home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



10

К тому времени, когда я добираюсь до дома, дождь стихает, и рассудок отчасти возвращается ко мне, чего нельзя сказать о присутствии духа. Только мне и моей госпоже было известно, куда я отправился сегодня утром. Поэтому воровка — кто бы ею ни оказался — могла еще не знать, что ее обман вскрылся.

Кухня пуста, плаща Мерагозы нет на месте. Впрочем, она всегда в это время уходит на рынок. Несмотря на то что по натуре она лентяйка, ощущение власти и обилие сплетен, которые приносит ей кошелек, способны выгнать ее на улицу даже в такой ливень.

Я беззвучно поднимаюсь по лестнице, и с площадки мне видно, что делается в комнате. Фьямметта сидит у окна, поверх закрытых глаз у нее нечто вроде маски из влажных листьев, а на голове — буйство золотых волос. Новые косы ниспадают из-под шелковой ленты, обхватившей голову. В любой другой миг я застыл бы на месте, пораженный свершившейся метаморфозой. Но в комнате есть еще кое-кто, и я перевожу взгляд. Молодая мастерица уже ушла, зато посреди кровати, скособочившись, уставившись незрячими белками глаз в пустоту, сидит Коряга, а ее руки быстро порхают от склянок к коробочкам, а затем к плошке, в которой она смешивает какую-то мазь.

Несмотря на то что она слепа, как новорожденный ягненок, ей удается почуять мое появление задолго до того, как я показываюсь в дверях. Входя, я вижу ясно, словно день, как по ее лицу пробегает тень, и одновременно она отдергивает руки от постели и кладет себе на колени. И вдруг по этому взгляду я обо всем догадываюсь. Что тогда говорила про нее Мерагоза — что она родную бабушку продаст за мешок золота? Наверняка, смеясь и сплетничая с моей госпожой, она слышала рассказ о нашем бегстве из Рима. Она вслепую могла бы найти кошелек под матрасом и нащупать крупный камень, ведь, как она не раз напоминала мне, для того, чтобы видеть окружающий мир, вполне годятся другие органы чувств. К тому же она достаточно смекалиста, чтобы знать, что кому можно сбыть и по какой цене. Теперь я знаю, кто нас обокрал. И она знает, что мне это известно: я вижу, как ее тело напрягается от страха, а я ведь еще не успел обвинить ее. Боже праведный — недаром я с самого начала не доверял ей!

— Вам удобно тут сидеть? — спрашиваю я, подходя к ней ближе. — Вам не хочется опереться о постель, запустить пальцы под матрас?

— Бучино! — Моя госпожа снимает листья с глаз и поворачивает голову, отягощенную великолепием новых волос. — Что с тобой? Боже мой, да что с тобой случилось? У тебя ужасный вид.

Коряга, все еще сидя на кровати, подняла обе руки, словно желая защитить себя от удара. Это совершенно излишне — я ни за что на свете не стал бы до нее дотрагиваться. От одной мысли о таком прикосновении мне делается тошно.

— Ничего не случилось! — рявкаю я. — Эта ведьма всего лишь одурачила нас с тобой!

— О чем ты говоришь?

— О воровстве и подлоге — вот о чем я говорю! Наш большой рубин заменили на фальшивку, чьи-то ловкие пальцы украли его, а взамен подсунули стекляшку! Она не имеет никакой ценности. Так же как и мы с тобой. Ну, так что же, — продолжаю я, тыча пальцем в Корягу, — может, она, предъявляя нам очередной счет, предложит тебе небольшую скидку в благодарность за то, что так обогатилась за наш счет. А? — И я подхожу к ней еще ближе, так что мое дыхание обдает ее лицо. Да, я вспоминаю все ее заумные речи и хочу видеть ее испуг.

— Боже праведный! — Моя госпожа зажимает себе рот ладонью.

А та, на кровати, все еще не шелохнется. Я стою теперь так близко, что замечаю, до чего бледна ее молочная кожа, различаю темные полукружия под глазами и вижу, как дрожат ее губы. Я придвигаюсь так, чтобы мой рот оказался возле ее уха. Она уже испугана, потому что ощущает мою близость; я это чую, как хищник, настигший добычу, — ее тело охвачено ознобом и трепетом, напряженно застыло, как бывает за миг до прыжка или бегства.

— А? — кричу я, на этот раз во весь голос.

И вот тут она наконец выходит из оцепенения, резко поворачивает голову и, стиснув зубы, яростно шипит на меня — так шипят змеи перед тем, как напасть на свою жертву. И хотя я мог бы голыми руками проломить ей череп, я отскакиваю назад: столько неистовой дикости в ее отпоре.

— О Господи! Нет! Оставь ее! — Моя госпожа оттаскивает меня в сторону. — Оставь ее в покое, слышишь? Это не она. Она не виновна. Это Мерагоза!

— Кто?

— Мерагоза. Кто же еще? Боже, я так и знала! Сегодня утром, когда я ее увидела, мне показалось — что-то не так. А может быть, даже вчера вечером. А ты ничего не заметил? Она равнодушно приняла новое платье. Как будто и не заметила его. Зато потом, за ужином, она казалась слишком… да, пожалуй, слишком веселой.

Я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но не припоминаю ничего, кроме ее кислой усмешки и вкуса тушеного кролика. Избави меня Боже от чрезмерной самонадеянности!

— Сегодня утром, едва ты ушел, она спросила, куда ты отправился. Я не думала… то есть… Я ответила, что ты пошел к еврею, и вскоре после того она исчезла. Я подумала, что она пошла на рынок…

Не дослушав, я мчусь вниз по лестнице.

С тех пор, как мы сюда въехали, Мерагоза поселилась в комнатушке рядом с кухней. Обстановка там всегда была скудная, но теперь и вовсе почти ничего не осталось. Старый деревянный ларь, где старуха хранила одежду, открыт и пуст. С гвоздя над кроватью исчезло распятие, даже с матраса все сдернуто.

Но как? Когда? Ответ простой: когда угодно. В любое время, пока я был в отлучке, а моя госпожа или спала, или была чем-то занята. Мне самому носить кошелек все время при себе было бы слишком опасно. Ведь карлики становятся легкой поживой любителей злых шуток, а уж карлик, прячущий в паху драгоценности, рискует в любой момент лишиться камушков, а заодно и своих мужских причиндалов. Но, выходит, я ошибся куда более жестоко в своих расчетах. Я-то думал, что перехитрил ее, поставив перед выбором: мои клыки или богатые посулы. Я решил, что она выберет богатое будущее, предпочтя воровству верность. И такой расчет все эти месяцы казался правильным. На самом же деле она только тянула время. Выжидала подходящего момента, чтобы ограбить нас, и вдобавок сделала так, что подозрения пали на другую. Проклятье! Моя обязанность — быть умным, а я позволил старой шлюхе обдурить нас.

На то, чтобы снова подняться в верхнюю комнату, у меня уходит больше времени, чем обычно. Когда я вхожу, на лице у меня ясно написано все, что не поворачивается поведать язык.

Фьямметта опускает голову.

— А-а… Подлая старая карга! Клянусь, я никогда не оставляла ее здесь одну… Я глаз с нее не спускала… О Боже, как же мы допустили такую глупость… Сколько же мы потеряли?

Я бросаю быстрый взгляд на женщину, что сидит на кровати.

— Да говори, говори. Теперь-то нам нечего утаивать.

— Триста дукатов.

Она закрывает глаза и издает длинный тихий стон:

— О-о, Бучино…

Я гляжу на ее лицо, и осознание этой утраты, словно медленно расплывающееся черное пятно, заслоняет картину нашего будущего. Мне хочется приблизиться к госпоже, дотронуться до ее юбки или взять ее за руку, сделать что-нибудь — что угодно! — чтобы смягчить нанесенный удар. Но теперь, когда вся моя ярость растрачена, ноги у меня будто превратились в мраморные глыбы, а по ногам уже бежит вверх, до самого позвоночника и выше, знакомая нарастающая боль. Черт побери, мое дурацкое, несуразное тело! Будь я высок и статен, будь у меня ручищи мясника, старуха никогда бы не осмелилась обмануть нас.

Тишина становится гнетущей. Коряга снова неподвижно застыла на кровати, склонив голову набок. Она сидит с восковым лицом и словно впитывает кожей наше горе и боль. Черт бы побрал и ее тоже! Но я слишком много времени потратил на глупости, и очередное доказательство того, что мир перевернулся вверх дном, — это ее присутствие здесь, при нашем унижении. А, лишившись рубина, мы вскоре сделаемся ее должниками.

Я делаю шаг в ее сторону.

— Послушайте, — говорю я тихо, и по движению ее головы становится ясно: она поняла, что я обращаюсь к ней. — Я… прошу прощения — я… Я решил…

Она принимается беззвучно шевелить губами. Молится она или разговаривает сама с собой? Я бросаю взгляд на свою госпожу, но она так глубоко ушла в свое горе, что не обращает на меня ни малейшего внимания.

— Я был несправедлив. Я сам ошибся, — беспомощно повторяю я.

Ее губы продолжают шевелиться, как будто она твердит что-то наизусть или читает заклинания. Я никогда не верил во всякие россказни о могуществе проклятий — я и так родился проклятым и потому не боялся вреда, который могут причинить мне чужие слова, — но, наблюдая за ней сейчас, я почувствовал, как меня сотрясает дрожь.

— Вы… с вами все в порядке? — наконец спрашиваю я.

Она слегка встряхивает головой, словно мои слова ей только мешают.

— Вы долго бежали, да? У вас болят ноги?

Ее голос звучит резче, чем раньше, как-то сосредоточенно. Кажется даже, будто она говорит с кем-то еще — с кем-то, кто сидит внутри нее самой.

— Да, — говорю я спокойно. — Болят.

Она кивает:

— Спину тоже скоро охватит озноб. Это оттого, что у вас кости ног не выносят тяжести туловища. Оно давит, как огромный камень, на основание позвоночника.

И как только она это сказала, я ее почувствовал — эту боль, похожую на биение пульса, возле своей толстой задницы.

— А уши? До них уже добрался холод?

— Пожалуй, да. — Я бросаю взгляд на госпожу, которая уже немного пришла в себя и слушает нас. — Но не так, как бывало раньше.

— Не так? Нужно быть настороже, когда боль вспыхивает в голове, это хуже всего.

Да, я отчетливо это помню, вкус собственных слез, когда мне в череп впивались раскаленные докрасна вертела.

Она слегка хмурится. Теперь ее лицо чуть запрокинуто, глаза полуприкрыты, и различаю только гладкую бледную кожу.

— Похоже, в вас очень много изъянов, Бучино? А есть ли у вас хоть какие-то достоинства?

Она впервые назвала меня по имени и впервые почти унизила меня. Я опешил и поначалу даже не нашелся что ответить.

— Есть ли у меня какие-нибудь достоинства? Я… м-м… — Я снова гляжу на госпожу. Похоже, она мне сочувствует, но не произносит ни слова. — Я прежде всего… я неглуп. Вернее, редко бываю глуп. Решителен. К тому же я предан и… хоть порой кричу, но не кусаюсь. Кажется, у меня это не получается.

Некоторое время Коряга молчит. Потом вздыхает.

— Вы не виноваты. Мерагоза всех ненавидела, — говорит она, и голос ее снова смягчился. — От нее эта ненависть исходила как зловоние. Думаю, вы не первые и не последние, кого она погубила своей жадностью.

Она начинает собирать свои склянки, закручивать на них крышки, укладывать в мешок.

— Я приду на днях, и мы доделаем волосы.

Я делаю шаг к кровати, мне хочется как-нибудь помочь ей. Но меня останавливает ее голос:

— Не приближайтесь ко мне.

Она еще возится со своими флаконами, как вдруг внизу слышится какой-то шум. Что мне думать? Что Мерагоза передумала и вернулась, чтобы попросить прощения?

Я выбегаю из комнаты и вижу, что он уже на повороте лестницы. На нем нарядный плащ и новый бархатный берет. Одежда почти сухая — значит, он прибыл сюда на лодке, хотя для того, чтобы узнать дорогу, кто-то, наверное, шел за мной по пятам. Проклятье! Опять виной всему моя неосторожность!

Но теперь поздно преграждать ему путь. Я быстро шмыгаю обратно в комнату и беззвучно шепчу Фьямметте его имя. Она встает и поворачивается, чтобы приветствовать его, и сияние новых волос на миг заслоняет ее лицо, где за секунду до улыбки мелькнул испуг.

Платье с чужого плеча, волосы с чужой головы… Но красота — по-прежнему своя! В этом нет никакого сомнения — свидетельством тому глаза незваного гостя.

— О… о… Фьямметта Бьянкини, — произносит он, смакуя ее имя во рту словно лакомство. — Что за дивное и долгожданное удовольствие — снова видеть тебя!

— Согласна, — отвечает она неторопливо, и по непринужденности ее тона можно подумать, будто она все утро ждала его прихода.

Я не устаю удивляться: когда мир вокруг нее рушится, удары судьбы, от которых другие в бессилье исходили бы слезами, похоже, только придают ей еще больше силы и спокойствия.

— Венеция — большой город. Как же ты нашел нас, Пьетро?

— А… Прошу прощения. — Он бросает на меня беглый взгляд. — Я не хотел нарушить свое слово, Бучино. Но ты уж очень заметный новичок в этом городе. Если знать, что ты здесь, то нетрудно выяснить, куда ты ходишь и куда возвращаешься.

Торговцы старьем и ростовщики. Ну конечно. Особой хитрости тут не требуется. Надеюсь, тот, кто выслеживал меня, уже заходится кашлем, подхваченным под дождем.

Аретино снова поворачивается к Фьямметте, и они смотрят друг на друга.

— Как давно мы не виделись.

— Да, очень давно.

— Должен сказать, ты… лучезарна. Да, ты все такая же лучезарная!

— Благодарю. А ты, кажется, немного расплылся. Впрочем, богатству полнота идет.

— Ха-ха-ха! — Его смех слишком непринужден, чтобы выражать еще что-нибудь, помимо удовольствия. — Нет на свете ничего острее и слаще, чем язычок римской куртизанки. Бучино говорил мне, что ты спаслась, и я рад, что твой ум остался столь же острым, сколь совершенным тело: я ведь слышал самые жуткие рассказы. Знаешь, я же предсказывал, что все это произойдет. Я напророчил это еще в прошлом году, в Мантуе.

— Ну, разумеется. Значит, тебе приятно было бы услышать, что наемники, ворвавшись в Рим, выкрикивали твои строки о вырождении и порочности Святого престола.

— Нет, я… Я не слышал, я не знал… Это правда? Мои строки? Господи… А ты ничего мне не сказал, Бучино.

Он глядит на меня, и я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Но он слишком проницателен и сразу все понимает.

— А! Мона Фьямметта! Как это жестоко — насмехаться над чувствами поэта! Но я тебя прощаю, твои колкости… превосходны. — Он мотает головой. — Должен признаться, я, кажется, соскучился по тебе.

Она уже открыла рот, чтобы отпустить очередную шутку, но вдруг что-то в его тоне заставило ее остановиться. Я вижу, что она колеблется.

— Взаимно, синьор. Я тоже… по-своему. Как пережил ты коварство Джиберти?

Он пожимает плечами и поднимает руки — одна из них согнута.

— Господь милостив. Он подарил мне две руки. Немного упражнений — и левая уже способна писать правду не хуже правой.

— Надеюсь, даже чаще, — вставляет Фьямметта с легким ехидством.

Он смеется:

— Неужели ты все еще держишь обиду на меня из-за нескольких стихотворных строчек?

— В этих стихах — сплошная ложь. Ты никогда не спал со мной, Пьетро, и было подло утверждать обратное.

Аретино переводит взгляд на меня и тут, кажется, впервые замечает Корягу, которая молча застыла словно камень.

— Что ж… — Кажется, он слегка пристыжен. — Смею надеяться, мои похвальные отзывы тебе не навредили. Но, cara [6], я пришел сюда не затем, чтобы растравлять старые раны. Видит Бог, довольно! Нет, я пришел предложить тебе свои услуги.

Она ничего не отвечает. Я хочу, чтобы она взглянула на меня — нам ведь предстоит разговор, но она не сводит глаз с Аретино.

— Судьба улыбнулась мне в Венеции. Я живу в доме на Большом канале. Иногда я развлекаю гостей — ученых, кое-кого из богатых купцов, знатных ценителей художеств, которыми полон этот удивительный город. И по таким случаям я приглашаю очаровательных женщин…

Я вижу, как в глазах Фьямметты вспыхивает ярость.

— Разумеется, никто из них не может равняться с тобой, но по-своему они милы. Если бы ты пожелала навестить нас всех как-нибудь вечером… то, я уверен…

Он не договаривает. О, это педантичное искусство оскорбления! Хотя на карту поставлено наше будущее, я не могу не радоваться. Потому что давно уже не видел, как она схлестывается с таким достойным противником.

От ее взгляда в комнате как будто стало холоднее. Она с усмешкой встряхивает новыми кудрями, красиво рассыпающимися по плечам. Боже, благодарю тебя за алчных монахинь!

— Скажи мне, Пьетро, неужели у меня вид женщины, которая нуждается в благодеяниях?

От ее смелости у меня перехватывает дух.

— Нет, конечно, по тебе самой этого не скажешь. Но… — И он поднимает здоровую руку и показывает на стены комнаты.

— А! — Смех Фьямметты похож на звон серебряной ложки, которой ударили по стеклу. — А, ну конечно. Ты проследовал за Бучино и решил… О нет, прошу прощения. Это не наш дом.

Я, наверное, таращу глаза от такой дерзкой лжи, а она уже поворачивается к Коряге:

— Позволь познакомить тебя с Еленой Крузики, знатной прихожанкой здешней церкви. Как видишь, Господь наградил эту добрую душу иным зрением, нежели нас: она слепа к недостаткам мира и ближе к его истинам. Мы с Бучино часто навещаем ее, потому что она нуждается в утешении и беседе, а также в одежде и провизии. Елена?

Легко, словно пушок на нежнейшем бархате, Коряга поднимается и поворачивается к Аретино лицом, мечтательно улыбаясь, раскрыв глаза шире, чем когда-либо раньше, так что в глубинах ее молочной слепоты остается только утонуть.

— Не бойся, Пьетро, — шелестит шелковым голосом моя госпожа. — Ее благодать не заразна.

Но хотя ее слепота и застала Аретино врасплох, он отнюдь не испуган. Он тоже вдруг принимается хохотать.

— О, прекрасная синьора! Как я мог так глупо ошибиться? Пойти за карликом, который несет поношенную одежду в обветшалый дом, и решить, что все это может иметь отношение к вашей драгоценной особе! — Он умолкает и, не таясь, разглядывает ее недостаточно новое на вид платье. — Что ж, мадонна Крузики. Могу лишь добавить, что для меня честь оказаться в присутствии вашей незрячей особы. Я тоже с удовольствием пришлю вам корзинку с едой, чтобы вы вступились перед Господом и за мою ничтожную душу.

Затем он оборачивается к Фьямметте:

— Ну что, carissima ?[7] Может быть, на этом мы кончим ломать комедию?

Она не отвечает, и тут я впервые боюсь за нее. Тишина делается зловещей. У нас почти нет денег, и добыть их больше неоткуда. А человек, который мог бы помочь нам, приняв в уплату нашу гордость, вот-вот скроется за дверью.

И вот тут, когда он уже собирается уходить, происходит нечто поистине непостижимое. С кровати доносится голос — чистый и мелодичный, словно колокол, зовущий монахинь к молитве в середине ночи:

— Синьор Аретино!

Тот оборачивается.

Она улыбается, повернувшись в его сторону, ее губы чуть приоткрыты, словно уже ведут разговор, а улыбка под бездонными пучинами ее глаз так нежна и чиста, что все ее лицо светится радостью, и в это мгновенье кажется, что сама Божья благодать светится сквозь ее кожу. Впрочем, так оно или нет, я в это верю…

— Прошу вас. Подойдите ко мне. Сюда.

Он в замешательстве. Мы тоже. Но он слушается и подходит. Когда он приближается к краю кровати, Коряга приподнимается, опираясь на колени, прикладывает ладони к верхней части его груди, проводит пальцами по его шее, до того места, где под соскользнувшим платком виднеется начало шрама. Она нащупывает его кончиком пальца. Я гляжу на мою госпожу, но она не сводит с них глаз.

— Эта рана исцелилась лучше, чем ваша рука, — тихо говорит Коряга. — Вам повезло. Но… — тут ее пальцы скользят вниз по камзолу, — здесь тоже кое-что не в порядке: там, внутри, какая-то слабость. — Она кладет ладонь туда, где должно быть сердце. — Вам следует быть осторожным. Если вы не будете за этим следить, то когда-нибудь слабость сердца убьет вас.

И она произносит все это таким серьезным тоном, что Аретино, хоть и смеется, с тревогой смотрит по сторонам. А я не могу оторвать глаз от них обоих: ибо, если это не дар Божий и не колдовство, тогда, что ж, она — лучшая обманщица, какую я когда-либо встречал за свою жизнь.


предыдущая глава | Жизнь венецианского карлика | cледующая глава