиотек и издательств, делая их более свободными, чем соответствующие учреждения Османской империи. Первые волны освободительного движения греческих интеллектуалов исходили из Одессы, где в 1814 году было создано тайное общество «Фишки Этерия», или «Общество взаимопомощи», целью которого было воспитание греческого патриотизма. На его деятельность оказали влияние работы ученого, родившегося в Измире, но прожившего большую часть своей жизни во Франции, Адамантиоса Кораиса, и эллинизированного валаха Ригаса Велестинлиса. Сделанные Кораисом переводы на более современный язык греческой классики заставляли читателей испытывать чувство гордости за греческое прошлое. Что касается Ригаса, то государственные учреждения республиканской Франции вдохновляли его на идею создания модели новой Византии.

Борьба, которая шла на Пелопоннесе в последующие годы, оказалась кровопролитной и, в территориальном отношении, незавершенной. Первая республиканская конституция была провозглашена в Эпидавре, в январе 1822 года. Однако уже в следующем году после того, как был обнародован ее исправленный вариант, в стране разразилась гражданская война, так как лидеры восстания, не поделив между собой власть, устроили еще более жестокую междоусобную резню, чем та, которая уже имела место на Пелопоннесе и островах. Против тех, кто мечтал о статусе государства, выступали люди, считавшие, что сохранение существующего положения более всего отвечает их интересам. Такой позиции можно было ожидать от представителей высшего духовенства греческой церкви, которые во время османского правления обладали особым положением и пользовались привилегиями, а также от греков, ставших заметными фигурами в Стамбуле и провинциях, но не от рядовых, необразованных православных. Россия занимала осторожную позицию в отношении греческого восстания, а от желания поддержать своих единоверцев в их борьбе с турками ее, возможно, удерживало понимание того, что подобная поддержка может послужить примером для ее собственных ущемленных в правах подданных-мусульман. Другие европейские державы, вынужденные наблюдать за тем, как Россия получает преимущества на Балканах, проявили твердость в своем нежелании принимать участие в планах, которые могли привести к разделу Османской империи. Что касается самих турок, то их ответной реакции мешали военные действия на восточных рубежах, где периодические нарушения границы со стороны Ирана династией Каджаров привели к войне, которая шла в период между 1820 и 1823 годами и еще больше ограничила численность войск, имевшихся в распоряжении для подавления греческого восстания. В 1824 году Махмуд решился на отчаянный шаг и пригласил Мехмеда Али из Египта оказать содействие и прислать свою модернизированную армию и флот. В обмен на это Ибрагим-паша должен был получить пост губернатора Пелопоннеса. В июле Ибрагим-паша отплыл из Александрии, но по причине превосходства греков на море смог высадиться в бухте Метонии только в феврале 1825 года. Захватив несколько ключевых прибрежных укреплений, египетский экспедиционный корпус вскоре взял под контроль значительную часть Пелопоннеса. На материковой территории Греции 26 апреля, после пятнадцатимесячной осады, пала расположенная на входе в Коринфский залив крепость Месолонгион, а спустя год и Афины. В руках повстанцев оставалась лишь незначительная часть греческой территории. Но успехи Ибрагим-паши привлекли к этому региону внимание европейских держав. Британия, Франция и Россия на время забыли о своих разногласиях, а продолжавшиеся два года сложные дипломатические переговоры закончились тем, что султан отказался заключать перемирие с помощью посредников, а упомянутые державы решили блокировать Пелопоннес. 20 октября 1827 года турецко-египетская эскадра была разгромлена в ходе Наваринского морского сражения силами объединенной англо-франко-русской эскадры в районе Пилоса, на юго-западе Пелопоннеса, а сухопутные силы Ибрагим-паши были эвакуированы. После этого поражения стала неизбежной интервенция европейских держав на территорию едва появившегося на свет греческого государства.

В мае 1826 года султан Махмуд издал указ о создании нового воинского соединения, первоначальной численностью свыше 7500 человек. Формирование этого соединения надлежало произвести путем перевода в него военнослужащих из янычарских подразделений (по 150 человек из каждого), расквартированных в Стамбуле. Всего в городе находилось пятьдесят одно подразделение, общая численность которых составляла приблизительно одну пятую от общей численности янычар, находившихся на действительной военной службе. В отличие от созданных Селимом войск «нового порядка», эти подразделения не предназначались для того, чтобы стать альтернативной армией. Скорее таким образом надеялись реформировать корпус янычар изнутри, путем реструктуризации, введения строевой подготовки и обучения другим воинским навыкам, которые были бы им крайне необходимы в том случае, если бы пришлось столкнуться с военной мощью России. Как раз перед обнародованием указа от представителей высшего духовенства, офицеров янычар, и других высокопоставленных лиц, служивших как при дворе, так и в подразделениях вспомогательных сил, потребовали подписать обязательство, согласно которому они полностью соглашались с предложенным Махмудом планом реформ и никоим образом не должны мешать его успешному выполнению.

Страсти, вызванные созданием армии «нового порядка», и ужасные последствия провала реформ Селима стали полезным уроком для султана Махмуда, который понял, что прежде чем начинать собственные реформы, он должен подготовить для этого почву. После того как в 1822 году был смещен Халет-эфенди, Махмуд стал собирать вокруг верных людей и склонять на свою сторону тех, кто мог представлять угрозу для задуманных им реформ вооруженных сил. Но потребовалось еще четыре года, прежде чем он обезопасил себя настолько, что смог приступить к проведению реформ. Поскольку казалось, что одержанная в апреле 1826 года победа Ибрагим-паши при Месолонгионе указывает на перелом в пользу турок, эта победа стала тем необходимым стимулом, который укрепил уверенность Махмуда в своих силах.

Твердо решив добиться успеха там, где этого не смог сделать Селим, Махмуд продолжил введенную его предшественниками традицию и потребовал, чтобы высшее духовенство обсуждало вопросы религии в его присутствии, и тем самым держало его в курсе тех умонастроений, которые имеют место за пределами дворца. В целом высшее духовенство чаще всего поддерживало реформы, которые предлагались в конце XVIII столетия, но их подчиненные проявляли больший консерватизм и оказывали большее влияние на простых людей. Так, противодействие, которое янычары оказывали реформам, часто подкреплялось традиционализмом низшего духовенства. Поэтому султану нужно было расположить к себе эти низшие эшелоны священнослужителей и простолюдинов, наглядно показав им свою искреннюю приверженность религии и свое мнение о ней как об основе государства, которое он вовсе не намерен подвергать опасности, осуществляя задуманные им реформы. С этой целью он посещал религиозные собрания, предписывал соблюдать молитвы, делал вклады в благотворительные фонды и строил мечети в Стамбуле и провинциях. Осуществление указа о реорганизации янычар было объявлено религиозным долгом, и в каждую вновь сформированную роту назначался имам, который проводил среди военнослужащих религиозные обряды.

Но легче было склонить на свою сторону духовенство, чем самих янычар. Имперские соседи Османской империи, Россия и Австрия, использовали религиозную символику для того, чтобы поднять моральный дух своих солдат (царь Александр I пытался уговорить свое пушечное мясо поверить в религиозную утопию, а на австро-турецком фронте и католики, и православные шли на войну под знаменем Девы Марии), и Махмуд попытался использовать мусульманскую символику в тех же целях. Годом ранее имперская типография выпустила переведенный на турецкий язык известный арабский трактат IX века об исламских законах и обычаях ведения войн. Это был первый случай, когда примеры из жизни пророка Мухаммеда использовались для того, чтобы убедить янычар сражаться с большей самоотверженностью. Это встретило сопротивление с их стороны. Между тем Махмуд продолжал искать способы прикрытия своих реформ, используя для этого известные всем аргументы: для того, чтобы реформированная янычарская армия по духу считалась скорее мусульманской, а не западной, строевая подготовка в ней должна проводиться исключительно на основе применявшихся в армии Мехмеда Али методов, которые оправдали себя и в Хиджазе, и на Пелопоннесе. (Любопытно, что в 1822 году Мехмед Али приказал Ибрагиму-паше взять за образец армию «нового порядка» Селима III.) Преднамеренно обращаясь к традициям, Махмуд назвал новый корпус эшкинки в честь корпуса, сыгравшего важную роль во время правления султана Мехмеда II.

Роптание среди несогласных рядовых янычар стало явным с момента обнародования указа о реформе: они не испытывали восторга от предложений султана создать из них новый корпус. И все же 12 июня 1826 года состоялись первые занятия корпуса эшкинки по строевой подготовке, которые прошли без особых затруднений, хотя и в атмосфере мрачных предчувствий. Нехватка обмундирования и снаряжения стала причиной того, что испытанию подверглись только несколько сотен человек из пяти тысяч уже внесенных в списки личного состава. На следующий день подготовка также прошла без каких-либо инцидентов.

Вечером следующего дня, спустя почти две недели после того, как султан Махмуд объявил о реформе корпуса янычар, они подняли мятеж. В ночь на 14 июня небольшие группы янычар стали собираться на плацу. Некоторые из них бродили по улицам Стамбула, стреляли из пистолетов, занимались поджогами и пытались найти своего главнокомандующего, который, как они считали, их продал. Ему удалось от них ускользнуть, но на рассвете многие сотни янычар, которые к тому времени собрались на плацу (один очевидец тех событий назвал их «попусту лающими дворнягами»), перевернули свои котлы, по традиции выказав этим свое неповиновение. И снова они шли по улицам города, занимаясь грабежами. Одна группа разграбила особняк великого визиря Селима Мехмед-паши, а его женщинам удалось спастись только благодаря тому, что они спрятались в подземной пещере в саду. Когда вспыхнул мятеж, султан находился в своем дворце в Бешикташе. Некоторые из его предшественников, имевших склонность прятаться при первых же признаках янычарского бунта, оставались там, где они находились, но Махмуд сел в шлюпку и поплыл по Босфору на юг, к дворцу Топкапы. Поскольку мятеж янычар против реформ был неизбежен, а меры по обеспечению их успешного проведения потребовали от султана больших усилий, он заранее подготовил план на случай непредвиденных обстоятельств. Государственные деятели собрались во дворце и провели экстренное заседание совета, не дожидаясь, когда ситуация выйдет из под контроля. Когда они попытались выяснить у главарей взбунтовавшихся янычар причины их недовольства, те ответили им следующим образом:

Мы не будем заниматься такого рода подготовкой. Наши старинные упражнения и подготовка к войне состоят в том, чтобы разбивать глиняные кувшины выстрелами из ружья и разрубать саблей войлочные циновки. Мы хотим [заполучить в свои руки] тех, кто несет ответственность за эти нововведения.

Из источников того времени известно, что во дворце вместе с государственными деятелями и чиновниками находились верные правительству войска численностью свыше 13 000 человек. Некоторые из этих источников называют цифру 23 000 и даже 60 000. Прибыв во дворец, султан выступил с воодушевляющей речью, а фетва шейхульислама подтверждала, что исламский закон разрешает подавить такой мятеж силой. Затем Махмуд отправился в сокровищницу и принес оттуда священное знамя Пророка. В подходящее время знамя было вынесено из дворца и повешено над кафедрой мечети султана Ахмеда, находившейся на Ипподроме. Оно проявило свои чудодейственные свойства, и, когда глашатаи ходили по городу, призывая всех правоверных мусульман собраться под его сенью, горожане без промедлений ответили на этот призыв. Государственные чиновники, собравшиеся в мечети, чтобы обсудить дальнейшие действия, решили не вступать с мятежниками в переговоры. Отряд верных правительству войск (артиллеристы и саперы) направился в казармы янычар, но забаррикадировавшиеся внутри янычары успели закрыть ворота. Имперские канониры открыли огонь, и вскоре казармы охватило пламя. Сумевшие выбежать из казарм янычары вступили в рукопашную схватку с ожидавшими их снаружи правительственными войсками. Остальные сгорели.

Махмуд не собирался истреблять янычар столь жестоким образом, но осторожность, с которой он готовился к проведению реформирования этого корпуса, и чувство реализма, которое требовало наличия плана на тот случай, если дела пойдут не так, как надо, стали причиной того, что, когда у него не оказалось иного выбора, он сумел проявить решимость и довести операцию до ее ужасного финала. И по словам одного турка, ставшего очевидцем этих событий, и по сведениям британского посла Стратфорда Каннинга, количество погибших составило приблизительно шесть тысяч человек. Помимо янычар, убитых во время штурма казарм (который, по сведениям другого турка, продолжался всего 21 минуту), в последующие дни были схвачены многие тысячи бунтовщиков. Дороги и порты были взяты под жесткий контроль, поэтому известия о «благоприятном инциденте», а именно такое название получил этот мятеж, и о новом указе, официально упразднявшем корпус янычар, распространились по стране только после того, как губернаторы провинций получили указания о том, как им действовать. Им было приказано конфисковать все снаряжение янычар, какое они смогут найти, а также вывести гарнизоны янычар из всех крепостей и заменить их теми войсками, которые находились в их собственном распоряжении. Слово «янычар» надлежало вычеркнуть из словаря, что было типичным для турок компромиссом. Люди, называвшие себя янычарами, многие годы были причиной беспорядков во всех провинциях империи, и теперь повсюду население воспользовалось возможностью им отомстить: были казнены командиры многих подразделений местных янычар, но многие рядовые, должно быть, вернулись к гражданской жизни, от которой они никогда полностью не отрекались. Хотя ополчение не приняло участия в янычарском мятеже, состоявшие из ополченцев гарнизоны босфорских крепостей (они показали свою ненадежность, когда подняли бунт против предпринятого султаном Селимом перехода к армии «нового порядка») были расформированы. Правительство воспользовалось возможностью очистить Стамбул от тех, кого оно считало нежелательными элементами, то есть от представителей низших слоев общества, живших в этом перенаселенном городе. Эти люди без особых уговоров принимали участие в любых массовых волнениях. В течение двух с половиной месяцев после ликвидации янычар 20 000 человек были высланы из Стамбула и направлены в свои родные провинции. Им было запрещено возвращаться в столицу.

Махмуд быстро приступил к созданию новой армии. Первоначально корпус «Победоносных солдат Мухаммеда» должен был состоять из 12 000 пехотинцев и приблизительно 1550 кавалеристов, расквартированных в Стамбуле, и дополнительных подразделений в провинциях. Подробные положения определяли условия их службы (они служили как минимум двенадцать лет и раз в год имели право уходить в отпуск) и их форму европейского образца.

В назначенные сроки государственное казначейство выделит каждому майору толстую куртку с шитьем золоченой нитью, пару брюк из темно-красного тонкого сукна со швом, плотно облегающих ногу до верхней части голени, и просторный халат, а также стеганый головной убор наподобие калпака, украшенный золоченой нитью, и лахорский платок [т. е. платок из тонкой шерсти]. При необходимости это будет заменено при выплате жалованья. Шестого мая каждого года каждому адъютант-майору будет выделена короткая толстая куртка и короткий просторный халат, а также стеганый головной убор наподобие колпака, украшенный золоченой нитью, и багдадский платок [т. е. вероятно, платок из шелка или хлопка] с цветочным узором, а капитанам, лейтенантам и знаменосцам, а также сержантам – вышеупомянутую одежду, за исключением платка; а каждому рядовому солдату и писарям – длинную толстую куртку из смеси тонкого сукна и шелка-сырца. Форма рядового также будет состоять из простого стеганого головного убора наподобие колпака и плаща для строевой подготовки из прочной грубой шерсти, а также короткого просторного халата и брюк из домотканной шерсти, обтягивающих ногу до верхней части голени, а также кальсоны и легкие полусапожки.

Согласно традиции, корпус янычар состоял из христиан, обращенных в ислам, и нет сомнений в том, что новообращенные продолжали в него вступать даже после того, как его основу стали составлять люди, которые с рождения были мусульманами. Согласно своду законов корпуса «Победоносных солдат Мухаммеда» в его состав не должны были входить никакие новообращенные. Среди погибших в Стамбуле янычар были и немусульмане, о чем говорила татуировка в виде креста на их предплечьях. Султан утверждал, что это шпионы-христиане, которые выдавали себя за мусульман.

Казармы янычар в Стамбуле были снесены, а подразделения новой армии были расквартированы за чертой города, в Левент-Чифт-лиги, Ускюдаре и Дауд-паше, где Селим III построил казармы для своей армии «нового порядка».

Для поддержания новой армии открывались военно-инженерные и военно-морские школы, была создана медицинская школа и другие подобные учреждения. В отличие от своих предшественников, Махмуд привлек к созданию своей новой армии лишь горстку иностранных советников (тогда у турок было мало друзей в Европе, и, когда султан обратился за помощью к хитрому губернатору Египта, Мехмеду Али-паше, тот заявил, что его офицеры-инструкторы еще не готовы к решению такой задачи), поскольку его иноземные инструкторы «в Египте привыкали к высоким окладам и дорогой форме, а их присутствие в Стамбуле только вредило османской армии».

Одним из этой горстки привлеченных иностранцев был сеньор Калоссо, бывший офицер пьемонтской кавалерии, который жил в Стамбуле уже несколько лет и научил султана Махмуда ездить верхом по-европейски. Вот что написал в 1828 году шотландский путешественник Чарльз Макфарлейн, посетивший Стамбул:

Отличие от турецкого стиля верховой езды настолько велико, насколько любому, кто к нему привык, не составляет никакого труда управляться с огромными, похожими на колыбели седлами и короткими, почти неподвижными стременами, которые заставляют поднимать колени к самому животу. На самом деле это затруднение является настолько значительным, что лишь немногие из регулярной имперской гвардии смогли удержаться в седлах с длинными стременами… Махмуд, бесспорно, был лучшим кавалеристом а 1а Еигорёеп в своей армии; и этот приобретенный навык наряду с другими умениями, которые он быстро усвоил, как командование и маневрирование кавалерийским эскадроном, стал предметом его гордости.

Не прошло и месяца со времени ликвидации корпуса янычар, как правительство нанесло удар по Бекташи, ордену дервишей, который был наиболее тесным образом связан с янычарами. Основатель этого ордена, давший ему свое имя, являлся праведником-покровителем этого корпуса, который часто называли «корпусом Бекташи». Руководители признанных правительством орденов дервишей – Накшбанди, Кадыри, Хальвети, Мевлеви и Саади были кооптированы для приведения доводов в пользу подавления Бекташи. Какое бы отвращение они ни испытывали к необходимости определять судьбу своих коллег, у них не было иного выбора, кроме одобрения того, что, в сущности, являлось политическим решением, которое было представлено как религиозное. Обвинение, вынесенное Бекташи, оказалось вполне традиционным – это было обвинение в ереси, которое на протяжении всей истории так часто использовалось для оправдания целесообразных с политической точки зрения действий против мусульман, репутация которых как правоверных суннитов не подлежала никакому сомнению. Видные деятели ордена были казнены, а собственность Бекташи в Стамбуле была конфискована и продана либо передана другим лицам. Постановление применялось не только в столице: повсюду в Румелии и Анатолии безжалостно расставались с прошлым, направляя доходы, поступавшие с земельных владений Бекташи, в казну новой армии Махмуда.

Слухи и дезинформация стали питательной средой для чисток: многие из тех, кого предали анафеме, не имели никакого отношения к Бекташи и были представителями как высших, так и низших слоев. На великого визиря Селима Мехмед-пашу была возложена ответственность по искоренению адептов ордена Бекташи в Стамбуле. Но придворному летописцу того времени Ахмеду Луфти-эфенди стало известно о том, что сам Селим Мехмед-паша является членом Бекташи. В 1826 году выходец из высших слоев духовенства Шанизаде Атаулла-эфенди (бывший придворный летописец и автор значительных научных трудов по медицине) был обвинен в сочувствии Бекташи и приговорен к высылке из Стамбула. Он умер от разрыва сердца (во всяком случае, так объяснили его смерть), еще до того как ему передали распоряжение султана покинуть столицу. Практика членства не в одном, а сразу в нескольких орденах дервишей была распространенным явлением, а поскольку попытки искоренить бекташи отличались невероятным рвением, то доставалось и шейхам других орденов, которых тоже отправляли в ссылку. Главным образом благодаря возможности проникать в другие ордена, где их принимали, и особенно в находившийся под покровительством официальных властей орден Накшбанди (которому они передали свою собственность), бекташи сумели уцелеть, хотя и перешли на нелегальное положение, а в середине столетия они снова стали пользоваться открытой поддержкой высших кругов.

Связь с янычарами стала причиной казни влиятельных глав трех богатейших еврейских семейств Стамбула – Аджиман, Кармона и Габбаи. Как и его предки, Исайя Аджиман был банкиром корпуса янычар. Сообщалось, что и двое других имели отношение к финансам янычар. Их имущество было конфисковано, и нет сомнений в том, что открывшаяся перед казначейством перспектива получить столь неожиданные доходы стала решающим фактором, определившим их судьбу. Однако сторонники подобного обращения с евреями представили дело в ином свете, определив причиной их гибели соперничество между армянами и евреями в борьбе за доходные посты, связанные с финансированием. (Порой и самих армянских банкиров казнили и лишали имущества. Стоит упомянуть Якуба Хованесяна, который в середине XVIII столетия управлял финансовыми делами главного черного евнуха Хаджи Бешир-аги, длительное время служившего у Махмуда I.)

Казнь еврейских банкиров и подавление ордена Бекташи вызвали широкое недовольство (хотя Махмуд и прекратил репрессии, оставив в силе лишь официальный запрет ордена Бекташи), а цена проводимых им реформ оказалась слишком высокой: все чиновники, с которыми он связывал успешное осуществление своих планов модернизации армии, получили щедрые вознаграждения, а для ремесленников города были введены новые налоги, которые должны были восполнить нехватку средств. Жители Стамбула были ошеломлены событиями тех месяцев – утратившие доверие к властям и обеспокоенные их действиями, они с ужасом наблюдали за тем, как трупы, «многие из которых были разодраны и обкусаны собаками», прибивало к берегу южнее дворца Топкапы. В конце июля, когда количество трупов увеличилось, в городе началась чума. 31 августа 1826 года, когда Махмуд решил, что добился полной победы над янычарами, он вернул священное знамя в сокровищницу. Почти сразу после этого ужасные пожары стали бушевать по всему городу, дома которого были сухими, как трут, по причине жаркого лета. Многие возлагали вину за поджоги на бывших янычар, которым удалось избежать репрессий.


Не прошло и нескольких месяцев после разгрома турецко-египетского флота в Наваринском сражении, как Россия объявила войну Османской империи. В апреле 1828 года русская армия вторглась в Молдавию, а к июлю 1829 года подошла к Эдирне (от Стамбула ее отделяли всего лишь 200 километров), в то время как ее кавказская армия захватила северо-восточную Малую Азию, в том числе Эрзурум и Трабзон, а также множество других крепостей. Турки запросили мира, который был достигнут заключением Адрианопольского (Эдирне) договора. Согласно одному из условий мирного договора турки давали молчаливое согласие на создание независимого греческого государства, включавшего в себя Пелопоннес и часть материковой Греции с некоторыми островами. В мае 1832 года едва оперившаяся греческая республика официально стала королевством, под «протекторатом» Британии, Франции, России и Баварии – последняя в качестве короля предложила Греции семнадцатилетнего католического принца Отто, который был сыном Людвига Баварского. Признание нового государства ознаменовало начало участия европейских государств в делах Греции, которое продолжалось в течение всего XIX века. По Адрианопольскому договору Россия получала право торговать в пределах границ Османской империи. Признавалась оккупация Россией части Грузии и Армении и, что было особенно важно, признавалось ее влияние в дунайских княжествах. Для Британии в особенности было крайне нежелательно такое развитие событий, при котором Россия получала контроль над Балканами и над Османской империей: она начинала рассматривать Россию как значительную потенциальную угрозу своим растущим интересам на Востоке. В последующие годы политика великих держав претерпела изменения, в центре которых лежала решимость Британии предотвратить распад Османской империи, что было выгодно России.

Несмотря на тяжкие условия мирного договора, сопровождавшиеся потерей престижа, султан Махмуд пережил поражение, нанесенное ему Россией. Для него это было не более чем доказательство того, что война пришла слишком быстро: те выгоды, которые давала военная реформа, еще не показали себя в достаточной мере. Однако для низшего духовенства это поражение было еще одним доказательством того, что западные нововведения наносят вред принципам ислама. Они не только отказались их поддерживать, но и подстрекали население провинций присоединиться к их протестам. Народные волнения, охватившие Анатолию в 1829 и 1830 годах, дали возможность бывшим янычарам заставить воспринимать как достоинство свою способность постоянно создавать неприятности. Несмотря на унижения со стороны внешних врагов и внутренние волнения, Махмуд с еще большей настойчивостью продолжал свои реформы. В отличие от намерений его предшественников честолюбивые замыслы Махмуда касались не только сферы вооруженных сил: ему было ясно, что постепенное усиление боеспособности армии само по себе не будет достаточным средством для поддержания целостности османского государства и обеспечения условий, при которых Османская империя будет играть активную роль в принятии решений международного уровня. Поэтому его цель была никак не меньше, чем преобразование всего общества – реорганизация или Танзимат, т. е. «благоприятная реорганизация», как ее назвали в указе, написанном незадолго до его смерти.

Исходя из этого, Махмуд переключил свое внимание на механизм управления империей, поставив себе целью снова централизовать ее, как он это сделал с армией и казначейством. Но сначала ему нужно было получить ясное представление о ресурсах империи. Поэтому в 1830–1831 годах в Румелии, Анатолии и на островах Эгейского моря впервые за последнее время была проведена перепись, предназначенная для подсчета и распределения по категориям османских подданных с целью установления их обязательств в отношении военной службы и уплаты налогов. Она была проведена в течение года, и для того, чтобы сделать почти невозможным уклонение от переписи, ее собирались повторять через каждые шесть месяцев.

Махмуд стал первым османским султаном, который совершал поездки по своим владениям, чтобы самому увидеть, как живут его подданные. В период с 1830 года и до своей смерти в 1839 году он совершил пять поездок: в январе 1830 года он отправился в Текир-даг, на северном берегу Мраморного моря; в июне 1831 года в район Дарданелл и в Эдирне (тогда он целый месяц не появлялся в Стамбуле); в сентябре 1833 года он на неделю уехал в Гемлик и Измит, чтобы посетить военно-морские верфи; вторая поездка в Измит состоялась в ноябре 1836 года, когда там спускали на воду новый линейный корабль; а в апреле 1837 года он отправился в Румелию, где провел более месяца и посетил Варну на берегу Черного моря, Силистрию и Русе на Дунае, а также Шумен, Велико Тырново, Казанлык и Стару Затору в Болгарии. Во время каждого путешествия он посещал святые места и военные объекты, инспектировал общественные сооружения и обещал государственную помощь в их строительстве, встречался с местными сановниками и вникал в заботы простых людей, как мусульман, так и немусульман.

Османская администрация научилась отвечать требованиям менявшихся функций, которые она была призвана выполнять и по традиции, у представителей трех ее ветвей, военной, гражданской и религиозно-правовой, была возможность взаимных перемещений, при которой многие заметные государственные деятели начинали свою карьеру в последней из названных ветвей, а потом перемещались в гражданскую или военную. За последние два года своего правления, то есть начиная с 1837 года Махмуд учредил три министерства, которые, хотя и оказались недолговечными, создали важный прецедент на будущее: министерство внутренних дел, возглавляемое великим визирем (которого начиная с этого времени иногда называли премьер-министром); министерство иностранных дел, которое в конце XVII века появилось как отдельная ветвь правительства; и министерство юстиции. Для гражданских служащих был введен табель о рангах, от старой системы ежегодного подписания контрактов отказались, а вместо привычной, но чреватой злоупотреблениями системы вознаграждений ввели оклады. Высший совет юстиции, сформированный правительством Махмуда в 1838 году для подготовки законопроектов и осуществления законодательной деятельности, позднее был расширен и оставался главным правовым органом империи.

Страницы османской истории изобилуют сообщениями о конфискациях имущества и казнях высокопоставленных чиновников (в том числе и страницы истории XVII века, когда такая участь постигла представителей высшего духовенства, которые считались лицами, не подлежащими какому-либо контролю), без промедления наказывавшихся по прихоти султана, а зачастую и по наущению соперников по борьбе за власть; часто жертвы убеждались в том, что им определили такое менее суровое наказание, как ссылка, только для того, чтобы послать вслед за ними палача. В 1837 году глава министерства гражданских дел (вскоре переименованного в министерство внутренних дел), Пертев-паша, стал последним бюрократом, которого постигла такая судьба. В данном случае фракционная борьба сочеталась с элементами международной дипломатии и противоречиями в области выбора направлений политики. Его соперник Акиф-паша, возглавлявший ведомство, которое вскоре было переименовано в министерство иностранных дел, убеждал султана в предательстве Пертева, в частности, обвиняя его в тесных связях с британцами. Будучи протеже Пертев-паши, Мустафа Решид-паша, которого часто называли просто Мустафой Решидом, стал самым блестящим послом Махмуда. К тому времени когда его покровитель умер, Мустафа Решид уже стал министром иностранных дел, он не смог его спасти, но добился отмены внесудебных наказаний и конфискаций, что было признано в качестве одного из принципов уголовного кодекса для чиновников и судей, принятого в 1838 году.

Недовольный степенью усовершенствования работы правительства, Махмуд пытался избавиться от внешних отличий между отдельными его членами. Это было чрезвычайной мерой, так как в Османской империи внешний вид всегда учитывался, и законы, регулирующие потребление предметов роскоши, устанавливали, какую одежду надлежит носить тому или иному человеку, тем самым определяя его положение в обществе. В зависимости от политических обстоятельств эти законы принимались к исполнению, или теряли свою силу, или переписывались. Еще в 1814 году сам Махмуд предупреждал жителей Стамбула о том, что они должны носить соответствующие их положению наряды, «потому что стало невозможно отличать один класс от другого»:

Жители Достойного Обиталища Султаната [т. е. Стамбула] делятся на многочисленные классы, и у каждого класса есть свой собственный костюм; им следует ходить в этом костюме, чтобы каждый соблюдал установленные обычаи и знал свое место, почитал и оказывал уважение тем, кто их выше, а также военным офицерского звания и повиновался им… А те, кто в свите пашей, а также члены имперской гвардии, полицейские и торговцы не должны обертывать голову платком и украшенной шелком хлопчатобумажной тканью, как это делают моряки галеонов, и независимо от своего положения и особенностей платья они должны одеваться подобающим образом. Некоторое время… на это закрывали глаза и расточители из всех классов отказались носить свое прежнее платье и свойственное им облачение и стали одеваться в опрометчиво расточительной манере, в зависимости от того, что приходило им в голову… большинство дворцовых чиновников, а также военные и торговцы изменили свой старинный стиль одежды и присущий им внешний вид.

Феска, которую Мустафа Кемаль Ататюрк (первый президент Турецкой республики) в 1925 году объявил пережитком османского прошлого, столетием ранее была введена Махмудом II. Принятие этого нового головного убора его армией прошло на удивление спокойно – феску уже носили войска магрибских провинций и Египта, а также вооруженная свита тарифа Мекки, поэтому было вполне понятно, что никаких канонических возражений не будет. На самом деле она уже появлялась в османской армии – ее носили мушкетеры, сражавшиеся против взбунтовавшегося балканского аристократа Пасваноглы Осман-паши из Видина. В 1829 году ношение фески стало обязательным и для правительственных служащих. Нововведение нашло поддержку в высших кругах духовенства. Проповедники мечетей привлекались для того, чтобы убеждать людей в том, что феска вполне приемлема.

Законы, регулирующие потребление предметов роскоши, проводили различие между людьми, исходя из их религиозных убеждений и занимаемого ими положения, и те, единственным превосходством которых было то, что они мусульмане, решительно возражали против единообразия, которого требовал Махмуд, потому что из-за него становились невидимыми религиозные отличия. С другой стороны, немусульмане, причем даже те из них, кто не входили в состав бюрократического аппарата, с энтузиазмом принимали этот символ новой эпохи, в надежде на то, что он обеспечит им существование на равных условиях с мусульманами. Священнослужители оказались совершенно невосприимчивыми к уговорам султана и категорически отвергли требования Махмуда, который хотел, чтобы и они носили новый головной убор вместо своих тюрбанов. То, что сам Махмуд носил такие же брюки и сюртук (хотя и в несколько измененном варианте, который получил название истан-булин), которые носили такие же, как он, монархи в Европе, демонстрировало его искреннее стремление порвать с прошлым.

Культурные мероприятия в западном стиле стали крайне популярны в кругах утонченных людей Османской империи, куда входили и мусульмане, и немусульмане. Но дело не ограничивалось только этими кругами. Махмуд пригласил в Стамбул композитора Джузеппе Доницетти, который был братом более известного Гаэтано, предложив ему стать своим преподавателем музыки и поставив перед ним задачу обучить военный оркестр (впервые созданный Селимом III для его армии «нового порядка»), заменивший оркестр корпуса янычар, звуки которого когда-то приводили в трепет неверных врагов. Итальянская музыка вскоре стала пользоваться популярностью при дворе. Начиная приблизительно с середины XVIII столетия в храмовой архитектуре стало заметно тяготение к западному стилю барокко, примером которого была мечеть Нуруосмание, построенная в 50-е годы XVIII века. Возможно, последним проявлением этой тенденции стала Мечеть Победы (Нусретийе), построенная между 1823 и 1826 годами, получившая такое название в честь триумфальной победы Махмуда над янычарами. Султан Махмуд продолжил чуждую исламу и османским традициям практику написания своих портретов и передачи копий этих портретов (он мог преподнести копию своего портрета в виде камеи) в дар своим государственным деятелям и зарубежным сановником. Но он пошел дальше, чем Селим, и отдавал распоряжения выставлять свои портреты в общественных местах, таких как казармы и государственные учреждения, как это делали европейские монархи. Высшее духовенство решительно не одобряло подобную практику выставления напоказ личности монарха, но в 1832 году он, несмотря на это, подарил свой обильно украшенный драгоценностями портрет тогдашнему шейхульисламу. Описывая блестящий церемониал, которым в 1836 году сопровождалось вывешивание портрета султана в казармах Селемийе, находившихся в Гареме, в Усьоодаре, придворный историк Ахмед Луфти-эфенди отклонил возможные канонические возражения, доказывая, насколько полезно сохранять внешний облик тех, кто воистину велик (как, например, султан Махмуд) и что такая практика соответствует древней традиции.


В Египте Мехмед Али продвинулся дальше, чем Махмуд, по пути модернизации, но его реформы обошлись слишком дорого, а результаты не всегда были настолько успешными, насколько он ожидал: перемены в военной, финансовой и сельскохозяйственной областях (неотъемлемым элементом которых была программа экстенсивной ирригации) продвигались за счет крестьян, а его новая армия не смогла проявить себя в Наваринской операции 1827 года. Мехмед Али быстро предпринял дальнейшие меры по улучшению боеспособности армии и флота.

Не оправдались надежды Франции использовать Мехмеда Али для достижения своих целей в магрибских провинциях султана (поскольку он был убежден в том, что сфера его интересов – восточное Средиземноморье, а не западное), и начиная с 30-х годов XIX века она, действуя самостоятельно, стала постепенно оккупировать территории полунезависимой от Османской империи провинции Алжир. В качестве компенсации за потери, которые он понес, вступив в противоборство с великими державами на Пелопоннесе, Мехмед Али попросил у султана Махмуда сирийские провинции, богатые как природными, так и людскими ресурсами. Но вместо этого султан предложил ему стать губернатором Крита. Он отклонил это предложение, зная, что поддержание порядка на этом острове истощит его финансы. В 1831 году он начал военные действия против Сирии, причем как на суше, так и на море. Командуя восстановленной египетской армией, его сын Ибрагим-паша наголову разбил османские войска и вошел в Анатолию, где встретил энергичное сопротивление со стороны местного населения. Это был открытый мятеж, с которым Стамбул не мог мириться: подобно непокорным губернаторам минувших эпох, самым недавним из которых был Тепеделени Али-паша, Мехмед Али и Ибрагим были объявлены бунтовщиками, и против них была выслана армия под командованием великого визиря Рашид-паши. Когда эти две армии сошлись неподалеку от Коньи, османские войска были разбиты, а великий визирь взят в плен.

Возможно, в то время в намерения Мехмеда Али вовсе не входило провозглашение независимости от султана – честолюбие, несомненно, подталкивало Мехмеда Али проверить, каковы пределы его вассальной зависимости, но, по всей вероятности, у него и в мыслях не было выходить за пределы принятых в империи норм; в конце концов, он ведь и сам был турком. У Ибрагим-паши была иная точка зрения. Даже когда Мехмед Али написал Махмуду письмо, в котором просил прощения (и в то же самое время требовал, чтобы ему позволили оставить за собой обширные территории, которые он к этому времени захватил), Ибрагим настаивал на том, чтобы его отец чеканил монеты со своим именем и чтобы его имя упоминалось в пятничных молитвах. И снова казалось, что величайшая угроза империи исходит из ее же пределов: к январю 1833 года Ибрагим подошел к Ктотахье, расположенной в непосредственной близости от Бурсы. Снабжение Стамбула было частично перерезано наступавшей египетской армией, и городу угрожал голод. Не добившись никаких конкретных обещаний о помощи ни от Британии, ни от Франции, султан Махмуд был вынужден обратиться за помощью к царю Николаю, и в феврале 1833 года русские создали плацдарм в районе Босфора, к северу от Стамбула. Подобная просьба оказать содействие в борьбе с одним из губернаторов Османской империи, адресованная ее же давнему врагу, который мог использовать предложенное вмешательство только в своих собственных интересах, было беспрецедентным случаем и говорило о крайней слабости империи.

Мехмед Али извлек пользу из этой рискованной авантюры. Неоднократные попытки его успокоить закончились тем, что к апрелю 1833 года он числился губернатором Египта, Алеппо, Дамаска, Триполи (в Сирии), Акры, Крита, Бейрута, Сафеда, Иерусалима и Наблуса; Ибрагим-паше надлежало править Джиддой, Хабешем и Меккой, а в начале мая он был назначен сборщиком доходов провинции Адана, в лесах которой он надеялся добыть древесину для постройки собственного флота. В июле был подписан так называемый пакт о взаимной обороне между Россией и Османской империей, Ункар-Искелийский договор, получивший такое название в честь базы, находившейся в северной части Босфора, где летом 1833 года стояла русская эскадра. Дьявольским коварством стала часть секретной статьи этого договора, по которой турки, в сущности, соглашались закрывать Дарданеллы для военных кораблей третьих стран в том случае, если об этом их попросит Россия.

Уступки, на которые пришлось пойти ради мира, вызывали у Махмуда негодование. Несмотря на все свои достижения, Мехмед Али тоже считал, что с ним скверно обошлись: назначения Ибрагима каждый год подлежали пересмотру, от Египта по-прежнему ожидали ежегодных переводов средств в центральную государственную казну, а владение сирийскими территориями оказалось менее выгодным делом, чем он это себе представлял, поскольку местное население оказывало сопротивление администрации Ибрагима. Колебания цен на хлопок ослабили экономику Египта, а его население сопротивлялось призыву в армию, тем самым проявляя свое едва сдерживаемое недовольство формой и темпами проведения реформ Мехмеда Али.

Неудовлетворенность достигнутым и неудачи последующих лет только усилили честолюбивые притязания Мехмеда Али. В мае 1838 года, встревожив как султана (который оказался перед угрозой лишиться даже формального контроля над Святой землей), так и западные державы, он со всей ясностью дал понять, что желает получить независимость. В 1839 году османской армии снова было поручено разобраться с Ибрагим-пашой, и снова, несмотря на реформы Махмуда, она была разбита. 24 июня Ибрагим выиграл решающую битву при Низипе, к юго-востоку от Газиантепа. Не прошло и недели, как умер Махмуд, а новым султаном стал его сын Абдул-Меджид. Главный адмирал воспользовался этим моментом, чтобы перейти на сторону Мехмеда Али, и вместе с имперским флотом отплыл в Александрию. Правительство нового султана готовилось пойти на очередные уступки.

Война с Мехмедом Али была внутренней проблемой Османской империи, но эта проблема была разрешена с помощью европейских держав. Преодолев многочисленные разногласия, Британия, Россия, Франция, Австрия и Пруссия, выступив единым фронтом, предупредили великого визиря, чтобы он не спешил заключать соглашение с алчным губернатором. 22 августа Стамбул ответил тем, что предоставил европейским державам полномочия вести переговоры об урегулировании от лица Османской империи. Последовавшие за этим дипломатические шаги раскрыли подлинную суть «восточного вопроса»: каждая из держав с подозрением относилась к влиянию, которое другие державы оказывали на Османскую империю, и в особенности опасалась того, как бы другая держава не получила незаконного преимущества, будь то стратегическое, территориальное или торговое. В отличие от решения греческой проблемы, когда интересы европейских держав совпадали, были направлены против турок и стали средством достижения независимости, в 1839 году дипломатией двигал страх перед Россией: после того как в 1833 году Россия заключила Ункар-Искелийский договор, она значительно укрепила свои позиции в турецких делах, и то, к чему это могло привести, стало для Британии предметом особого беспокойства.

В июле 1840 года весьма сложные переговоры закончились компромиссом: конвенцией по умиротворению Леванта, подписанной Британией, Австрией, Пруссией, Россией и Османской империей. Франция отказалась участвовать в осуществлении неизбежных мер воздействия на Мехмеда Али. По условиям этого соглашения Мехмед Али лишался захваченных им провинций, но губернаторство в Египте признавалось за ним и за его преемниками как передаваемое по наследству – в течение долгих лет он добивался именно такого решения. Что касается Османской империи, то Египет оставался ее частью. Сначала Мехмед Али отказывался уходить с территорий, которые ему больше не разрешалось держать под своим контролем, и надеялся добиться более благоприятных условий при посредничестве Франции. Восстание в Сирии против режима Ибрагим-паши стало тем благоприятным случаем, который был нужен державам для того, чтобы вмешаться и изгнать его из этой провинции. Мехмед Али согласился вернуть османский флот, а султан попытался ввести жесткие условия передачи по наследству должности губернатора Египта, но партнеры по конвенции его отговорили. Не прошло и года, как Мехмед Али был покорен. Имперское постановление об изменении статуса провинции Египет включало в себя дополнительное условие, по которому все соглашения, заключенные османским правительством с другими государствами в равной степени относятся и к Египту. Это ограничивало потенциальные возможности Мехмеда Али как источника будущих неприятностей: прежде его власть в значительной степени финансировалась за счет деятельности государственных монополий, но теперь эти монополии были запрещены по условиям торгового соглашения, получившего название конвенции Балталимани, в честь босфорской деревни, где в 18 3 8 году это соглашение подписали Британия и султан Махмуд. В июле 1841 года Франция, Британия, Россия, Австрия, Пруссия и Османская империя подписали конвенцию о Проливах, вводившую правило, согласно которому в мирное время Дарданеллы и Босфор должны оставаться закрытыми для иностранных военных кораблей.

С этого времени британское влияние на Ближнем Востоке стало быстро расти. Вскоре и другие европейские государства получили подобные торговые привилегии, но именно британцы, обладавшие самой современной промышленностью и финансовой системой, извлекли наибольшие выгоды из коммерческих возможностей, которые теперь стали им доступны. Долгосрочные последствия этой либерализации торговли были разнородны: иностранные купцы обладали преимуществом над турецкими купцами, которые продолжали платить внутренние таможенные пошлины; объем торговли увеличился, но ценой подрыва внутреннего производства и главным образом за счет потерь доходов от торговых тарифов и дальнейшего ухудшения финансового состояния империи. В этой связи, один историк замечает: «Османская империя фактически превратилась в британский протекторат».


Глава 12 Власть провинций | История Османской империи. Видение Османа | Глава 14 Кризис идентичности