home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать третья

В тишине комнаты хрипел мистер Уэстерли. Я прижалась ухом к двери и прислушалась, понуждая себя сдержать слезы, переводя дух, а затем, набравшись мужества, обернулась к телу на постели.

От жалости у меня екнуло сердце. Предо мною лежала страшная оболочка человеческого существа. Руки застыли поверх одеяла, ладони распухли, нескольких пальцев недоставало, от других остались одни культи. Лицо его не походило на лицо. Он был почти совершенно лыс, искореженный череп превратился в сплошной неисцелимый кровоподтек, а левый висок и щеку диковинным манером перекосило, и взгляд мой отказывался на них сосредоточиться. Левый глаз выбит; вместо него зияла багрово-черная дыра. Правый глаз, как ни странно, остался цел, ресницы его и веки были единственной человеческой чертою этого человека; зрачок в голубой радужке пристально, живо вперился в меня. Нос в нескольких местах сломан. Зубы выбиты. Губы и подбородок срослись в сплошное месиво, и неясно было, где естественная краснота губ превращалась в противоестественно алый подбородок. Кусок челюсти вовсе отсутствовал, и я видела эмаль, видела кость. И однако, невзирая на весь этот ужас, меня переполняло одно лишь сострадание. Жесточайшее злодейство его жены, думала я, — дозволить ему выжить в подобном состоянии.

Душераздирающий крик сорвался с его губ, и я зажала рот рукою, не в силах слышать такую боль. Он снова застонал — точно взревел смертельно раненный зверь; мне почудилось, будто он тщится что-то сказать. Но голосовые связки пострадали, и слова, хотя исторглись из горла, вышли почти неразборчивы.

— Мне так жаль, — сказала я, шагнула к нему и взяла его за руку. Мне было безразлично, какова она на вид, какова на ощупь; этот человек отчаянно нуждался в человеческом прикосновении. — Мне так жаль, Джеймс. — Я назвала его по имени, невзирая на разницу наших положений; мне казалось, что по крайней мере в этой комнате мы равны.

Стон его стал отчетливее; я чувствовала, как он изо всех сил борется с собою, дабы я его поняла. Голова его оторвалась от подушки, стон повторился. Я склонилась ближе, пытаясь разобрать слова.

—  Убей меня, — с трудом выдавил он; от усилия он задохнулся, на губах выступила пена. Я отшатнулась и затрясла головой.

— Я не могу, — в ужасе сказала я. — Я не могу вас убить.

Из уголка губ просочилась струйка крови, поползла по щеке. Я глядела в страхе, не понимая, что делать, и тогда он приподнял руку и с огромным трудом поманил меня.

—  Иначе нельзя, — прохрипел он. — Разорви связь.

И тогда я все поняла. Он привез ее в Годлин-холл. Здесь он женился на ней, дал ей детей. Она хотела убить его, но ему удалось выжить. Он мало чем отличался от трупа и, однако, продолжал дышать. А пока он дышал, ее бытие длилось. Жить либо умереть они могли только вдвоем.

Я вскрикнула, в отчаянии воздев руки. Отчего мне доверено сослужить эту службу? Что натворила я, чем провинилась? И все же, невзирая на сомнения, я уже озиралась, ища предмет, что прекратит страдания этого человека. Раз уж мне суждено стать убийцей, пусть все закончится быстро. Я велела себе вовсе перестать размышлять. Это чудовищный поступок, преступление против Бога и самой природы, но размышлять нельзя — иначе я рискую передумать. А надо действовать.

На кресле в углу, на кресле, где, надо полагать, обыкновенно сидела миссис Ливермор, лежала подушка. Подушка, что подпирала ей спину и дозволяла пару минут отдохнуть. Подушка даровала ей утешение; пусть она дарует утешение и Джеймсу Уэстерли. Я взяла эту подушку и обернулась к нему, крепко сжимая ее обеими руками.

Его единственный глаз закрылся, и я увидела, как тело его содрогнулось от облегчения. Вот-вот все закончится. Он вырвется на свободу из этой живой смерти. Я стану ему убийцей и спасительницей. Я приблизилась, подняла подушку, готовясь надавить ему на лицо, но не успела даже опустить рук — дверь распахнулась, вовсе слетев с петель, и в комнату ворвалась сила, с какой я не сталкивалась никогда прежде.

Я словно очутилась посреди урагана. Всякая пылинка, всякая вещица, что не была прибита к полу, взмыла в воздух и завертелась вокруг меня. Даже кровать мистера Уэстерли поднялась и закачалась; в комнате раздался вопль — вой банши, будто разом вскричала тысяча потерянных душ. Я попятилась и покачнулась, стена у меня за спиною подалась, изрыгая камни в ночь, и спустя мгновение комната на вершине Годлин-холла совершенно открылась стихиям. Я глядела вниз, на двор, балансируя на краю, и тогда рука — ах, как хорошо я знала эту руку, все мое детство она сжимала мою ладонь, тысячи раз вела меня в школу и из школы — втащила меня назад, отволокла к другой стене, к двери, сквозь которую приходила и уходила миссис Ливермор, и я рванула эту дверь на себя и бросилась на лестницу.

Казалось, этой лестнице не будет конца. Я не постигала, как может там быть столько ступеней, и, однако, вдоволь по ней покружив, очутилась в темноте ночи у стены Годлин-холла. Я вновь стояла на земле, сама не веря, что еще жива. Я кинулась к конюшне Хеклинга, но Хеклинга, разумеется, не было; он уже, вероятно, прибыл к мистеру Рейзену, доставил мое письмо и возвращается, лошадь трусит по дороге, а кучер бубнит себе под нос, раздосадованный моей ночной корреспонденцией. Я распахнула дверь, но затем передумала. Какой смысл входить? Разве я хочу спрятаться? Прятки мне не помогут. Я здесь не спасусь.

Я снова ринулась на двор, и тут меня подняло с земли, я зависла в воздухе, а затем рухнула футов с десяти. Все тело прострелило болью, я закричала, но не успела вскочить, как призрак вновь подхватил меня, вздернул над землею и бросил. На сей раз я головой ударилась о камень. На лбу проступила влага — пощупав, в лунном свете я увидела кровь. Так я долго не протяну. Я задрала лицо и в потрясении узрела, что на четвертом этаже дома уже осыпаются стены. Крыша отчасти обрушилась, слева и справа от комнаты, где я стояла совсем недавно, вниз летели камни. Я увидела свою спальню с выдранным окном. Я разглядела постель мистера Уэстерли на краю бездны; камни падали все чаще, каждый увлекал за собою следующий — эффект домино, каковой, сообразила я, вскоре низвергнет все здание.

«Дети», — подумала я.

Меня снова вздернуло в воздух, и я уже приготовилась к неотвратимому падению, но на сей раз, не успела я высоко взлететь, призрак выпустил меня из хватки и уронил, не причинив особого вреда. Я услышала крик Сантины и папенькин рев. Шум их битвы переместился к дому, а я, с трудом поднявшись, различила цокот копыт, приближение коляски, и увидела, что по дорожке ко мне приближается Хеклинг, однако в коляске сидит не он один, как я ожидала, но четверо. Позади Хеклинга ехали мистер Рейзен, Мэдж и Алекс Токсли.

— Помогите! — закричала я и бросилась к ним, не обращая внимания на ужасную боль во всем теле. — Умоляю вас, помогите!

— Душенька! — вскричала Мэдж, первой выскочив из коляски и бегом устремившись мне навстречу; в ее гримасе я прочла, сколь окровавлено и избито мое лицо. Я и прежде не отличалась миловидностью, но это, надо полагать, было ничто в сравнении с нынешним моим обликом. — Элайза! — вскричала она. — Боже праведный, что с вами случилось?

Я заковыляла к ней, но упала в объятия мистера Рейзена — тот спрыгнул на гравий и помчался ко мне, раскинув руки.

— Элайза! — воскликнул он, прижимая мою голову к груди, и даже посреди боли и мучений меня обуял умопомрачительный восторг этого объятия. — Бедная моя девочка! Опять, опять! — внезапно возопил он, и я поняла, что ужасная картина, представшая его взору, напомнила ему ту страшную ночь, когда он прибыл в Годлин-холл и узрел труп мисс Томлин и изувеченное тело своего друга Джеймса Уэстерли.

— Глядите! — закричала Мэдж, указуя на дом, и мы увидели, как в граде камней целиком рушится стена, а под весом двух противоборствующих призраков бьются окна первого этажа. — Дом! — крикнула она. — Он сейчас рухнет!

Отчаянный вопль сорвался с моих губ, едва я вспомнила, что Изабелла и Юстас остались внутри. Я вырвалась из объятий мистера Рейзена и бросилась к двери; он окликал меня, умоляя вернуться. Все тело болело, я боялась вообразить, как оно изувечено, но собралась с духом, взбежала по лестнице на второй этаж и помчалась к детским спальням.

Комната Изабеллы располагалась ближе, но Изабеллы я не нашла и ринулась к Юстасу, надеясь найти там и его сестру. Однако Юстас был один — сидел на постели, и слезы ужаса катились у него по щекам.

— Что случилось? — спросил он. — Почему она не уходит?

Ответа у меня не было. Я подхватила его на руки, крепко прижала к себе, спустилась по лестнице и выбежала на двор. Алекс Токсли забрал у меня Юстаса и уложил на траву, дабы осмотреть, а его жена, Хеклинг и мистер Рейзен, задрав лица, наблюдали за битвой в вышине, за двумя незримыми телами, что сражались, ломая стены Годлин-холла, выбивая окна и вырывая камни.

— Что это? — вскричал мистер Рейзен. — Что это такое?

— Мне надо вернуться, — сказала я Мэдж. — Изабелла еще где-то внутри.

— Вон она, — сказал Хеклинг, указав наверх, и лица наши разом обратились к вершине дома, к открытой взорам спальне мистера Уэстерли. Я ахнула. Камни летели все гуще; комната соскальзывала вбок. Она вот-вот упадет. Изабелла стояла подле отцовской постели — она обернулась к нам, потом легла и тесно прижалась к отцу. Спустя мгновенье стены и полы надломились и левое крыло дома обрушилось совсем. Все, что мы в силах были разглядеть, — комната мистера Уэстерли, ниже моя разгромленная спальня, сам мистер Уэстерли и Изабелла — низверглось в туче камня, мебели и дыма, рухнуло на землю с ужасным содроганием, со страшной скоростью и грохотом, и я тотчас поняла, что мистеру Уэстерли наконец дозволено было умереть, однако моя воспитанница Изабелла, Изабелла, о коей мне доверили заботиться, тоже погибла.

Эта мысль мелькнула и пропала, ибо, едва дом обрушился, стены исторгли необычайно яркий свет, белый-белый, какого я в жизни не видела, и на долю секунды, в кою не успеешь и моргнуть, я узрела папеньку и Сантину Уэстерли, схлестнувшихся в смертельной битве, а потом тело Сантины разорвалось, разлетелось на миллион осколков света, и мы ахнули и отвели ослепшие на миг глаза. Когда мы взглянули вновь, все утихло. Полдома лежало в руинах, и фурии более не бушевали на первом этаже.

Сантина Уэстерли исчезла. Это я понимала. Страх оставил меня. Муж Сантины избавлен от мучений, и она тоже ушла; ответить, куда именно ушла она, не под силу ни единому человеку.

Я взглянула на Хеклинга и мистера Рейзена, на Токсли, на милого моего Юстаса, а они взирали на меня, лишившись дара речи, не постигая, что возможно сказать, как объяснить произошедшее. Невероятная боль нахлынула на меня, все мои раны, вся кровь обрели подлинность, и я отошла в сторонку, на лужайку, и легла, без слов, без слез, готовая оставить свою жизнь и перейти в мир иной.

Я лежала, голоса друзей звучали в ушах все глуше, веки мои уже опускались, и тогда чье-то тело обняло меня, большие сильные руки, что я знала всю жизнь и полтора месяца оплакивала. Я почувствовала, как они обняли меня со спины, вокруг витал аромат корицы, и папенькина голова прижалась к моей, его губы коснулись моей щеки, и он долго-долго прижимался к ней губами, баюкая меня, тем самым говоря мне, что любит меня, что я сильная, что я переживу и это, и многое другое, и я нежилась в любезном этом объятии, зная, что это в последний раз. Постепенно оно слабело, руки отпустили меня, губы отодвинулись от моего лица, а тепло его тела сменилось ночным холодом, и папенька оставил меня навеки, в конце концов отбыв в блаженный край, откуда никому нет возврата.


Глава двадцать вторая | Здесь обитают призраки | Глава двадцать четвертая