home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Компромисс между системой и людьми

Как было показано в предыдущих главах, нестабильное состояние системы управления не может продолжаться бесконечно. Население и организации вырабатывают защитные механизмы, начинают уклоняться от выполнения обязанностей, учатся избегать репрессий, и система постепенно переходит в стабильное, застойное состояние. С переходом в стабильный режим функционирования система автоматически оказывается ввергнутой во внутренний конфликт. Конфликт обусловлен тем, что, с одной стороны, система требует от всех звеньев управления неукоснительного выполнения требований и максимальной отдачи, выдвигает непомерные требования к начальникам и подчиненным, а люди и организации начинают уклоняться, вырабатывают механизм защиты от управленческого воздействия. Они отказываются выполнять обязанности в полном объеме, жертвовать собой и своими подчиненными, своим временем, жизнью и имуществом.

Во многих других странах подобный конфликт привел бы к чему-то аналогичному гражданской войне, революции, внутреннему распаду и дезорганизации. Он разрушил бы систему управления, а с ней и общество. Но с Россией этого не случилось, так как был достигнут исторический компромисс между системой управления и населением. Выработалась особая технология достижения равновесия между непомерно высокими требованиями системы к людям и организациям, с одной стороны, и нежеланием (да и невозможностью) людей выполнять все эти требования, с другой стороны. Как иронически пишет С. Мостовщиков, «…именно умение граждан и их Родины как следует договариваться о правилах совместного проживания приносит цивилизации неплохие результаты»[550].

Указанный компромисс, благодаря которому «и овцы целы и волки сыты», заключается в формальном соблюдении обязанностей. Система делает вид, что она по-прежнему выполняет управленческие функции в полном объеме, то есть функционирует якобы в аварийном, нестабильном режиме, а исполнители подыгрывают и делают вид, что они соблюдают все эти непомерные требования — демонстрируют энтузиазм, покорность, согласие с тем, что все обстоит как прежде, хотя на самом деле большую часть своих обязанностей они уже игнорируют, выполняют только внешний ритуал.

В качестве примера можно привести так называемый коммунистический субботник эпохи застоя: «Мы его так заорганизовали, что дальше некуда. За десять дней до субботы уже все показатели известны: сколько человек примет участие, какова будет производительность, выработка на одного, общий объем продукции и т. д. Да их еще, эти показатели, надо „защитить“ в отделах обкома. Вот тебе и „сугубо добровольное“ дело!

Вечером в день субботника заседает штаб, идет приемка отчетов. Порой слышишь: „Вы что, Иван Иванович, давали одну цифру, а сейчас — другую? Ничего у нас не сходится. Идите, еще раз посчитайте“. Каждый понимает, что это означает. Уходят, пересчитывают: ошиблись, мол, извиняемся»[551].

Аналогичны по смыслу воспоминания о довоенном еще социалистическом соревновании: «Вот, например, какие обязательства брали некоторые участники социалистического соревнования: „обязуюсь выполнять нормы выработки на 100 %“, „обязуюсь не опаздывать на работу и не прогуливать“, „обязуюсь сохранять и не портить социалистическую собственность“. Подобные „обязательства“ можно изложить иначе и понятнее в одной универсальной формуле: „Я беру на себя обязательство выполнять то, что и так обязан делать“»[552]. Как у Венедикта Ерофеева, где бригада берет соцобязательство направить каждого шестого члена бригады на учебу в вуз (поскольку в бригаде только пятеро, то это им ничем не грозит)[553].

Как начали со времен добровольно-принудительного крещения Руси притворяться верующими христианами, так и продолжают до сих пор притворяться добросовестными подчиненными, честными налогоплательщиками, верными супругами и т. д. Налоговая сфера, пожалуй, служит наилучшей иллюстрацией. Князья недоплачивали Орде, крепостные крестьяне — помещикам (только один типичный пример: «болдинские и кистеневские крестьяне состояли в основном на оброке. Оброчная норма определялась здесь в 60 рублей ассигнациями. Но оброка платилось не более трети»[554]), современные предприниматели — государству.

Сейчас «государство делает вид, что собирает налоги, налегая на точки, где легче собрать деньги даже ценой запретительных для производства условий. Народ делает вид, что налоги платит, понимая, что прибыль стала привилегией, которая зависит не от хорошей работы, а от того, как ты договоришься с чиновником»[555]. В общем, «характер российского общества, в отличие от западноевропейского, определяется не столько соглашением подданных и государственной власти об обоюдном соблюдении законов, сколько молчаливым сговором о безнаказанности при их нарушении»[556].

Со стороны может показаться, что система управления потерпела поражение. Она уже не может добиться своих целей. Она по-прежнему декларирует, что владеет каждой копейкой, каждой минутой, каждой клеточкой тела своих подданных и сотрудников, что она всем руководит и все распределяет, а в реальности люди уклоняются, и система ничего не может с этим поделать. Вроде бы люди перехитрили и победили систему управления. На самом же деле достигнут компромисс, удовлетворяющий интересы обеих сторон.

С одной стороны, люди получили то, что им нужно: спокойствие, сохранение жизни, здоровья, времени и имущества; они не выполняют того, что от них требует система. Но система также сохранила главное — потенциальную возможность перейти в нестабильное состояние и вернуть звенья системы управления назад, в аварийный, конкурентный режим. Сохранилась структура управления, позволяющая провести мобилизацию, распределение и перераспределение ресурсов, сохранилась базовая идеология, сохранился идеологический аппарат, продолжающий вдалбливать людям, что в назначенный час они должны быть готовы выполнять все, что от них потребуют.

Система сохраняет главное — возможность возвращения на круги своя. Этот исторический компромисс переводит всю страну в сонное, застойное состояние, своего рода анабиоз, который продолжается до очередной аварийной ситуации — проигранной войны, катастрофического отставания от Запада или чего-нибудь подобного. При наступлении такой катастрофы в обществе просыпаются старые стереотипы поведения, система «вспоминает», какой она была при первых князьях или генеральных секретарях, и начинаются управленческие чудеса — то никому не известный мясник Кузьма Минин собирает ополчение и выигрывает уже проигранную войну, то индустриализацию проводят за одно десятилетие, то за считанные месяцы вывозят на восток почти всю тяжелую промышленность, то истребляют и разгоняют все образованное население, а затем на пепелище успешно воссоздают передовую науку и образование, то немцев сначала пускают аж до Волги, а потом гонят назад, то совершают еще что-то невероятное.

В каждую эпоху в отдельных отраслях и сферах деятельности компромисс между системой и людьми принимает свои специфичные формы. Например, в условиях плановой экономики одним из главных инструментов достижения такого компромисса была система ценообразования. Она позволяла предприятиям нейтрализовать жесткость централизованного управления. Заводы выполняли и перевыполняли планы не за счет реального увеличения выпуска продукции, а за счет повышения цен на нее.

Разумеется, Госплан и министерства поначалу пытались этому препятствовать, но предприятия придумывали все новые и новые способы вполне законного и «экономически обоснованного» повышения цен. Чаще всего они снимали с производства те или иные модели продукции и взамен их начинали выпускать якобы новые, улучшенные, по завышенным ценам. Поэтому рост цен на новое оборудование вдвое-втрое, а порой и больше опережал рост его производительности[557].

Позиция министерств была двойственной — им ведь тоже было выгодно искусственное раздувание объемов производства по отрасли, да и Госплан отчитывался перед Политбюро ЦК КПСС по объемным показателям. Так что, в конечном счете, повышение цен устраивало всех. Предприятия-потребители не страдали от завышения цен заводами-поставщиками, так как сами включали подорожавшее сырье и комплектующие в себестоимость своей продукции, перекладывая удорожание на своих потребителей. А те, в свою очередь, на своих и так далее по технологической цепочке. «…Непосредственной причиной роста себестоимости, как ни странно, стал рост оптовых цен. В свою очередь, цены растут в результате роста себестоимости. И если не прекратить эти процессы в зародыше, то спиралеобразный виток затрат и цен станет постоянным явлением»[558], — с тревогой отмечала «Правда».

Год от года все большая доля роста объемов производства была результатом повышения цен. «Прирост валовой продукции в „неизменных“ ценах и в натуральном выражении составил соответственно в пятой пятилетке 85 и 117 процентов, в шестой пятилетке — 64 и 91 процент, в седьмой — 51 и 60 процентов, в восьмой — 51 и 39 процентов, в девятой — 43 и 25 процентов, в десятой — 24 и 7 процентов, в одиннадцатой — 20 и 10 процентов»[559]. «Валовой общественный продукт и национальный доход страны увеличились в 1985 году по сравнению с 1965 годом в 2,8 раза. Но за этот период на каждый рубль национального дохода и валового продукта уменьшилось производство зерна, мяса, молока, тканей, обуви и ввод жилья в два раза, а картофеля — в четыре раза в натуральном выражении»[560].

Государство было довольно высокими темпами роста объемов производства, граждане — легкостью, с которой год от года увеличивались зарплаты и премии за выполнение плана. Впрочем, экономику не обманешь, и население было вынуждено платить все дороже за прежний объем товаров и услуг. «По расчетам специалистов, за счет роста средних розничных цен, включая товары легкой промышленности, получено в девятой пятилетке 30 процентов прироста товарооборота, в десятой — 50, а в одиннадцатой — около 60 процентов. Этот курс не меняется и сейчас»[561].

Как бы то ни было, уровень жизни помаленьку возрастал, после самых необходимых покупок у граждан оставалось все больше свободных денег. «Две таблички: объем розничного товарооборота и сумма вкладов в сберкассы. Купив на рубль, сколько мы откладывали по годам? В 1940-м — 3 копейки, в 1960-м — 13, в 1970-м — 29, в 1980-м — 56, в 1985-м — 66 копеек… На 332,8 млрд руб. товарооборота в 1985 году 220,8 млрд на книжках. Откладываем, стало быть, больше, чем покупаем. Поделить вклады на всех — года полтора можем зарплату не получать»[562].

На уровне низовой производственной единицы формой компромисса является механизм нормирования. С внешней, формальной, стороны кажется, что система действует так, как ей положено. Нормировщик смотрит, не слишком ли перевыполнена та или иная норма, и совершенно справедливо решает, что раз можно выпустить за день или за месяц так много продукции, то очевидно, что предприятие переплачивает за единицу работы. Следовательно, есть все основания сократить оплату за единицу работы, повысить норму и снизить расценку — вполне здравая мысль. Поскольку именно система решает, когда, за что и сколько заплатить рабочему, то предполагается, что она, система управления, может побудить рабочего работать так интенсивно, как только он может.

Но из указанного выше подхода следует, что, либо рабочий не понимает, что если сегодня он выпустит много продукции, то завтра ему повысят норму, либо предполагается, что рабочему совершенно наплевать на то, что ему повысят норму. Все нынешние механизмы нормирования труда исходят из того, что рабочий будет всеми силами стараться заработать максимальное количество денег. Все знают, что это ошибочная предпосылка, но сам характер нормирования исходит именно из того, что люди работают столько, сколько могут, как при нестабильной системе управления. А рабочие, со своей стороны, делают вид, что они принимают такой порядок нормирования и работают в полную силу, стараются перевыполнить норму, но больше чем на 15–20 % не получается. Хотя нередко работают только до обеда (после обеда работать бессмысленно — сделаешь больше, и расценки понизят).

Единственно возможный в таких условиях способ нормирования — молчаливое соглашение между рабочим и нормировщиком о приемлемых границах выполнения норм. В итоге нормировщик делает вид, что нормирует, а рабочий делает вид, что изо всех сил пытается выполнить эти заниженные нормы. Компромисс, принявший форму «ритуального нормирования», позволяет рабочим спокойно жить и кое-как работать, а руководителям дает право делать вид, что они владеют всеми рычагами власти на заводе.

Побочным следствием компромисса между системой управления и населением является неизбежный конфликт поколений. Этот конфликт возникает тогда, когда в один и тот же отрезок времени существуют старшее и младшее поколения, одно из которых выросло в условиях нестабильной системы управления, а другое воспитывалось в спокойные стабильные годы. Одно из этих поколений привыкло жить в кризисных, аварийных условиях, бороться, рисковать имуществом и жизнью, ничего не бояться и быть готовым как к невероятному жизненному успеху, так и к незаслуженному поражению.

«„Состояние борьбы“ — это, пожалуй, самое важное, самое главное, что характеризует поведение передовой молодежи тех лет, о которых я рассказываю. Эта борьба со старым, отсталым, диким, мешающим движению общества вперед, оскорбляющим достоинство советского человека, велась постоянно и страстно. Наряду с творческим, созидательным трудом она была главным интересом нашей жизни»[563], — пишет о годах своей молодости ударник первых пятилеток. — «Священная ненависть к врагам новой социалистической жизни была одним из стимулов нашей работы, всего нашего поведения в жизни. В те годы стоял вопрос „кто кого?“ Мы его понимали так: или жить по-новому, или уступить прошлому»[564].

А параллельно существует другое поколение, сызмальства постигшее правило «живи сам и жить давай другим», освоившее искусство формального соблюдения ритуалов и преследования собственных шкурных интересов. Между представителями поколения энтузиастов и поколения, говоря на современном сленге, пофигистов неизбежны конфликты. Периоды сосуществования таких противоположных по своему поведению поколений становятся эпохами бескомпромиссных споров и откровенной вражды, которые проявляются и в семейной жизни, и в литературе, и в искусстве, и в бизнесе, а главное, в политике и государственном управлении, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Частный пример такого же конфликта в XVIII веке дан в пьесе Фонвизина «Недоросль». Это конфликт между мировоззрением добрых старых петровских времен, воплощенным в образе прямого и честного старика с характерной фамилией Стародум, и жизненной философией более молодых его родственников, выросших в относительно стабильные (по сравнению с годами петровских реформ) годы и думающих только о собственном благополучии.

Аналогичную межвозрастную вражду мы наблюдали в 70–80-е годы XX века, когда еще живы были выросшие в нестабильную сталинскую эпоху носители пассионарного мировоззрения, но уже подросли их внуки, знавшие только застойную брежневскую пору и потому настроенные крайне пофигически. Взаимное непонимание двух поколений вскоре перешло в откровенную ненависть, разрушившую немало семей.

Другая ситуация, где поколения энтузиастов и пофигистов поменялись местами — история с Павликом Морозовым, период коллективизации. Воспитанная в смутные революционные и послереволюционные годы молодежь готова пожертвовать всем, включая родственников. Это отчаянные, бескомпромиссные подростки. А старшие родственники Павлика Морозова, наоборот, выросли в стабильных дореволюционных условиях, они ориентированы на спокойную благополучную жизнь, и им все эти колхозные авантюры не нужны. В частности, отец Павлика, Трофим Морозов, избранный в 1930 году председателем Герасимовского сельсовета, продавал за деньги и продукты «справки о бедняцком положении» и раскулаченным спецпереселенцам, и скрывавшимся бандитам. (Торговля такими документами процветала везде[565].) Перед нами типичный конфликт поколений, выросших в условиях различного состояния системы управления.

Недавние рыночные реформы не могли не вызвать аналогичной по смыслу межпоколенческой напряженности. «Главная проблема возникла в период восьмилетнего искушения экономической и политической свободой: образовался конфликт между теми, кто принял вызов экономической свободы и готов отвечать за свои поступки, и теми, кого свобода страшит, кому хочется переложить свои проблемы на государство-отца или уютную диктатуру»[566]. «Из материалов разных социологических обследований следует, что раздел во взглядах поколений на большинство наиболее важных социальных проблем пролегает в возрастном слое 45–50 лет»[567].

Так же, как поколения людей, различаются по стереотипам поведения и предприятия, созданные в периоды разных состояний системы управления. Не случайно общественное мнение четко разделяет все существующие предприятия на две группы: сохранившиеся с советских времен и новые. Как пишет финский исследователь К. Лиухто, имевший в своем распоряжении материалы обследований предприятий, проведенных при поддержке Европейского союза: «Полученные данные показывают, что чем меньше возраст организации, тем выше ее эффективность. В этом контексте следует заметить, что положительным фактором здесь служит не просто молодой возраст организации, а, скорее, отсутствие „советского наследия“ у фирм, образованных в постсоветскую эру»[568].

Немалые социально-психологические издержки, связанные с конфликтом поколений, являются дополнительной платой, взимаемой с нашего общества русской моделью управления. Поочередная смена стабильного и нестабильного режимов функционирования системы управления означает появление двух «разнонаправленных» по своему мировоззрению и образу жизни поколений, что неизбежно ведет к конфликту между ними. Не случайно именно в России появилась знаменитая гумилевская теория, согласно которой движущей силой исторического развития выступают поколения пассионариев, отличающиеся от прочих людей повышенными амбициями, смелостью, склонностью к риску и т. п. Лев Гумилев интуитивно чувствовал, что столь резкие межпоколенческие различия не могут не быть связаны с главными факторами исторического процесса.

Указанный компромисс между системой управления и населением России и является тем самым «общественным договором» между государством и обществом, к заключению которого призывают нас политики, ученые и публицисты. Никакой другой «общественный договор» в нашей стране невозможен, так как соответствующая ниша в общественном сознании уже занята.

Но что может быть улучшено в русском варианте «общественного договора», так это технология его заключения. Согласно действующему испокон веков порядку, «общественный договор» заключается не единовременно и не между двумя сторонами — государством и обществом, а ежедневно и ежечасно между миллионами их представителей: между чиновниками и предпринимателями, между автолюбителями и инспекторами ГИБДД, между судьями и «сторонами по делу» и так далее по каждому конкретному поводу. В ходе переговоров представители государства в каждом отдельном случае идут на нарушение установленных государством идеологических и правовых норм, делают исключение в пользу отдельного представителя общества, то есть временно переходят на другую сторону баррикад.

Так, прораб должен оплачивать труд рабочих по существующим заниженным расценкам, которые не обеспечат даже прожиточного минимума. Однако прораб идет на уступки и приписывает (как правило, небескорыстно)[569] к нарядам выполнение несуществующих работ. Таможенный инспектор «не замечает» несоответствия реального характера груза заявленному в декларации. Например, не видит, что вместо «деталей мебели» (пошлина 5 %) ввозится готовая мебель (пошлина 35 %), а вместо зелени (пошлина 5 %) — цветы (пошлина 25 %)[570]. А если «при действующих запредельных ставках импортных пошлин на многие товары таможня будет скрупулезно выполнять закон, импорт одежды, например, просто прекратится. Что неизбежно приведет к потерям бюджета, да и к социальным волнениям»[571].

Губернаторы и мэры закрывают глаза на неуплату налогов предприятиями. «В результате налоговая конкуренция между регионами проявлялась не столько в снижении законодательно установленных ставок налогов и предоставлении иных официальных льгот по их уплате, сколько в изменении неформального налогового режима. Бизнесу неявно разрешалось не платить все большую часть налогов — как региональных, так и федеральных. При этом речь шла не только о крупных предприятиях, но и о среднем и малом бизнесе. …При всей ее глобальной неэффективности подобная система долгое время устраивала основных действующих лиц — как во власти, так и в бизнесе. Причем для нормального губернатора, заботящегося о нуждах своего региона, это было рациональное поведение»[572].

В этом и состоит историческая миссия чиновников в России (чиновников в широком смысле, включая сюда и судей, и менеджеров госпредприятий, и депутатов, и сотрудников силовых структур) — быть буфером, преобразовывать невыполнимые государственные законы и правила в выполнимые и приемлемые. А недавнее становление парламентской демократии позволило влиять и на сами законы, делая их более благоприятными для определенных субъектов хозяйственной деятельности.

Коммерциализация лоббистской деятельности привела к тому, что «за исторически ничтожный срок российский парламент превратился из дискуссионного клуба в лоббистскую суперкомпанию. Политическая конфигурация Государственной думы становится все более размытой, идеологические различия между партиями исчезают. Подавляющее большинство депутатов третьего созыва представляют самые разнообразные интересы, причем интересы их собственных избирателей среди приоритетных чаще всего не фигурируют»[573].

«Подавляющее число законов, принятых на разных уровнях власти за последнее время, выгодны лишь одной стороне — законодателю или тем, кто за ним стоит. Любые организации, инициирующие принятие новых норм, преследуют исключительно групповые цели и не заботятся о „потребителях“ институциональной продукции. Попробуйте заполнить многостраничную налоговую декларацию, предназначенную для рядовых налогоплательщиков, попробуйте дотошно соблюдать правила дорожного движения… Обществу грозит паралич из-за невозможности соблюдения законов»[574].

В таких условия вбзяточничество становится не только неизбежным, но и общественно необходимым явлением, без которого обшество не смогло бы функционировать. На микроуровне взятка выступает, во-первых, как плата за принимаемый чиновником должностной риск, во-вторых, как справедливая компенсация усилий и затрат, понесенных чиновником на пути к должности, дающей «право на взятку»; на макроуровне — как затраты на воспроизводство так называемых «общественных благ» (public goods).

Естественно, западным предпринимателям, не понимающим нашей специфики взаимоотношений с государством и при этом пытающимся заниматься бизнесом в России, приходится туго. «Ваши экологические законы и всякие нормы… — они строже законов самого Господа Бога! Это идиотские законы. Их нельзя выполнить. …Советский социализм пал, а система норм и согласований советского времени осталась», — возмущается один из них[575].

Если бы чиновничество было просто паразитом на теле страны, как полагало и полагает большинство соотечественников, а взятки были бы только вычетом из «общественного пирога» наподобие ущерба от саранчи, то чиновники не просуществовали бы столько веков в качестве ведущего класса общества. При очередном повороте истории их давно бы выбросили на свалку (что неоднократно пытались сделать при самых разных правителях). На самом деле сложившаяся в России система управления, да и весь уклад жизни, предполагает наличие коррумпированного посредника между государством и населением. Уместно вспомнить так называемое правило № 1 M. М. Сперанского, отца русской бюрократии в ее современном виде: «Ни одно государственное установление не должно быть прописано так, чтобы его можно было применять без прямого участия чиновника».

Если этот посредник не будет коррумпирован, то общество окажется беззащитным перед лицом людоедского государства. Как заметил Герцен «в русской жизни страшнее всего бескорыстные люди». «…Из состояния хаоса и анархии способен появиться только один правитель „с твердой рукой“. И тогда вся надежда — на бюрократию. В противном случае на территории страны будут проживать не законопослушные граждане цивилизованного государства, а данники и крепостные нового „ханства“ комиссаров и воевод»[576].

Не случайно в периоды нестабильного состояния системы управления государство отчаянно борется с коррупцией (примеры: петровские репрессии, в ходе которых царь пытался ликвидировать взяточничество и сделать жалованье единственным источником доходов чиновников[577], истерические попытки борьбы с лихоимством при Павле I, чистки при большевиках, андроповская борьба «за чистоту рядов»), так как без этого невозможно навязать населению мобилизационные порядки.

Впрочем, чтобы убедиться в народном характере российской бюрократии, нет необходимости использовать сложные логические доводы. Достаточно вспомнить бюрократов застойного брежневского или даже нынешнего времени. Вспомните милейшие лица этих тетенек и дяденек, в которых не было ничего от бесчеловечных монстров. Им совершенно не была нужна власть над человеком. Они требовали, в сущности, только одного — чтобы никто не нарушал их служебный покой, не мешал жить, не заставлял работать, не ставил под угрозу их благополучие, не вынуждал к каким-то действиям.

Поэтому они пуще всего блюли процедуру, а их священную ярость и ненависть вызывало только то, что требовало от них каких-то действий, не направленных к их интересам, например, когда какой-нибудь настойчивый проситель, жалобщик или правдоискатель пытался пробиться через бюрократические препоны и добиться своей цели. Таких людей чиновники гоняли по кругу и даже преследовали, потому что подобные правдоискатели нарушали вековые правила игры, разрушали компромисс между народом и государством.

Бюрократия олицетворяла собой этот компромисс. В стабильное время бюрократия в силу своей неэффективности и корысти не позволяла государству сожрать свой народ ради достижения каких-то амбициозных государственных целей. Но при этом бюрократия сохраняла и поддерживала структуры, ритуалы, обычаи, идеологию аварийно-мобилизационного управления. Когда наступал кризисный период и система управления переходила в нестабильный режим функционирования, бездействовавшие в стабильных условиях структуры и ритуалы наполнялись реальным содержанием, и система управления действительно становилась жестокой, но результативной.

Описанная выше технология достижения компромисса между государством и обществом худо-бедно справлялась со своей ролью, но с каждым новым столетием становилась все более обременительной для страны. К настоящему времени, согласно материалам специального обзора 99 стран с точки зрения коррупции (Transparency International, 1998), Россия занимает 82–83-е место в группе стран «исключительной коррумпированности»[578]. Постиндустриальное общество при таких отношениях между чиновниками, с одной стороны, и прочими юридическими и физическими лицами, с другой, просто невозможно. Современное общество столь сложно устроено, в нем так много «стыков» между различными сферами, отраслями, предприятиями, домохозяйствами, информационными и финансовыми потоками, новыми бытовыми, культурными и прочими явлениями, что «регулировка» этих «стыков» традиционными российскими методами потребует мобилизации в госаппарат всего взрослого населения, а суммарный оборот взяток превысит объем ВВП. Да и «…не может быть конкурентоспособной страна, где административная власть давно сделала всех активных людей уголовниками, где она оценивает свою эффективность по тому, что нового ей удалось запретить, чтобы его же потом можно было в индивидуальном порядке разрешить»[579].

Поэтому невозможно не только усиление, но даже просто сохранение нынешнего уровня участия государства в хозяйственной жизни, да и в других сферах жизнедеятельности русского общества. «Сегодня на предприятие в любой момент может прийти с проверкой чиновник практически любого ведомства, в принципе осуществляющего контрольные функции. Таким образом, реализуется извращенная и пагубная как для бизнеса, так и для государства схема самофинансирования чиновничества — „на кормлении“»[580]. «Конкуренция происходит на уровне „аукциона взяток“ и рекомендаций других взяточников о благонадежности подрядчика (аккуратность в отдаче оговоренных откатов, молчание и беспроблемность с контролирующими органами) по сети неформальных контактов, очень развитой в чиновничьей среде»[581]. «При достигнутом уровне казнокрадства и мздоимства дирижизм вообще не должен обсуждаться в терминах экономических — плодотворнее, не теряя времени, сразу обсуждать его в терминах уголовных»[582].

Новые условия настоятельно требуют упростить и удешевить процедуру достижения общественного компромисса, сделав ее однократной и всеобщей. Пусть то, что отдельные граждане и организации покупают у чиновников за взятку, будет официально предоставлено всем, причем бесплатно. Пусть не отдельный чиновник за взятку сделает условия существования физического или юридического лица приемлемыми, а закон смягчит свои непомерные требования (налоговые, регистрационно-лицензионные и прочие) к этим лицам. К такому простому и привлекательному тезису сводится большинство требований по совершенствованию законодательства и правоприменительной практики[583].

Выполнимы ли эти пожелания? Даже если не принимать во внимание техническую сложность такой революционной задачи («…в наших нынешних условиях очищение законодательства от щелей, связывающих чиновника с активами, есть не эволюция, но революция»[584]), возникают сомнения в том, соответствует ли желанная антибюрократическая административная революция сущности российской модели управления.

Ведь русское государство всегда предъявляло непомерные требования не только к своим подданным, но и к себе самому. Завышенный уровень государственных притязаний всегда был главным мотором развития России. Впервые мир узнал oб этом явлении, когда Иван Грозный провозгласил себя царем (то есть «цезарем», преемником византийских императоров), а Москву — Третьим Римом. Разумеется, у Ивана Грозного были некоторые основания для подобной «исторической наглости».

«С падением Константинополя московский государь оказался единственным независимым правителем православного мира, если не считать Грузии, которая с московской позиции представлялась скорее легендарным царством, нежели географической или политической реальностью. В условиях средневековой идеологии, когда только за носителями истинной веры признавалось право на истинное бытие, другие народы оказывались как бы несуществующими. Таким образом, глава Московского государства оказывался на языке этих понятий властелином всего мира»[585].

«Женитьба Ивана III на Софье Палеолог, которая передала своему супругу и потомству права на корону византийских императоров, лишь добавила юридическую санкцию к действительному положению дел»[586]. Периферийное во всех отношениях государство, малонаселенное, неразвитое, неокультуренное самозвано провозгласило себя сверхдержавой и стало изо всех сил добиваться претворения лозунга в жизнь.

Соседние монархи, в частности польский король Стефан Баторий и крымский хан, поначалу пытались обратить внимание царя на несоответствие между заявленным статусом и реальными возможностями русского государства[587]. Потом окружающие привыкли к непомерным амбициям Москвы, а через пару столетий Россия действительно превратилась в сверхдержаву.

Сейчас трудно сказать, кто именно из великих князей московских положил начало традиции завышенных государственных притязаний, так как подобный подход был не изобретением отдельных лиц, а вытекал из сущности горизонтального порядка наследования. При горизонтальном наследовании по смерти князя его удел наследовал не сын, а старший из оставшихся братьев, и вся цепочка родственных княжений автоматически сдвигалась на одно звено; каждый из князей-родственников менял свой удел на чуть лучший. (Так же, как двигалась квартирная очередь на советском предприятии, — новосел освобождал двухкомнатную квартиру и получал трехкомнатную, в его двухкомнатную вселялся очередник из однокомнатной, освободившуюся однокомнатную отдавали квартиросъемщику комнаты в коммуналке, эту комнату занимал жилец заводского общежития, чью койку теперь занимал ранее бесквартирный работник того же предприятия.)

Поэтому теоретически, при удачном раскладе рождений и смертей, каждый член княжеского рода был вправе претендовать на самый важный удел. Любая территория, где когда-либо княжил кто-то из родственников, рассматривалась как владение своего рода, а значит, как потенциально свое собственное владение. Исходя из этой логики, «Дмитрий Донской первым стал на ту точку зрения, что Москва является наследницей Владимира, — писал академик Д. С. Лихачев. — Эта идея властно заявлена им в договоре с тверским князем и в духовной, в которой он завещает Владимирское княжение …как свою вотчину.

Во второй половине XIV и в начале XV века Москва занята возрождением всего политического и культурного наследия Владимира: в Москве возрождаются строительные формы Владимира, его живописная школа, его традиции письменности и летописания. В Москву переводятся владимирские святыни, становящиеся отныне главными святынями Москвы. В Москву же перекочевывают и те политические идеи, которыми руководствовалась великокняжеская власть во Владимире. И эта преемственность политической мысли оказалась и действенной, и значительной, придав уже в XIV веке политике московских князей необычайную дальновидность и поставив перед ней определенные цели»[588].

Поскольку владимирские князья были потомками киевского князя Владимира Мономаха и сам великокняжеский титул позаимствовали в Киеве, то следующим шагом Москвы было предъявление претензий на все идейное и государственное наследство Киева и всего дома Рюриковичей. Старые земельные владения киевских князей объявляются «вотчинами» московских государей. А от притязаний на наследство Киевской Руси до претензий на наследие Византии — один шаг, и этот шаг был сделан при Иване Грозном, охотно воспринявшим выдвинутую Филофеем концепцию «Москва— Третий Рим».

Правление почти каждого царя или генерального секретаря сопровождалось многообразными проявлениями завышенных государственных амбиций. Совсем еще неопытный царь Петр I в составе «великого посольства» едет по Европе, намереваясь разом включить русское государство в так называемый «большой политик». Екатерина II, будучи главой государства, в котором людей продавали, как скот, а телесные наказания применялись повсеместно и по любому поводу, всерьез пыталась сделать Петербург культурной столицей Европы. Павел I, получив долгожданный трон, посылает донских казаков в поход на Индию. В своем рескрипте атаману Орлову он пишет: «Англичане имеют у них свои заведения… то и цель — все сие разорить и угнетенных освободить и ласкою привести России в зависимость. Мимоходом утвердите Бухарию, чтоб китайцам не досталась»[589]. Николай I послал армию на подавление мятежа в другой стране (Венгрии), подарил целый флот испанской монархии для борьбы с восставшими колониями в Южной Америке, так как считал себя и свою страну ответственными за поддержание порядка во всем мире. Едва взяв власть в разваливающемся государстве, большевики не только поставили задачу сделать Россию центром мировой революции, но сразу же начали решать ее.

Убежденность во всемирно-историческом значении всего, что происходит в России, пронизывает всю русскую культуру и даже обыденное сознание. Примерами являются и классическая русская литература, вознамерившаяся дать погрязшему в пороках человечеству универсальные рецепты спасения, и фундаментальная наука, охотно занимавшаяся вселенскими проблемами (достаточно упомянуть Циолковского, Вернадского и Гумилева), и внешняя политика. Достоевский писал: «…настоящее социальное несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого… Мы первые объявим миру…»[590] «…Не некоторые, а все основные и многие второстепенные черты нашей революции имеют международное значение в смысле воздействия ее на все страны»[591], — конкретизировал Достоевского Ленин.

Яркий документ эпохи — коллективная корреспонденция рабочих двадцати одной нации, работавших на строительстве Магнитогорского комбината, направленная в редакции «Правды», «Труда», «Уральского рабочего», «Магнитогорского рабочего», «Роте фане», «Юманите», «Дейли Уоркер». «Дорогие товарищи редакторы, — говорилось в письме, — Магнитострой — гордость всего международного революционного пролетариата — дал первый металл. Миллионы пролетариев Запада, Востока, Юга и Севера встретят эту весть с величайшей радостью»[592].

Замешанная на амбициях государственная идеология поставила планку требований к государству и обществу так высоко, что неизбежным следствием этого становились непомерно высокие требования к подданным государства. Без этого машина старомосковской системы управления не смогла бы работать. Идеология ставила перед государством непосильную, казалось бы, задачу. Государство переводило систему управления в нестабильный режим, проводило мобилизацию ресурсов и их перераспределение на решающие направления. Эти меры осуществлялись столь жестко, что ценой колоссальных жертв и перерасхода ресурсов намеченная цель была достигнута. Достижение этой цели (захват новых земель, создание новых отраслей, освоение новых технологий и видов деятельности) означало расширение ресурсной базы и тем самым компенсировало хищнический перерасход ресурсов, имевший место в процесса решения данной задачи.

«Догоняющие, в основе своей насильственные реформы, проведение которых требует усиления, хотя бы временного, деспотических начал государственной власти, приводят, в конечном итоге, к долговременному укреплению деспотизма. В свою очередь замедленное развитие из-за деспотического режима требует новых реформ. И все повторяется снова. Циклы эти становятся типологической особенностью исторического пути России. Так и формируется — как отклонение от обычного исторического порядка — особый путь России.

Можно наблюдать, как реформы становились все более разрушительными, а в результате сталинского погрома, под тяжестью тоталитарной деспотии гражданское общество было полностью ликвидировано. В этом смысле сталинский режим представлял собой логическую ступень особого пути России, квинтэссенцию имперского величия и блеска тысячелетней державы — вершину русского самодержавия»[593].

Причем руководители, пытающиеся перевести систему управления в нестабильный режим, как правило, заранее знают, что реформы (или революции) негативно скажутся на жизненном уровне населения, но считают это обстоятельство приемлемой платой за долгожданное осуществление приоритетных общегосударственных целей. «Диктатура пролетариата в России повлекла за собой такие жертвы, такую нужду и такие лишения для господствующего класса, для пролетариата, каких никогда не знала история…»[594] — откровенно признавал Ленин.

Поэтому русская система управления, являясь неэффективной в кратко- и среднесрочном плане, с долговременной точки зрения вполне эффективна, так как чудовищные затраты в конце концов компенсируются впечатляющими результатам. Если бы не компенсировались, то страна не заняла бы такую большую территорию и не имела бы такого влияния в мире. «…Произойдет огромное расточение богатств, труда, даже человеческих жизней. Однако сила России и тайна ее судьбы в большей своей части заключаются в том, что она всегда имела волю и располагала властью не обращать внимания на траты, когда дело шло о достижении раз поставленной цели»[595], — писал в XIX веке польский историк Валишевский. Следовательно, попытка цивилизовать отношения между государством и населением путем снижения планки требований к населению разрушит всю российскую систему управления. Отказ системы от всеобъемлющих прав на рабочее и свободное время, жизнь и имущество подданных неизбежно повлечет адекватное снижение планки требований государственной идеологии к самому государству и к стране в целом. Ничто уже не будет заставлять систему управления добиваться значимых результатов, отказ от глобальных амбиций демонтирует старый мотивационный механизм, не создав взамен нового. Страна на какое-то время станет более удобным местом для проживания, но отсутствие цели и смысла неизбежно приведут к общественному застою.

Впрочем, описанный выше сценарий вряд ли будет реализован. В русской истории уже бывали периоды вынужденного снижения уровня притязаний. Так, после поражения в Крымской войне Россия перестала быть «жандармом Европы», национальное самолюбие было уязвлено, отсталость страны осознана обществом и переживалась крайне болезненно. Снижение уровня государственных амбиций позволило провести реформы Александра II — смягчить внутренний режим, снизить планку требований к подданным, частично демонтировать мобилизационный механизм. Но вековые традиции и национальный менталитет не пустили страну в Европу. После краткого периода либеральных реформ традиционные механизмы системы управления постепенно вернули себе командные высоты. Аналогичная ситуация сложилась сейчас, после проигранной «холодной войны». Надолго ли?


Заначка | Русская модель управления | Перспективы