home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Я вышла через парадную дверь и, как и обещал Юстас, увидела костотряс, прислоненный к колонне, — его тяжелая деревянная рама с сиденьем соединяла два крепких колеса. Я вывела костотряс на дорожку, оседлала и покатила вперед, шурша гравием. Я провела в Годлин-холле немногим более двенадцати часов и, однако же, теперь оставляла этот дом со странным облегчением.

Юстас не ошибся ни в дорожных указаниях, ни во временных расчетах. Поездка в деревню оказалась приятна, и душа моя воспарила, когда я запетляла по тропинкам меж недавно убранных и уже зазеленевших полей; свежий ветер дул в лицо, и я наслаждалась блаженной этой жизнью. Зачем, недоумевала я, люди селятся в Лондоне, в грязном, мглистом, задымленном Лондоне, с его головорезами и уличными женщинами, с его преступностью на каждом углу? Вонючая извилистая река марает наши тела, пустой дворец оплакивает отсутствующую королеву, да еще гибельный климат, и бастующие фабричные, и слякоть на панелях. Приехав в Норфолк, я словно перенеслась в иной мир. Здесь царила идиллия. И сельский пейзаж отнюдь не вселял унылых дум, что накануне посещали меня по пути к Годлин-холлу. Нет, сей край сулил счастливые открытия; когда я свернула и предо мною распахнулся живописный вид на деревню, впервые с папенькиной кончины я почувствовала, что мир прекрасен, а жизнь моя не пройдет без следа.

В деревне я оставила костотряс у церковной ограды и огляделась, намереваясь исследовать свой новый дом. Да, я приехала к мистеру Рейзену, но располагала временем и сочла, что небольшая экскурсия по окрестностям придется весьма кстати. Сама церковь оказалась изумительна, невелика, однако почти сплошь тонко орнаментирована, и я некоторое время провела внутри, разглядывая резьбу, искусно расписанные своды и огромный витраж, на каковом Моисей снимал сандалии, отворачивая лик свой от неопалимой купины на горе Хорив. [17]Замечательно красивый витраж — любопытно, из местных ли стекольщик или это окно заказали в другом краю. Помнится, когда я была еще мала, папенька однажды возил меня на фабрику «Белые братья» Пауэлла и сыновей, [18]чьи прихотливые узоры немало занимали мое воображение, как и фигура монаха, неизменно помещаемая ими в углу каждого изделия. Сейчас я склонилась ближе, надеясь отыскать похожий автограф, и разглядела изображение бабочки-хвостоносца, схожее с теми, что украшали стены в Годлин-холле; быть может, бабочка эта — характерный обитатель региона. Папенька, разумеется, знал бы наверняка.

В церкви стояла тишина; помимо меня здесь была лишь некая престарелая дама, что сидела у дальнего края скамьи в среднем ряду; дама повернулась ко мне, кивнула и улыбнулась, но затем, очевидно, передумала, ибо лицо ее омрачилось, и она отвела взгляд. Я не придала этому значения — дама доживала девятый десяток и, вполне вероятно, тронулась умом, — пошла дальше по нефу и в конце обнаружила маленькую часовню с простым алтарем, способную вместить, пожалуй, человек десять; там я села на скамью. С неприятным удивлением я отметила зверскую природу резьбы вокруг: свирепые создания взирали на меня обезумевшими глазами, грифоны и тролли — персонажи, уместные в средневековых легендах более, нежели в Божьем храме.

За спиною я услышала приближающиеся шаги; мороз подрал меня по коже, я вздрогнула и развернулась, но шаги постепенно затихли и вовсе умолкли. Престарелая дама исчезла, но то не могла быть ее поступь: у скамьи ее стояла пара тростей, а шаги полнились молодой резвостью.

Я поднялась, приблизилась к кафедре, где мне предстала раскрытая книга — сборник библейских стихов на каждый день года, — и прочла сегодняшние строки: «А тем сказал в слух мой: идите за ним по городу и поражайте; пусть не жалеет око ваше, и не щадите; старика, юношу и девицу, и младенца и жен бейте до смерти, но не троньте ни одного человека, на котором знак, и начните от святилища Моего». [19]

Слова эти встревожили меня, я отвернулась, и тут на верхней галерее заиграл, а потом внезапно умолк орган; решив, что провела здесь довольно времени, я поспешно ретировалась на кладбище, где осмотрела надгробия — в основном старики, два-три бессчастных ребенка и свежая могила девушки по фамилии Харкнесс, скончавшейся всего несколько месяцев назад. Была она, бедняжка, лишь парой лет старше меня, и мне стало неуютно от подобного намека на смертность всякого живого существа. Я помедлила — отчего имя ее мне знакомо? — но память не одарила меня подсказкою, и я зашагала прочь.

На улице я заметила маленькую чайную комнату на углу и, припомнив, как ужасно голодна, поскольку толком не притронулась к завтраку, что сготовила Изабелла, зашла внутрь и заказала чаю и лепешку с местным крыжовенным мармеладом.

— Недавно у нас, мисс? — поинтересовалась девушка за прилавком, наливая чай. Лицо у нее было огрубелое — вероятно, все детство провела в услужении, — однако приветливое, будто она рада обществу. Ямочки на щеках придавали ей некоего очарования, но глаза слегка косили — левый взирал прямо на меня, правый уставил зрачок вбок, что девицу отнюдь не красило и притягивало невежливый взор. — Или вы проездом?

— Надеюсь, я здесь надолго, — отвечала я. — Приехала вечером и хотела с утра осмотреть деревню. Чудесная у вас тут чайная. Вы одна управляете?

— Мамка моя управляет, — объяснила она. — Токмо у нее опять черепушка разболелась, и Тетеха одна тута.

— Ужасно тяжело, должно быть, — предположила я, желая подольститься к местной торговке. — В обед, вероятно, здесь не протолкнуться.

— Правду вам сказать, легче, когда ее нету, — отозвалась девица и остервенело почесала в затылке. — Умеет она из мух слонов мастерить. Нет уж, дела глаже, когда я одна. Понимаете меня, мисс? У меня свои ухватки, у нее свои, иной раз они вместе не складываются.

— Прекрасно понимаю, — улыбнулась я и протянула ей руку: — Элайза Кейн. Рада познакомиться.

— Да и я, мисс, — отвечала она. — Молли меня зовут. Молли Сатклифф.

Она ушла за прилавок, а я сидела за столиком, с удовольствием прихлебывая чай и жуя лепешку, наблюдая, как течет жизнь за окном. Неизвестными путями сюда добрался номер «Иллюстрированных лондонских вестей» — он лежал на соседнем столике, и я потянулась было за ним, но передумала; в конце концов, эта самая газета поместила объявление о выступлении мистера Диккенса, и не прочти ее папенька, он, вероятнее всего, был бы со мною по-прежнему. Посему я затаила зло на газету и сейчас предпочла понаблюдать за деревенскими. К церкви по улице шел долговязый викарий, на удивление молодой человек, — он вел за собою щеночка. Щеночку было от силы месяца два, и он еще не привык ходить на поводке: то и дело останавливался, вертел головой и грыз веревку, надеясь вырваться на свободу, но викарий упорствовал, однако за поводок не дергал, останавливался погладить звереныша и шепнуть ему на ухо утешительные слова, и тогда щенок принимался целоваться и лизаться, скрепляя тем самым узы доверия. В очередной раз замешкавшись, викарий глянул на меня, и взгляды наши встретились; он пожал плечами и улыбнулся, а я против воли рассмеялась и продолжала смотреть вслед этой паре, пока они не исчезли за воротами церковного двора.

Допив чай, я встала, уплатила и поблагодарила Молли. Та забрала со стола пустую чашку с блюдцем и сказала, что, мол, чает, я к ним еще загляну, но коли мамка будет кричать, пускай я не обращаю внимания, мамка у нее иной раз сущий деспот.

— Я наверняка буду часто вас навещать, — сказала я. — Я новая гувернантка в Годлин-холле и, вероятно, стану регулярно наведываться в деревню.

При этих словах чашка выскользнула у нее из рук, упала на пол и разлетелась по меньшей мере на десять кусков.

— Боже правый, — сказала я, глядя на бывшую чашку. — Надеюсь, она была не очень ценная.

Но Молли на осколки и не взглянула — смертельно побледнев, она вперилась мне в лицо. Все ее дружелюбие, вся теплота мигом испарились, и она взирала на меня, не говоря ни слова, а я стояла, не понимая, что такое с нею приключилось; в конце концов она с собой справилась, тряхнула головою, сбегала за веником и совком и принялась сметать черепки. На меня она больше не смотрела — надо полагать, решила я, смущается собственной неуклюжести.

— Что ж, до свидания, — сказала я и ушла, недоумевая, отчего так стремительно переменилось ее настроение; впрочем, как следует поразмыслить я не успела: едва я ступила на улицу, мимо проехала тележка молочника, — выйди я спустя миг-другой, наверняка попала бы под лошадь. Я вскрикнула, поспешно овладела собой и наказала себе впредь смотреть, куда иду. Деревня совсем невелика, но никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность.

Я зашагала по улице, не заходя в лавки, но рассматривая витрины. Этой привычкой я обзавелась с год назад в Лондоне, где гуляла по Риджент-стрит, разглядывая в витринах роскошные товары высочайшего качества, — мне в жизни не хватило бы на них средств, но они наполняли меня томлением. На улице Годлина я миновала недурную овощную лавку с целым прилавком овощей и фруктов, подобных коим я никогда прежде не видала. Несомненно, местный урожай. Как приятно жить вблизи сельских угодий, размышляла я, где ты всегда обеспечен здоровой пищей. Это, в свою очередь, привело мне на ум Изабеллу и ее стылый завтрак. Я надеялась, что обед окажется удачнее; пожалуй, разумнее приготовить его самой. Окно портнихи явило взору еще один дуэт матери и дочери — одна помогала какой-то даме выбрать платье, другая сидела за швейной машинкой, и рот ее щетинился булавками; надеюсь, подумала я, никто ее не испугает, иначе она рискует проглотить булавку, а то и не одну. Витрина пекарни манила восхитительными лакомствами, и я подумала, не прихватить ли что-нибудь домой, — домой! сколь странно это слово приложимо к Годлин-холлу; будто он и в самом деле может стать мне домом, — дабы подкупить детские сердца. Но тут наконец, в стороне от дороги, прямо за деревенским насосом, откуда пили маленькие дети, я обнаружила дверь с табличкой красного дерева, на коей было выгравировано: «Альфред Рейзен, поверенный для прозорливых клиентов», разгладила пальто, поплотнее натянула шляпку на голову и вошла.

Молодой человек, расположившийся за столом, поднял голову от гроссбуха, услышав звяканье колокольчика. Был он на вид довольно странен — рано лысел, обладал толстыми румяными щеками и усами, которым недоставало надлежащего ухода. Под левым глазом у него притаилось незамеченное чернильное пятно. Он снял очки, снова нацепил их на нос и отложил перо. Руки его, отметила я, были покрыты черными отметинами, а манжеты рубашки составят предмет тяжкого труда его супруге в день стирки.

— Я могу быть вам полезен, мисс? — осведомился он.

— Надеюсь, — отвечала я. — Вы мистер Рейзен?

— Крэтчетт, — сказал он. — Клерк мистера Рейзена.

Я с трудом подавила смех.

— Крэтчетт? — переспросила я.

— Именно так, мисс, — негодующе отвечал он. — Вас насмешило мое имя?

Я качнула головой:

— Простите. Я вспомнила другого клерка по фамилии Крэтчетт. В истории о призраках, «Рождественской песни в прозе». [20]Вы читали ее?

Он воззрился на меня так, будто я внезапно заговорила на некоем древнем русском диалекте, и насупился.

— Мне читать некогда, — сказал он. — Я в конторе занят с утра до ночи. У кого есть время читать, тот пускай и читает. А мне не до того.

— Но вы хотя бы о ней слышали?

— Не слыхал.

— Вы не слыхали о «Рождественской песни в прозе»? — изумленно переспросила я, ибо повесть эта пользовалась громадным успехом. — Чарльза Диккенса?

— Нет, мисс. Я с этим господином не знаком.

Я расхохоталась, совершенно уверенная, что это какой-то розыгрыш, и лицо его гневно побагровело. Он не слыхал о Чарльзе Диккенсе? Возможно ли? А о королеве Виктории он слыхал? А о Римском Папе?

— Хорошо, это не имеет значения, — сказала я, слегка смутившись, поскольку взгляд его говорил, что малейшее пренебрежение к своей персоне он переживает до крайности серьезно. — Можно мне побеседовать с мистером Рейзеном? Он присутствует?

— Вам назначено?

— Боюсь, что нет. А надо было назначить?

Крэтчетт глянул на часы и нахмурился:

— Как этот час истечет, у него будет встреча с важным клиентом. Я спрошу — может, он вас и примет, но вы уж поторопитесь. Имя, пожалуйста?

— Элайза Кейн, — сказала я, а он кивнул и удалился в другую комнату; я же осталась озираться в приемной.

Сесть здесь было некуда, смотреть не на что. Я взяла со стола у Крэтчетта утреннюю «Таймс» и просмотрела заголовки. Еще одно убийство в Кларкенуэлле. На сей раз девушка. И еще одно в Уимблдоне. Мужчина средних лет, известен полиции. К тому же на Паддингтонском вокзале потерялся маленький ребенок, а принц Уэльский планирует посетить Ньюкасл.

— Мисс Кейн? — промолвил, Крэтчетт, появившись вновь, и я уронила газету, словно меня застали за неподобающим. Он проследил взглядом и, по видимости, вознегодовал, что я роюсь в его вещах. — Пойдемте со мной, будьте любезны? Мистер Рейзен уделит вам пять минут, если обещаете поторопиться.

Я кивнула.

— Пяти минут вполне довольно, — сказала я, сама ни на миг не поверив своим словам. Вопросы мои, подозревала я, отнимут раз в десять более времени, но для начала придется довольствоваться пятью минутами. Я последовала за Крэтчеттом в соседний кабинет, существенно роскошнее приемной, и клерк закрыл за мною дверь. У окна располагался обширный дубовый стол с аккуратными стопками бумаг, и, едва я вошла, хозяин кабинета поднялся из-за стола, подошел и протянул мне руку. Было ему чуть менее сорока лет — опрятный, с усталым, однако приветливым лицом. Ценительница немолодых джентльменов сказала бы также, что он весьма красив.

— Альфред Рейзен, — представился он с вежливым поклоном. — Кажется, вы хотели со мною увидеться. Увы, нынче я не располагаю временем. Не знаю, сообщил ли вам Крэтчетт…

— Да, я прекрасно понимаю, — отвечала я и, приняв его приглашение, села в кресло против стола; сам он вернулся на свое место. — Я пришла наудачу. Надеялась, что вы уделите мне время.

— Разумеется, мисс?..

— Кейн, — сказала я. — Элайза Кейн.

— И вы только что прибыли в Годлин? Мне кажется, прежде я вас не видел.

— Совершенно верно, — сказала я. — Я прибыла вчера вечером. Лондонским поездом до Норвича, затем мистер Хеклинг довез меня в коляске.

— Хеклинг, — слегка удивился он. — Вы же не хотите сказать…

— Да, конюх из Годлин-холла, — сказала я. — Я новая гувернантка.

Он закрыл лицо руками, надавил на веки, некоторое время неподвижно посидел в этой позе бесконечного утомления, затем выпрямился и смерил меня взглядом, в котором любопытство не уступало изумлению. Затем встал и глянул на часы.

— Так не годится, — промолвил он. — Я забыл, что у меня назначено с… с мистером Хастингсом из Брэмбл-лодж. Сейчас я не могу с вами побеседовать.

— Прошу вас, — сказала я. — Это не отнимет много времени.

— Простите меня, мисс Кейн, однако…

— Прошу вас. — В упрямстве своем я повысила голос. Повисло долгое молчание. Он по-прежнему разглядывал меня, и я отвернулась, заметив на каминной полке весьма примечательные часы в деревянном корабельном корпусе. Изысканнейше выделанные, предмет некоей красоты — мне захотелось подойти, снять часы с их причала и рассмотреть резьбу.

— Новая гувернантка, — наконец вздохнул он, вновь усевшись за стол. — Подумать только. Уже прибыли.

— Так вы знали, что я приеду? — спросила я, снова к нему повернувшись.

— Мисс Беннет упоминала нечто в этом духе, — отвечал он до крайности, сочла я, уклончиво. — Даже существенно более того. Она побывала здесь всего лишь три дня назад, сидела в том же кресле, что и вы сейчас. Сообщила мне, что уезжает. Я надеялся ее отговорить.

Неизвестно отчего мне вдруг стало неуютно. Мне не нравилось сидеть там, где прежде сидела эта женщина. Никаких резонов беспокоиться у меня не было — не умерла же она в этом кресле, — однако я неловко заерзала; предпочтительнее было бы пересесть на диван у стены.

— Вам она сказала гораздо больше, нежели мне, — произнесла я. — Мистер Рейзен, я пришла к вам в некоторой растерянности. Мне представлялось, что некая семья нанимает меня гувернанткою детям. Тем не менее, прибыв вечером, я обнаружила, что не имею возможности встретиться как с мистером, так и с миссис Уэстерли, что оба они даже не присутствуют в Годлин-холле, а предыдущая гувернантка села в поезд, на котором прибыла я, дабы попасть в Лондон обратным рейсом. Я решительно не понимаю, что происходит.

Мистер Рейзен со вздохом кивнул. Затем улыбнулся мне и как бы пожал плечом.

— Я вполне постигаю, в каком вы замешательстве, мисс Кейн, — сказал он.

— Вы очень точно постигаете мое состояние, сэр.

— Итак, — промолвил он, сложив руки домиком, — чем я могу быть вам полезен?

Я замялась. С какой стати он задал мне этот нелепый вопрос?

— Итак, — отвечала я; в душе моей уже бурлила досада. — Мне дали понять, что вы занимаетесь финансовыми делами поместья.

— Это верно, — согласился он, — я ими занимаюсь. — Тут он резко выпрямился. — А, полагаю, я понял. Вас беспокоит ваше жалованье? У вас нет причин для тревог, мисс Кейн. Вы можете забирать ваше недельное содержание у меня в конторе, по вторникам утром. Крэтчетт все вам приготовит. Бухгалтерские книги у нас в полнейшем порядке.

— Меня беспокоит не жалованье, — сказала я, хотя, должна признаться, этот вопрос у меня тоже возникал; в конце концов, сбережений у меня почти не имелось, лишь то немногое, что удавалось откладывать из жалованья в Святой Елизавете, и несколько сотен фунтов, оставленных мне по завещанию папенькой, а я намеревалась не прикасаться к этому капиталу, дабы получать проценты. Чтобы выжить, мне требовалось постоянное содержание.

— Что до прочих хозяйственных расходов, — продолжал мистер Рейзен, — можете выкинуть их из головы. Провизию в Годлин-холл доставляет местный бакалейщик. Все счета от торговцев поступают непосредственно ко мне и незамедлительно оплачиваются. Жалованье Хеклинга и миссис… — Он кашлянул и поправился: — Все жалованья, какие потребно платить. Этим занимаемся мы. Вам решительно не о чем тревожиться, помимо очевидного.

— Очевидного? — переспросила я. — Это какого очевидного?

— Ну как же, — улыбнулся он мне, словно безнадежной дурочке. — Помимо заботы о детях, разумеется. Кому еще этим заниматься, как не гувернантке?

— Родителям? — предположила я. — Надо полагать, я не останусь с Изабеллой и Юстасом одна на веки вечные? Их родители скоро прибудут?

Мистер Рейзен отвел глаза, и чело его омрачилось.

— Мисс Беннет указала это в своем объявлении? — спросил он.

— Вообще-то, нет, — признала я. — Но я, естественно, думала…

— Говоря по чести, мисс Беннет не имела права размещать это объявление, не посоветовавшись со мною. Я не поверил своим глазам, когда раскрыл «Морнинг пост» в то утро. Не скрою, мисс Кейн, мы с нею побеседовали на сей предмет. И то была жаркая беседа. Однако мисс Беннет желала уехать во что бы то ни стало. Пожалуй, в некотором смысле я не могу ее винить, Но…

— Почему? — спросила я, подавшись вперед. — Почему вы не можете ее винить?

— Ну… — произнес он, с трудом подыскивая слова, — она здесь не прижилась, только и всего. Не была счастлива. Не была местной, — с нажимом прибавил он.

— Мистер Рейзен, я тожене местная.

— Это так, но, быть может, вы приживетесь лучше. — Он глянул на часы: — О небо, это ж надо, который уже час! Извините, что приходится вас выпроваживать, мисс Кейн, — сказал он, поднявшись и протянув мне руку. — Но, как я уже говорил, у меня назначено.

— Разумеется, — отвечала я. Эти увертки меня рассердили, но я позволила ему подвести меня к двери. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос. Касательно родителей Изабеллы и Юстаса. Когда мне их ожидать?

Он посмотрел мне в глаза и в смятении наморщил лоб. Повисла продолжительная пауза, но я поклялась себе дождаться ответа — будь я проклята, если заговорю первой.

— Вы одна приехали в Годлин? — спросил он, и я вздернула бровь, удивленная резкой переменою предмета беседы.

— Простите?

— Я лишь интересуюсь, не привезли ли вы с собою компаньонку. Или, быть может, родителя? Старшего брата?

— У меня нет ни братьев, ни сестер, мистер Рейзен, у меня нет друзей, моя мать умерла, когда я была маленькой, а отец мой отправился на небеса чуть более недели назад. Почему вы спросили?

— Мне так ужасно жаль, — произнес он и коснулся моего локтя. То был жест столь откровенно задушевный, что у меня оборвалось сердце. — Что ваш отец скончался, — пояснил он. — Потеря близкого — страшная трагедия.

Я открыла было рот, но слов не нашла. Я посмотрела, как его ладонь лежит на моем локте, и, к своему изумлению, в этой нежности обрела безграничное утешение. Он перехватил мой взгляд, отдернул руку, закашлялся и отвернулся. Наконец, пытаясь собраться с мыслями, я вновь осведомилась о местонахождении родителей Уэстерли.

— Не могу вам сказать, — как ни прискорбно, отвечал он. — Мисс Кейн, вы же любите детей?

— Что? — изумленно переспросила я. — Ну разумеется, я люблю детей. Я учила маленьких девочек в Лондоне.

— И вам понравились Уэстерли? Я понимаю, что вы едва познакомились, но они вам понравились?

Я задумалась.

— Они довольно необычные, — сказала я. — Но очень смышленые. Девочка непроста. Мальчик прелестен. Я уверена, что со временем мы замечательно поладим.

— В таком разе я лишь умоляю вас о них заботиться, мисс Кейн. Вас для этого и наняли. Заботиться о них, по необходимости отчасти их обучать. Хотя бы мальчика. Что же до всего прочего… — И тут он широко развел руками, словно подразумевая, что все прочее не в его власти. На миг мне почудилось, будто он ожидает, что сейчас я паду в его объятия. (И, как ни абсурдно, меня подмывало именно так и поступить.)

Я вздохнула. Беседа вышла совершенно неудовлетворительная, а положение мое не прояснилось ни на гран. Но, должно быть, выбора у меня не было, и сейчас надлежало уйти. За дверьми на меня накатило великое разочарование, но на обратном пути в Годлин-холл оно слегка рассеялось; я сказала себе, что все это неважно, я познакомилась с мистером Рейзеном, позднее могу снова нанести ему визит, а затем и снова, если потребуется, и подробнее расспросить о своих обязанностях. Назначу ему встречу. Если назначить, скажем, встречу на полчаса, едва ли он сможет выгнать меня из кабинета спустя пять минут.

Альфред Рейзен. Какое красивое имя.


Обратный путь показался мне труднее, нежели дорога в деревню, — удивительно, поскольку ни туда, ни обратно не приходилось ехать ни в гору, ни с горы; дорога по большей части вилась совершенно плоско, как едва ли не повсюду в сельском Норфолке. Я миновала огромные ворота, отмечавшие границу поместных земель; вечером накануне Хеклинг задержался там, дабы сквозь деревья я впервые узрела Годлин-холл. Утро по-прежнему было солнечное, и однако же внезапно поднялся сильный ветер. Чем ближе я подъезжала к дому, тем сильнее этот ветер дул, отталкивая меня; наконец я капитулировала, слезла с костотряса и зашагала к дверям, ведя его рядом.

Насилу раскрыв сощуренные глаза на ужасном ветру, со двора я заметила щель приоткрытой парадной двери. Я зашагала туда, борясь с ураганом, как будто не желавшим моего прибытия в дом; едва я преодолела три парадные ступени, дверь захлопнулась у меня перед носом. Я вскрикнула. Быть может, кто-то за нею стоял — кто-нибудь из детей, скажем, шутки со мною шутит? Юстас вечером прятался за дверью — не он ли опять валяет дурака?

Я потянулась к колокольчику, но рука моя не умела обороть силу ветра. Как это возможно, недоумевала я, если я стою прямо под стеною? Стена должна укрывать меня от ветра, однако тот по-прежнему немилосердно меня трепал. Я снова потянулась к колокольчику, но ветер был слишком силен — словно разозлившись, он вовсе сбил меня с ног, толкая прочь от дома, я стала клониться спиною вперед, запнулась о ступеньку и едва удержалась от падения. А ветер все толкал, толкал и толкал меня, я еле стояла на ногах, и тут он поднял меня над землею, я покатилась кувырком, ссаживая правую ногу о камни, и почувствовала, как с колена сдирается кожа; я пронзительно закричала, завопила, и в тот же миг парадная дверь открылась, а ветер рассеялся, стих, замер — столь же внезапно, сколь и начался.

— Элайза Кейн! — вскричала Изабелла, направляясь ко мне; младший брат ее бежал чуть позади. — Почему вы тут легли?

— Посмотри, сколько крови, — сказал Юстас, трепетно понизив голос, и я поглядела на свое колено, и в самом деле немало окровавленное, хотя я тотчас поняла, что ничего не сломано, потребно лишь промыть и забинтовать рану, а затем все будет хорошо. Однако происшествие потрясло меня — и в особенности резкая перемена погоды: ни ветерка не ощущалось более в воздухе, не говоря уж о торнадо, что толкало и гнало меня прочь, подальше от Годлин-холла.

— Ветер, — сказала я, глядя на детей, у которых на головах не сбилось ни волоска. — Ветер! Дети, вы что, не чувствовали? Не слышали?


Глава седьмая | Здесь обитают призраки | Глава девятая