home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Око за что?

1

Как-то утром на пути по колесу доктор Вальтер Альварес изменил свой обычный маршрут, спустившись к платформе уровня «С». Как обычно, несколько человек стояли у окна, вглядываясь в необъятную сине-зеленую планету, светившуюся внизу. Одеты они были в одинаковые серые блестящие комбинезоны — одежду со съемными рукавицами и шлемами, которая при необходимости быстро превращалась в скафандр. Носить ее было достаточно неудобно, но ничего не попишешь: согласно протоколам Спутник Исследования и Пропаганды в любую секунду мог подвергнуться атаке.

Ничего примечательного, впрочем, не приключалось с СИИП 3107А, находившемся на орбите седьмой планеты системы звезды спектрального класса G в созвездии Змееносца. Они крутились там уже два с половиной года, и большинство из астронавтов еще даже не ступали на землю.

Там, в окне, она и плыла, сине-зеленая, пышная и сочная — кислородная планета, две трети суши, мягкий климат, почва буквально ломится от минералов и органики.

У Альвареса слюнки потекли при одном взгляде на планету. У него уже началась «колесная лихорадка» — впрочем, она уже овладела всем экипажем. Альварес просто жаждал спуститься туда — к естественной гравитации и естественным недугам.

Уже около месяца экипаж спутника испытывал явственное ощущение, что вот-вот намечается прорыв. Все время намечается — и никак не произойдет.

Мимо прошла пухленькая ортомашинистка по имени Лола — и несколько мужчин проводили ее взглядами, машинально присвистнув.

— Кстати, — заговорщически проговорил Олаф Маркс, положив руку на плечо Альваресу, — ты не слышал, что приключилось вчера на большом банкете?

— Нет, — раздраженно ответил Альварес, высвобождая плечо. — Я туда не ходил. Терпеть не могу банкеты. А что?

— Ну, как мне рассказывали, значит, жена коменданта сидела как раз напротив Джорджа…

Интерес Альвареса резко обострился.

— Ты имеешь в виду горгона? И что же он сделал?

— Я ж тебе и рассказываю. Он весь обед на нее пялился. Потом подоспел десерт — лимонная меренга. Тогда старина Джордж…

Зазвенел сигнал смены. Альварес нервно вздрогнул и взглянул на часы у себя на большом пальце. Все остальные растекались. Уходил и Олаф, хохотавший, как последний дурак.

— Умрешь со смеху, когда услышишь, — крикнул он. — Ей-богу, хотел бы я сам там оказаться! Пока, Уолт.

Альварес неохотно двинулся в противоположную сторону. В коридоре «В» кто-то крикнул ему вслед:

— Эй, Уолт! Слышал про банкет?

Он помотал головой. Обратившийся к нему пекарь по имени Педро ухмыльнулся и помахал рукой, исчезая в изгибе коридора. Альварес открыл дверь Отдела ксенологии и вошел туда.

За время его отсутствия кто-то начертил на стене новую схему. Она составляла десять футов в вышину и представляла из себя россыпь небольших прямоугольничков, соединенных сетью линий. Сначала Альварес принял этот замысловатый чертеж за новую организационную таблицу для Спутниковой Службы и невольно вздрогнул — но при ближайшем рассмотрении схема оказалась слишком запутанной, точнее, в ней царил полный хаос. Часть блоков была затерта мелом, а поверх них вырисовывались другие. Атмосферу запутанности и неразберихи удачно дополняла физиономия Элвиса Вомрата. Он стоял на стремянке и елозил тряпкой в правом верхнем углу схемы.

— Н-панга, — раздраженно пробормотал он. — Так вправо достаточно?

— Да, — неожиданно продудел голос откуда-то сбоку. Альварес огляделся, но никого не заметил. Голос продолжал: — Но при этом он Р-панга своим кузенам и всем их Н-пангам или больше, за исключением тех случаев, когда…

Заглянув за стол, Альварес разглядел на ковре обладателя голоса, розовато-белого сфероида с тянувшимися от него во все стороны разнообразными придатками, похожего на плавучую мину — горгона Джорджа.

— A-а, ты здесь, — протянул Альварес, доставая эхо-зонд и гумидометр. — И что значит вся эта чепуха, которую я тут услышал… — Он принялся тыкать в горгона разнообразной контрольной аппаратурой, производя свое обычное утреннее обследование. Единственный яркий момент в ежедневной рутине; амбулатория могла и подождать.

— Так-так, — перебил Вомрат, яростно стирая. — Р-панга кузенам… минутку-минутку, сейчас. — Он обернулся, нахмурившись: — Альварес, я сейчас закончу. Н-панга и больше, за исключением тех случаев, когда… — Он начертил с полдюжины блоков, пометил их и стал проводить соединительные линии. — Ну как, теперь верно? — спросил он у Джорджа.

— Да, только теперь тут неверный панга кузенам матери. Начертите снова — от Н-панг кузенов отца к О-пангам или больше кузенов матери… Да, и теперь от Р-панг дядьев отца к кузенам панг дядьев матери…

Рука Вомрата замерла. Он уставился на схему — в головоломном переплетении линий невозможно было разобраться, какой блок с каким соединяется.

— О Боже, — безнадежно вымолвил он. Затем спустился с лесенки и сунул стило в ладонь Альваресу. — Теперь твоя очередь сходить с ума. — Он нажал кнопку интеркома на столе и выпалил: — Шеф, я ухожу. Подальше отсюда.

— Вы привели в порядок схему? — раздался голос из интеркома.

— Нет, но…

— Наряд вне очереди. Примите таблетку. Альварес там?

— Так точно, — покорно ответил Вомрат.

— Тогда оба зайдите ко мне. Джорджа в кабинете не оставлять.

— Здравствуйте, доктор, — продудел сфероид. — Вы мне панга?

— Ох нет, давайте не будем, — простонал Вомрат и потянул Альвареса за рукав. Когда они вошли в кабинет руководителя отдела ксенологии Эдварда Х. Доминика, похожего на лысого медведя, тот сидел, сгорбившись, за широким столом, с жеваной сигарой в пальцах.

— Вомрат, — рявкнул он, — когда вы наконец сделаете схему?

— Не знаю. Быть может, никогда. — Доминик бросил в его сторону суровый взгляд, но Вомрат лишь пожал плечами и закурил сигарету.

Доминик перевел взгляд на Альвареса.

— А вы слыхали, — спросил он, — что случилось вчера на банкете в честь Джорджа?

— Нет, не слышал, — ответил Альварес. — Вы или расскажите или будьте любезны впредь об этом даже не заикаться.

Доминик потер бритый череп и молча проглотил оскорбление.

— Когда подали десерт, — начал он, — Джордж сидел в таком маленьком откидном креслице как раз напротив миссис Карвер. И когда она ткнула вилкой в пирог — а это была лимонная меренга — Джордж закатился на стол и сцапал у нее тарелку. Миссис Карвер завизжала, отшатнулась — видимо, решила, что на нее нападают — у нее… вылетел стул. М-да… это… была… сцена.

Альварес прервал наряженное молчание.

— А что горгон сделал с пирогом?

— Съел, — угрюмо пробормотал Доминик. — У него самого лежал превосходнейший кусочек, но он его даже не тронул. — Доминик бросил в рот таблетку.

Альварес покачал головой.

— Нетипично. Стиль его поведения — полное смирение. Мне это не нравится.

— Именно так я и сказал Карверу. Но он весь побагровел. И трясся. Все сидели там, пока он не отвел жену в ее комнату. Затем было дознание. Все, что мы смогли вытянуть из Джорджа, это «мне показалось, что я ей панга».

Альварес нетерпеливо заерзал в кресле, затем машинально потянувшись за гроздью винограда к стоявшей на столе чаше. Невысокий, хлипкого телосложения, он вечно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Так что же, в конце концов, с этими пангами? — вопросил он.

Вомрат фыркнул и принялся очищать банан.

— Нам представляется, — начал Доминик, — что панга — это нечто вроде весьма сложных отношений властного подчинения, принятых у горгонов. — Альварес сел прямее. — Раньше мы не интересовались этим вопросом, а теперь выясняется, что в данном обществе он — наиважнейший. — Доминик вздохнул. — Четырнадцать месяцев там, на планете, располагалась одна-единственная база с персоналом из трех человек. Еще семь месяцев нам потребовалось на то, чтобы получить разрешение старейшин доставить сюда горгона для исследований. Все в соответствии с протоколами. Мы подобрали самого крупного и яркого на вид, какого только смогли разыскать — это был Джордж. Казалось, дела с ним шли блестяще. И тут такое.

— Послушайте, шеф, — осторожно произнес Вомрат, — поверьте, никто не испытывает большей симпатии к миссис Карвер как к клиенту, чем я… но мне все же кажется, вопрос здесь в том, не причинен ли вред Джорджу…

Доминик замотал головой.

— Я еще не рассказал вам до конца. Загвоздка с пангой остановила Карвера, но ненадолго. Он связался по лучу с базой на планете и приказал Рубинсону запросить старейшин: «Панга ли Джордж жене коменданта?»

Альварес радостно ухмыльнулся и щелкнул языком.

— Ясное дело, — кивнул Доминик. — Кто знает, что мог значить для них подобный вопрос? Они, по существу, ответили «безусловно, нет» — и пожелали узнать детали. Карвер рассказал им.

— И что? — спросил Альварес.

— Они сказали, что Джордж вел себя как злостный хулиган и поэтому должен быть соответствующим образом наказан. Но не ими, понимаете ли — а нами, поскольку мы представляем собой оскорбленную сторону. Более того — теперь это должно как-то прояснить особенности их мировоззрения — если мы не накажем Джорджа к их полному удовлетворению, тогда они накажут Рубинсона и всю его команду.

— Как? — вопросил Альварес.

— Сделают с ними то, — сказал Доминик, — что мы должны были бы проделать с Джорджем — а это может быть все, что угодно.

Вомрат сложил губы в трубочку, словно желая свистнуть, но никакого звука не последовало. Он прожевал кусок банана и попробовал еще. Опять ничего.

— Вы поняли? — спросил Доминик, с трудом сдерживая эмоции. Все они одновременно взглянули в дверной проем — на Джорджа, терпеливо сидевшего на корточках в соседней комнате. — По поводу «наказания» нет никаких вопросов — мы знаем, что это значит — протоколы читали все. Но как можно наказать инопланетянина? Око за что?

— Теперь посмотрим, получится ли у нас, — сказал Доминик, перетасовывая какие-то бумаги. Вомрат и Альварес продолжали, каждый со своей стороны, пялиться на горгона. Джордж тоже попытался приглядеться, но радиус действия его фоторецепторов был слишком мал. Теперь все перешли в проходную комнату, где не было ничего, кроме голых стен. — Итак, во-первых. Мы знаем, что горгон меняет цвет в зависимости от своего эмоционального состояния. От удовольствия он розовеет. Когда неудовлетворен — становится синим.

— С тех пор как мы доставили его на Спутник, он все время был розовым, — сказал Вомрат, бросая очередной взгляд на горгона.

— Если не считать банкет, — задумчиво возразил Доминик. — Я помню, что он стал синим как раз перед тем, как… Эх, если бы выяснить, что именно вывело его из себя… Ладно, все по порядку. — Он загнул очередной палец. — Во-вторых, у нас нет никакой информации по поводу местной системы наказаний и поощрений. Может статься, они режут друг друга на куски за плевок на тротуар или просто хлопают друг друга по… гм, плечу… — Он с тоской взглянул на Джорджа, ушные раковины и фоторецепторы которого были выдвинуты наружу на стеблях.

— …за поджог, изнасилование и хандру, — закончил Доминик. — Итак, раз мы ничего не знаем — придется действовать по обстоятельствам.

— А что на этот счет скажет сам Джордж? — спросил Альварес. — Почему вы не спросите его?

— Об этом мы уже думали, — хмуро отозвался Вомрат. — Спросили, что с ним в подобном случае сделали бы старейшины, и он ответил, что они кобланули бы его инфаркты или что-то в этом роде.

— Тупик, — добавил Доминик. — На это у нас уйдут годы… — Он снова потер свой лысый череп. — В-третьих, мы вынесли отсюда всю мебель — теперь ею заставлены все остальные комнаты… да еще весь этот персонал, что работает у меня в отделе… ну да ладно… Значит, в-четвертых, вон его посуда с хлебом и водой. И в-пятых, эта дверь была приспособлена к тому, чтобы закрываться снаружи. Давайте сделаем пробу. — Он направился к двери; остальные, включая Джорджа, последовали за ним.

— Нет, ты останешься здесь, — сказал ему Вомрат. Джордж остановился, наливаясь счастливым румянцем.

Доминик торжественно затворил дверь и положил импровизированный ключ в карман. Сквозь прозрачную верхнюю раму им было видно, что Джордж с любопытством наблюдает.

Доминик снова открыл дверь.

— Итак, Джордж, — сказал он, — немного внимания. Это тюрьма. Ты наказан. Мы намерены держать тебя здесь, на хлебе и воде, пока не решим, что ты наказан достаточно. Понимаешь?

— Да, — неуверенно ответил Джордж.

— Вот и хорошо, — сказал Доминик и запер дверь.

Какое-то время они еще постояли, наблюдая, и Джордж тоже стоял, в свою очередь наблюдая за ними, но больше ничего не произошло.

— Давайте пройдем ко мне в кабинет и подождем, — со вздохом предложил Доминик. — Чудес ждать не приходится.

Все они протопали по коридору в соседнюю комнату и какое-то время сидели, грызя арахис.

— Горгон — существо социальное, — с надеждой заметил Вомрат. — Скоро он ощутит одиночество.

— И голод, — добавил Альварес. — От еды он никогда не отказывался.

Когда они заглянули в комнату через полчаса, Джордж вдумчиво жевал край ковра.

— Нет-нет-нет! Нет, Джордж! — запаниковал Доминик, врываясь в комнату. — Тебе нельзя есть ничего, кроме того, что тебе дали. Это тюрьма.

— Хороший ковер, — обиженно продудел Джордж.

— Не важно, хороший он или нет. Тебе нельзя его есть, понимаешь?

— Ладно, — радостно отозвался Джордж. Цвет его был отчетливо розовым.

Четыре часа спустя, когда Альварес уходил со смены, Джордж пристроился в углу и лежал, втянув в себя все свои придатки. Он спал. И, несмотря ни на что, выглядел еще розовее, чем когда-либо.

Когда Альварес снова заступил на смену, никаких сомнений не оставалось. Джордж сидел в центре комнаты, выпустив фоторецепторы, и ритмически раскачивался; цвет его был сияюще-розовым — розовее розового жемчуга. Доминик продержал его еще день — просто для верности; Джордж, похоже, немного сбавил в весе на строгом режиме, но постоянно так и светился розовым. Ему нравилось.

2

Гуз Келли, инструктор по физкультуре, внешне держался бодрячком, но в действительности у него был самый тяжелый случай колесной лихорадки на всем СИИП 3107А. Здоровяк Келли был рожден для жизни на открытом воздухе — он мучительно тосковал по естественному воздуху и почве под ногами. Чтобы хоть как-то возместить недостающее, он быстрее шагал, громче кричал, ярче багровел и сильнее выпучивал глаза; он еще яростнее ощетинивался. Чтобы утихомирить дрожь в руках, появлявшуюся время от времени, он глотал успокоительные таблетки. Ему постоянно снились сны о том, как он куда-то падает — сны, которыми он замучил сначала корабельную матушку Хаббард, а затем и падре Церкви Маркса.

— Это оно? — с неодобрением спросил он у Доминика. Раньше он никогда не видел горгона; Отделы семантики, медицины и ксенологии предпочитали держать его при себе.

Доминик ткнул розовый шар носком ботинка.

— Джордж, проснись.

Вскоре гладкая кожа на теле горгона пошла складками и комками. Комки медленно росли, превращаясь в длинные членистые стебли. Некоторые из них расширились на концах, образовав псевдоруки и квазиноги; другие распустились в замысловатые образчики ушных раковин и фоторецепторов. Вытянулся орган речи, напоминавший небольшую трубу.

— Привет, — радостно поздоровался Джордж.

— Он что, в любое время может втянуть их обратно? — потирая подбородок, спросил Келли.

— Да. Покажи ему, Джордж.

— Ага. — Пушистые стебли оголились на кончиках, затем стремительно сжались — сегмент за сегментом. За какие-нибудь две секунды Джордж снова стал гладким шаром.

— Будут некоторые сложности, — заметил Келли. — Понимаете, что я имею в виду? Если за него нельзя ухватиться, то как тогда можно наказать его?

— Мы перепробовали все, что смогли придумать, — сказал Доминик. — Запирали его, держали на голодном пайке, не разговаривали с ним… Зарплаты он не получает — так что оштрафовать его невозможно.

— Или вычеркнуть из списков на поощрение, — угрюмо заметил Вомрат.

— Да. И уже поздно применять к нему обработку Павлова-Моргенштерна, которую мы проходили в детстве. Мы не можем предотвратить преступление, которое он уже совершил. И тогда мы подумали — раз уж вы инструктор по физкультуре…

— Мы подумали, — дипломатично заметил Вомрат, — что вы могли бы подметить что-нибудь полезное. Болезненное что-нибудь.

Келли подумал.

— Что ж, есть кой-какие грубые приемчики, — сказал он наконец, — но только… — Он безнадежно махнул рукой в сторону Джорджа, который снова выпустил ушные раковины. — Что вы скажете насчет… — Келли закончил шепотом на ухо Доминику.

— Нет, об этом и речи быть не может, — с горечью проговорил Доминик. — Что ж, сожалею, Келли. Очень мило с вашей стороны, но…

— Нет-нет, подождите секунду, — сказал Келли. — Мне кое-что пришло в голову. — Он покусывал большой палец, внимательно разглядывая горгона. — Иногда в бассейне ребята начинают друг друга окунать. Под воду. Так вот что я подумал — он дышит воздухом, так ведь? Понимаете, что я имею в виду?

Доминик и Вомрат переглянулись.

— Звучит неплохо, — обронил Доминик.

— Исключено, — воспротивился Вомрат. — А вдруг Келли нанесет ему серьезный вред или даже… Страшно подумать.

— Ах, да, — спохватился Доминик. — Нет, вы правы — мы не можем рисковать.

— Я уже семьдесят три года инструктор физкультуры — прошел два омоложения… — ощетинившись, начал Келли.

— Нет, Келли, дело не в этом, — торопливо проговорил Вомрат. — Мы просто вспомнили, что Джордж — не человек. Откуда мы можем знать, как он отреагирует?

— Но, с другой стороны, — заметил Доминик, — горгоны действительно становятся синими, когда чем-то недовольны — на этот счет у нас есть уверение Рубинсона. Мне кажется, Джордж будет не слишком доволен, когда станет задыхаться; в этом-то все и дело, не так ли? Доктор Альварес, разумеется, будет внимательно за всем этим наблюдать. В самом деле, Альварес, я не вижу причины, почему бы нам не попытаться. Келли, если вы будете так любезны сказать, в какое время вам удобнее…

— Что ж, — произнес Келли, взглянув на часы, прикрепленные к большому пальцу, — черт возьми, бассейн сейчас пуст — сегодня женский день, но все девушки в Седьмом отделе болтаются возле миссис Карвер. Она все еще в истерике.

Озаренный какой-то внезапной мыслью, Альварес наклонился, обращаясь к горгону:

— Джордж, ты ведь дышишь через дыхальца, верно? Такие маленькие трубочки по всему телу?

— Да, — подтвердил Джордж.

— Ну, а под водой они действуют?

— Нет.

Доминик и Келли с интересом прислушивались.

— А если мы станем держать тебя под водой, тебе это повредит?

Джордж неуверенно замерцал — от розового до бледно-пурпурного.

— Не знаю. Немножко.

Трое мужчин наклонились поближе к горгону.

— Скажи, Джордж, — напряженно спросил Доминик, — а это будет наказанием?

Джордж снова замерцал, но этот раз куда активнее.

— Да. Нет. Возможно. Не знаю.

Разочарованные, они выпрямились; Доминик порывисто вздохнул.

— Он всегда дает такие неопределенные ответы. Давайте попробуем — что нам еще остается?

Келли оказался в одной паре с Джорджем, следуя за Домиником и доктором Альваресом перед Вомратом и дежурным по фамилии Джослинг, катившим один из амбулаторных аппаратов искусственной вентиляции легких. Изгибавшиеся впереди коридоры были безлюдны. Келли немного отставал, приспосабливая свою трусцу к походке шедшего вперевалку Джорджа. Некоторое время спустя он был крайне удивлен, ощутив, как что-то небольшое и мягкое сжало ему пальцы. Он опустил взгляд — оказалось, что горгон Джордж вложил ему в ладонь одну из своих семипалых «рук». Похожие на цветки фоторецепторы горгона были доверчиво обращены вверх.

Келли был захвачен врасплох. На спутнике никаких детей иметь не дозволялось, но до прошлого омоложения Келли успел стать отцом восьмерых. Доверительное прикосновение разбередило старые воспоминания.

— Все будет в порядке, — хрипло пробормотал Келли. — Иди рядом со мной и ничего не бойся.

Бассейн, как и предсказывал Келли, был пуст. Рябь отражалась на стенах смутными нитями света.

— Лучше на мелкой стороне, — сказал Келли. Его гулкий голос возвратился к нему, отразившись от стен. Помедлив, чтобы стащить с себя комбинезон, он осторожно провел Джорджа по ступенькам в бассейн. Наполовину погрузившись в воду, Джордж плавал. Келли нежно потянул его поглубже.

Доминик и все остальные расположились у края бассейна в позах, выражавших крайнюю заинтересованность. Келли откашлялся.

— Что ж, — начал он, — кто-нибудь из парней хватает другого примерно вот так… — Он положил ладони на гладкий шар и заколебался.

— Ну, давайте же, Келли, — подбодрил его Доминик. — Помните, это приказ.

— Да, конечно, — отозвался Келли. — Ну… — повернулся он к горгону, — теперь не дыши! — Он надавил вниз. Горгон оказался легче, чем ожидал Келли — вроде надутого шарика; погрузить его в воду целиком было делом нелегким.

Келли надавил сильнее. Джордж ненадолго погрузился и, выскользнув из рук Келли, выпрыгнул на поверхность. Речевая трубка горгона с фырканьем прочистилась от воды и сказала:

— Чудесно. Еще разок, Келли.

Келли перевел взгляд на Доминика. Тот буркнул:

— Да. Еще.

Доктор Альварес потрепал свою жидкую бороденку и ничего не сказал.

Келли сочувственно вздохнул и снова затолкал горгона под воду.

На поверхность пробились несколько пузырьков; из-под воды появилась и речевая трубка Джорджа, но не издала ни звука. Там, внизу, Келли были видны его собственные бледные руки, сжимавшие тело горгона; в воде они казались бескровными, однако Джордж сохранил чистейший, безупречно розовый цвет.

Когда горгон всплыл, в воздухе повисла унылая тишина.

— Послушайте, — сказал вдруг Доминик, — есть идея! Джордж, ты можешь дышать через речевую трубку?

— Да, — радостно отозвался Джордж.

Раздался дружный хор разочарованных «ну вот». Лица у всех заметно прояснились.

— Давайте, Келли, — сказал Доминик. — И на этот раз окуните его поглубже.

Джордж погрузился в третий раз. Вода вокруг него так и закипела пузырьками воздуха. Речевая трубка горгона снова устремилась к поверхности, но Келли наклонился чуть дальше и закрыл ей путь предплечьем. Мгновение спустя все придатки горгона принялись сокращаться. Келли встревоженно вытянул шею, вглядываясь вниз. Был ли на теле Джорджа хоть намек на синеву?

— Держите его! — выкрикнул Альварес.

Джордж снова превратился в гладкий шар. Затем несколько конечностей опять стали высовываться; теперь они, однако, изменили форму.

— И что дальше? — спросил Келли.

— Дайте ему еще время, — рискованно наклоняясь вперед, пробормотал Доминик. — Мне кажется, что…

От напряжения на спине у Келли буграми вздулись мышцы. Ему совсем не нравился вид вяло болтавшихся новых конечностей Джорджа.

— Все, отпускаю, — прохрипел он наконец.

К ужасу Келли, Джордж остался под водой. Келли снова схватил его, но горгон выскользнул. Новые конечности вдруг отвердели, сделались жесткими и энергично загребли; Джордж рванулся прочь — глубоко под воду.

Наклоняясь с разинутым ртом у самого края бассейна, Доминик поскользнулся и плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг. Он забарахтался и встал на дно; вода стекала с него, как с морского льва. Завотделом смотрел вниз. Между ним и Келли плавал Джордж, то мчась стрелой, то медленно дрейфуя — он явно чувствовал себя в воде не хуже пятнистой форели.

— Плавники! — разинув рот, воскликнул Доминик. — И жабры!

Вообще говоря, доктора Альвареса вполне можно было назвать мизантропом. Люди ему не нравились — ему нравились болезни. А поскольку там, внизу, на Седьмой планете, учредили торговое представительство, Альварес втайне надеялся, что, благодаря новым и удивительным недугам, он еще долгие годы будет парить орлом в бескрайних просторах медицины. Но здесь, на спутнике, в его распоряжении оказывались лишь растянутые голеностопы, психосоматические простуды, крапивницы и нарушения пищеварения. Оставался, правда, один из помощников повара, по фамилии Самуэльс, приходивший каждую среду с одним и тем же фурункулом на загривке. Дошло до того, что Альварес, сам того не желая, проводил всю неделю в трепетном ожидании среды. Стоило ему увидеть серьезную физиономию входящего к нему Самуэльса, внутри у него все так и сжималось.

В один прекрасный день, когда Самуэльс уже открыл рот, чтобы сказать свое обычное «эй, док…» — а Самуэльс всегда называл его «доком», — как Альварес почувствовал, что терпение его достигло предела. Что могло произойти вслед за этим, доктор Альварес боялся даже представить.

Когда на спутник доставили горгона, случились две-три восхитительные грибковые инфекции, а затем — ничего. Тяжкое разочарование. Альварес выделил и вырастил в питательной среде едва ли не сотню различных микроорганизмов, обнаруженных им в мазках, взятых у Джорджа, но все они оказались нежизнеспособны в человеческой ткани. Жизнеспособные же бактерии, вирусы, паразиты — непременные обитатели всех населенных планет, таились, очевидно, в других организмах — но не в горгонах. По ночам они проплывали в поле зрения спящего разума доктора Альвареса — палочкообразные, чечевицеобразные, извивающиеся, с многочисленными ногами и зубами.

Однажды утром доктор Альварес проснулся с какой-то отчаянной решимостью. Произошло это во вторник. Альварес отправился в амбулаторию, отпустил дежурную сестру Трамбл и, открыв запертый шкафчик, наполнил шприц для внутривенных вливаний из ампулы с прозрачной жидкостью светло-желтого цвета. Торговая марка этого вещества носила название «Бац-офф»: оно представляло собой антибактериальный препарат, отключавший цензурные области переднего мозга, более всего затронутого обработкой Павлова-Моргенштерна. (По странному стечению обстоятельств автором патента был некий доктор Джекил.) Альварес ввел себе два кубика в яремную вену и стал ждать.

Несколько минут спустя его постоянная хандра развеялась. Альварес почувствовал приятное возбуждение; окружавшие его предметы стали, казалось, отчетливее и ярче — мир наполнился красками. «Ха!» — выдохнул Альварес. Он резко встал и подошел к небольшому холодильничку, где, после некоторых поисков, обнаружил с полдюжины культур, почерпнутых из мазка горгона. Они, разумеется, стояли на предохранителе — в глубоко замороженном состоянии. Альварес осторожно отогрел их и добавил питательную среду. Все утро, пока обыденная череда лиц со своими наскучившими жалобами парадом шествовала через амбулаторию, культуры росли и размножались. В этот день Альварес был необыкновенно мил с пациентами; он отпускал шутку за шуткой и раздавал всем безвредные пилюли-плацебо.

К полудню четыре культуры буйно разрослись. Альварес аккуратно соединил их и наполнил полученным составом шприц. Возбуждение разума прояснило мозг Альвареса: никакой организм — человека, свиньи или горгона — не может быть всецело защищен от микробов, постоянно пребывающих в его теле. И нарушив равновесие путем массивной инъекции колонии вирусов и бактерий, можно получить больного горгона — а следовательно, думал Альварес, наказанного горгона.

Правда, подобная обработка могла вызвать летальный исход, но Альварес с легким сердцем отвел данный аргумент как софизм (или фосизм?). Вооружившись шприцем, он отправился на поиски Джорджа.

Альварес обнаружил его в малом конференц-зале в компании с Домиником, Вомратом и механиком по имени Боб Ритнер. Все они стояли вокруг какого-то любопытного приспособления, сооруженного из алюминиевых реек и напоминавшего скульптуру эпохи авангарда.

— Это дыба, — гордо пояснил Ритнер. — Я сделал ее по рисунку из детской книжки.

Главной частью «дыбы» являлся узкий длинный стол с лебедкой. Выглядела она как не слишком продуманное приспособление для растягивания.

— Мы пришли к выводу, что настало время для решительных мер, — сказал Доминик, вытирая лысину.

— В старые времена, — вставил Ритнер, — такие аппараты применяли к пленникам, которые не желали говорить.

— Я говорю, — неожиданно продудел Джордж.

— Понимаешь, Джордж, это еще одно наказание, — любезно пояснил Доминик. — Ну что ж, Альварес, перед тем как мы приступим, вы, вероятно, захотите осмотреть вашего пациента.

— Ну да, ясное дело, ха-ха! — прогремел Альварес. Затем опустился на колени и впился взглядом в Джорджа, который тут же заинтересованно завертел своими фоторецепторами. Горгон был безупречно розового цвета; замысловатые складки его ушных раковин, казалось, выражали только бодрость и бдительность.

Доктор достал из чемоданчика ручные весы, настроенные для A-уровня гравитации.

— Забирайся сюда, Джордж.

Горгон послушно устроился на чашке весов, и Альварес приподнял их.

— Хм, — произнес Альварес. — Он изрядно сбросил.

— В самом деле? — с надеждой спросил Доминик.

— Тем не менее он как будто находится в необыкновенно хорошем состоянии — по сравнению с прошлой неделей. Пожалуй, немного раствора глюкозы, для бодрости… — Альварес вынул из чемоданчика шприц-пистолет, нацелил его на гладкую кожу горгона и пустил в ход.

Доминик вздохнул.

— Что ж, думаю, можно продолжить. А теперь, Джордж, забирайся сюда, а Ритнер затянет на тебе эти ремешки.

Джордж послушно вскарабкался на стол. Ритнер зацепил ремешками четыре его конечности, а затем принялся крутить барабан.

— Не очень-то, — озабоченно заметил Джордж.

— Я буду осторожен, — заверил его Ритнер. Он продолжал крутить барабан. — Ну как?

«Ноги» и «руки» Джорджа были уже в полтора раза длиннее обычного и продолжали растягиваться.

— Щекотно, — заворочался Джордж.

Ритнер продолжал крутить ручку. Потом все дружно зашикали на нервно кашлянувшего Вомрата. Конечности Джорджа по-прежнему удлинялись; затем стало заметно удлиняться и его тело.

— Джордж, с тобой все в порядке? — спросил Доминик.

— Ага.

Ритнер в последний раз отчаянно крутанул ручку. Растянутое тело Джорджа с комфортом простиралось от одного конца дыбы к другому, занимая весь стол.

— Чудесно, — продудел Джордж. — Давайте еще. — Он так и светился счастливым розовым цветом.

Ритнер, чуть не плача от досады, раздраженно пнул свой аппарат. Альварес фыркнул и вышел из зала. В коридоре, где его уже никто не видел, он подпрыгнул козлом и хлопнул в ладоши. Он превосходно проводил время; жаль только, что впереди еще сутки. Хотя, если подумать — зачем, собственно, ждать до среды?

Комендант Чарльз Уотсон Карвер привык принимать быстрые и смелые решения. Как только допускаешь малейшее сомнение в собственной правоте, начинаешь сверх меры колебаться, перепроверять себя, становишься добычей суеверий и ненужных тревог — и в конечном счете не можешь решить ничего.

Сложность состояла лишь в том, что все время оказываться правым просто невозможно. Следуя букве протоколов или блестяще импровизируя — и так, и эдак — ты обречен на ошибки. Суть же состояла в том, что все следовало отбрасывать и продолжать в том же духе.

Карвер поиграл желваками и выпрямил спину, взирая на больного горгона сверху вниз. Горгон занемог: конечности его поникли и слабо шевелились. Кожа горгона была сухой и горячей на ощупь.

— И давно он в таком состоянии? — вопросил Карвер, немного запнувшись на слове «он»; для коменданта инопланетянин всегда был «оно».

— Примерно двадцать минут, — сказал доктор Несельрод. — Я сам пришел сюда… — он подавил зевок —…около десяти минут назад.

— Кстати, что вы тут делаете? — спросил его Карвер. — Сейчас смена Альвареса.

— Знаю, — ответил Несельрод с видом несколько смущенным. — Но Альварес находится в лазарете — в качестве пациента. Насколько мне известно, он напал на помощника повара Самуэльса — вылил ему на голову суп. Он кричал, что хочет вскипятить фурункул на шее Самуэльса. Мы вынуждены были ввести ему успокоительное — для этого потребовалось трое человек.

Карвер заиграл желваками.

— Скажите, Несельрод, трам-тарарам, что происходит на вашем колесе? Сначала эта тварь набрасывается на мою жену… теперь Альварес… — Он сверкнул глазами в сторону Джорджа. — Вы можете привести в чувство, это… чем бы оно ни было?

Вопрос коменданта застал Несельрода врасплох.

— Сложная задача. Мы ничего не знаем о горгонской медицине… Может, попробовать связаться по лучу с базой и спросить у самих горгонов?

Вне всякого сомнения, решение Несельрода представлялось разумным: единственной загвоздкой оставался вопрос интерпретации. Была эта болезнь следствием их небрежения или же Тем самым необходимым и соответствующим наказанием, которое они искали? Карвер взглянул на часы — оставалось как раз три часа до окончания крайнего срока, назначенного старейшинами.

— Как по-вашему, какого он сейчас цвета? — спросил Карвер у Несельрода. — Не розового, бьюсь об заклад.

— Не-е. Но и не синего. Я бы сказал — что-то близкое к фиолетовому.

— Гм. Ну, так или иначе — он уменьшился, не так ли? Причем заметно.

Несельрод согласился.

Карвер принял решение.

— Сделайте все, что в ваших силах, — сказал он Несельроду. Связавшись по браслету — интеркому, Карвер запросил: — Есть у нас линия видимости с базой на планете?

— Так точно, сэр, — послышался голос оператора.

— Хорошо, дайте мне Рубинсона.

Прошло несколько секунд.

— База слушает.

— Рубинсон, говорит Карвер. Сообщите старейшинам, что у нас тут есть оч-чень недовольный горгон. Мы сами точно не знаем, как это случилось — может быть все, что угодно — но он здорово похудел, а его цвет… — Карвер поколебался, — …синеватый. Да, определенно синеватый. Понимаете?

— Так точно, шеф. Слава Богу! Немедленно отправлю уведомление, а затем снова свяжусь с вами.

— Ладно. — Карвер закрыл наручный переговорник с убедительным щелчком. Вид у горгона был, что и говорить, совсем неважнецкий. Впрочем, ничего, ничего страшного. Случившееся с горгоном — дело самого горгона; у Карвера хватало и своих забот.

3

Альварес проснулся с жуткой головной болью и острым чувством вины. Находился он не в своей каюте, а на одной из лазаретных коек, облаченный в больничную пижаму с неизменным шлемом-капюшоном и перчатками, пригодную для превращения в скафандр. На дальней стене комнаты, как раз напротив него, висели стенные часы. Одиннадцать вечера — время его вахты. Охая и ахая, Альварес выскочил из постели и застыл взглядом на карте, прикрепленной к спинке кровати. «Мания, галлюцинации. Полный покой. Назначено Несельродом».

Галлюцинации: да, вот и сейчас — одна из них. Альварес припомнил разом все — и громадную супницу с отваром из черепашьего суррогата над изумленным лицом Самуэльса — и дымящуюся зеленую струю.

Боже милостивый! Неужели это и в самом деле было — Самуэльс! И горгон!

Стеная и пошатываясь, Альварес рванулся из комнаты мимо дневального Мюнха, который держал на коленях видеокнигу и поэтому не сумел вскочить вовремя.

— Доктор Альварес! Доктор Несельрод сказал…

— К черту Несельрода! — прорычал Альварес, роясь в холодильничке. Он ясно помнил, что культуры были здесь!

— …не выпускать вас, пока вы не придете в норму. Кстати, как вы себя чувствуете, доктор?

— Превосходно! Как он?

Мюнх, похоже, был озадачен и встревожен.

— Самуэльс? Только поверхностные ожоги. Мы уложили его в каюте, поскольку…

— Да при чем тут Самуэльс! — зашипел Альварес, хватая Мюнха за грудки. — Горгон!

— Ах, да, он тоже болен. Но откуда вы знаете, доктор? Вы же вовсю храпели, когда это произошло. Послушайте, отпустите мою одежду — вы меня нервируете.

— Где? — вопросил Альварес, приближая свою костлявую физиономию вплотную к лицу Мюнха.

— Что «где»? Ах, вы имеете в виду горгона? Там, наверху, в малом конференц-зале, когда я в последний раз…

Альварес оттолкнул дневального, выскочил за дверь и полетел по коридору подобно маленькой бородатой комете. Наверху он обнаружил встревоженную толпу: коменданта вместе с миссис Карвер, Доминика со всем его персоналом, Урбана и двух ассистентов из Отдела семантики, санитаров, дежурных — и доктора Несельрода. Несельрод бессмысленно хлопал усталыми воспаленными глазами и производил впечатление человека, сидевшего несколько ночей на одних психостимуляторах. Увидев Альвареса, он вздрогнул.

— Что происходит? — вопросил Альварес, хватая коллегу за рукав. — Где горгон? Что…

— Не шумите, — оборвал его Несельрод. — Джордж вон в том углу за Карвером. Мы ожидаем делегацию с планеты. Рубинсон сообщил, что они прибывают — трое с каким-то ящиком…

Из громкоговорителя донеслось:

— Посыльное судно состыковано. Контакт. Есть контакт. Шлюз открывается; будьте готовы — идут.

Альварес ничего не мог разглядеть за глыбой Карвера; он попытался отойти чуть в сторону, но на его пути встал Несельрод.

— Мне нужно видеть,  — раздраженно заметил Альварес.

— Послушайте, — зашептал Несельрод. — Я знаю, что вы сделали. Я проверил по описи Бац-офф и те культуры. Горгон, похоже, превосходно восстанавливается, хотя вас тут благодарить не за что. А теперь скажите — выветрился из вас тот состав или нет? Потому что в противном случае…

По всей группе внезапно пронесся шелест. Альварес и Несельрод повернулись как раз вовремя — и увидели, как в открывшуюся дверь вразвалку проковыляли два внушительных на вид горгона; на себе они волокли металлический ящик.

— Куях! — приветственно произнес первый. — Где горгон Джордж?

— Со мной все в порядке, — пробормотал Альварес. — Иначе я давно уже проделал бы с вами что-нибудь этакое… нецивилизованное, разве не ясно?

— Да, пожалуй, — отозвался Несельрод. Они плотнее прижались друг к другу локтями, пока группа перемещалась, освобождая пространство для трех инопланетян. Встав на цыпочки и внимательно приглядевшись, Альварес увидел наконец Джорджа, неуверенно маячившего меж двух других горгонов.

— Вид у него просто жуткий. А те двое, они ведь гораздо больше, не так ли?

— Ну, Джордж, когда мы его взяли, был покрупнее, — пробормотал Несельрод. — Послушайте, Уолт, если выяснится, что вы загубили все дело, я сам приму дозу Бац-оффа — и тогда…

— Тихо! — прорычал Альварес.

Один из горгонов объяснял:

— Это панга-ящик. Что вы говорите? Вы знаете, что такое панга?

— В общем-то — уфф — и да, и нет, — сконфуженно ответил Доминик. — Но как насчет наказания? Насколько мы поняли…

— Наказание потом. Ты, Джордж, давай в ящик.

Джордж послушно потопал к ящику и присел на корточки у отверстия. Затем неуверенно подпрыгнул; всем присутствующим он напомнил дородную женщину, пытающуюся забраться в маленький спортивный вертолет. Раздался легкий всплеск нервного смеха, быстро подавленный.

Джордж наклонился, втянув большинство своих внешних придатков. Его округлое тело стало приобретать квадратную форму, вклиниваясь в ящик.

Остальные горгоны напряженно наблюдали за действиями Джорджа, их фоторецепторы вытянулись до предела. Среди присутствующих людей воцарилась мертвая тишина.

Джордж вздрогнул и втянулся в ящик глубже. На мгновение он застрял. Горгон вспыхнул синим, затем снова розовым. Его «ноги», почти втянутые, вяло заскребли по дну ящика. Затем он оказался внутри целиком.

Один из двух его сородичей торжественно закрыл крышку ящика и запер ее для верности — и затем снова открыл и помог Джорджу выбраться. Все три горгона стали ритмично покачивать конечностями и прочими придатками. Джордж, как показалось Альваресу, выглядел несколько натянуто. Доктору стало несколько не по себе. Что же он наделал?

— В чем дело? — поинтересовался Несельрод. — Они что, примеряют его к гробу или…

Случайно услышавший его Доминик повернулся к ним и сказал:

— Не думаю. Помните, они сказали, что это панга-ящик. Видимо, у них есть стандарты для размеров. Понимаете, что я имею в виду — они измеряют Джорджа, чтобы узнать, уменьшился ли он ниже минимального стандарта… гм… панга-отношений.

— О Господи, — раздался другой голос. Подал его Урбан из Отдела семантики. Последнее время на Урбана внимания уже не обращали — в нем не нуждались с тех пор, как Джордж выучил английский. Лингвист выглядывал из-за плеча Доминика с видом совершенно огорошенным. Он растерянно сообщил:

— Между прочим, слово, которое мы переводили как «старейшины», буквально переводится: «меньшие по размеру». Боже милостивый…

— Не понимаю… — начал было Доминик, но голос коменданта оборвал его.

— Тише! Тише, пожалуйста! — трубил Карвер. — Наши друзья с Седьмой планеты желают сделать заявление. Прошу вас.

К всеобщему удивлению заговорил Джордж — причем на своем шепелявом горгонском языке. Никто из присутствовавших людей не понимал ни слова — за исключением Урбана. Бледнея сквозь искусственный загар, он что-то неслышно бормотал себе под нос.

Когда Джордж остановился, один из горгонов покрупнее стал переводить:

— Старейшая персона, известная вам под именем Джорджа, желает, чтобы я поблагодарил вас всех за доброту, которую вы проявляли к нему, пока он был незрелым юношей.

— Юношей, — пробормотал Урбан. — Но на самом деле это значит «неуклюжий» — или «жирный мальчик»!

— Теперь, когда он стал старейшиной, высшим удовольствием для него будет отплатить вам за всю доброту в соответствующей, законной форме, — продолжал горгон.

— Что все это значит? — встревоженно спросил Альварес. — Почему он наконец не скажет сам?

— Видимо, теперь это ниже его достоинства, — предположил Несельрод.

— …в том случае, если,  — продолжал горгон, — вы сумеете назначить старейшей персоне, известной под именем Джорджа, соответствующее наказание, как было сказано выше.

Пока все остальные разевали рты в немом изумлении, Карвер проворно щелкнул наручным интеркомом.

— Сколько у нас осталось времени до истечения срока горгонов? — запросил он.

Наступила пауза — все так и растопырили уши, чтобы расслышать ответ.

— Чуть менее получаса.

— Призываю собрание к порядку! — барабаня по столу, прогудел Карвер.

Джордж и два других горгона сидели напротив Карвера, а между ними возвышалась орнаментальная ваза с настурциями и папоротником. Вокруг Карвера сгрудились Доминик, Урбан, Вомрат, Альварес, Несельрод, Келли и Ритнер.

— Вот, значит, какая ситуация, — напористо произнес Карвер. — Данный горгон оказался членом их правящего совета — честно говоря, не понимаю, каким образом, но не об этом речь — суть в том, что он весьма дружелюбно настроен по отношению к нам. Можно считать, что мы преуспели в нашей миссии — если только сумеем найти наказание для горгона — иначе мы оказываемся в большом затруднении. Какие будут предложения?

(Доминик вытянул шею, приближая свою лысую голову к Альваресу.

— Доктор, меня тут посетила одна мысль, — прошептал он. — Скажите… есть ли что-нибудь специфическое в строении тела горгона по сравнению, скажем, с нашим?

— Ясное дело, — угрюмо подтвердил Альварес. — Сколько угодно. К примеру, они…)

Бросив на них грозный взгляд, Карвер кивнул Ритнеру:

— Слушаю вас.

— Я вот что подумал. С дыбой, конечно, не вышло, но была в свое время одна интересная штуковина — ее называли Железной Девой. Значит, дверца — или что-то вроде — а на ней такие шипы…

(— Мне кажется, главное, — заметил Доминик, — это выяснить, отчего горгоны уменьшаются.

Альварес нахмурился и обменялся взглядом с Несельродом, который тут же придвинул свой стул поближе.

— Давление… — попытался предположить Несельрод. Они одновременно потерли подбородки и снова переглянулись. В глазах докторов загорелся неподдельный научный интерес.

— Так как насчет давления? — с жаром напомнил Доминик.)

— А сколько времени уйдет на то, чтобы соорудить такую штуковину? — спрашивал тем временем Карвер у Ритнера.

— Ну… часов десять… одиннадцать.

— Слишком долго. Отставить. Дальше!

(— Они действительно одноклеточные, — развивал идею Альварес, — сплошная коллоидная жидкость, при высоком осмотическом давлении. Чем больше они растут, тем большее давление требуется, чтобы поддерживать форму. Когда горгоны становятся слишком большими, вполне можно предположить, что они…

Альварес в ужасе щелкнул пальцами.

— Они лопаются!)

Карвер повернулся к ним, пылая негодованием.

— Джентльмены, было бы желательно получить от вас наконец хоть какую-то помощь вместо постоянных распрей… Итак, Вомрат?

— Сэр, я тут как раз думал: а если мы позволим ему превратиться в рыбу — как он сделал тогда в бассейне, — а затем поймаем его в сеть и быстро-быстро вытащим из воды. Таким путем, возможно…

— Не сработает, — отрубил Келли. — Он изменится обратно за одну секунду.

Тем временем один из больших горгонов, до той поры сидевший неподвижно, внимательно разглядывая цветы в центре стола, внезапно схватил их и стал запихивать в пасть. Джордж произнес что-то резкое на горгонском языке и, вырвав у товарища цветы, потянулся поставить их обратно. Горгон выглядел сконфуженным, но заливался розовым.

А вот Джордж был отчетливо синим.

Его «рука», сжимавшая помятые цветы, зависла в воздухе. Медленно, будто с усилием, Джордж запихнул их обратно в чашу.

Двое других горгонов сочувственно обвили его «руками». Вскоре Джордж стал больше похож на себя, но некоторая примесь синего все же оставалась.

— Ну? — рявкнул Карвер. — К чему же мы пришли? — Он сверился с наручным интеркомом. — До истечения крайнего срока осталось десять минут, так что…

— Джордж, ты потому посинел, что мы тебя наказали? — спросил Вомрат.

— Нет, — неожиданно продудел Джордж. — Мне трудно быть старейшиной. — Он добавил еще несколько слов на своем языке, адресуясь к горгонам, и их «руки» снова обвились вокруг него. — Раньше они были мне панги, — добавил Джордж.

(— Так вот почему он отобрал пирог у жены коменданта! — воскликнул Доминик, хлопая себя по лбу.

— Разумеется. Они…)

— Что такое? Что такое? — заранее ощетинившись, обернулся к ним Карвер.

— Это объясняет историю с пирогом, — торопливо заговорил Доминик. — Видите ли, горгон чувствовал себя покровительственно по отношению к вашей жене… именно это и означает «панга». Горгоны с трудом контролируют свой аппетит — поэтому им приходится охранять друг друга. Когда же горгоны взрослеют и обретают самоконтроль, они естественным образом уменьшаются. Джордж испытывал замешательство по поводу панговых отношений с нами, но что касается вашей жены, то он был уверен: стоит ей съесть еще немного, и она… лопнет.

Карвер покраснел до кончиков ушей.

— Чушь! — завопил он. — Доминик, вы ведете себя непочтительно, оскорбительно и непатриотично!

Джордж, с интересом приглядываясь к ним, продудел несколько слов на языке горгонов. Один из других горгонов немедленно отозвался:

— Старейшая персона говорит, что вы, который с гладкой головой, мудрый человек. Старейшая персона также говорит, что другой, большой, который говорит слишком много, ошибается.

Командирские желваки Карвера яростно заиграли. Он полоснул взглядом по горгонам, затем — по всем сидевшим за столом. Все напряженно молчали.

Карвер героическим усилием утихомирил свою челюсть.

— Ну что, джентльмены, — начал он, — мы, безусловно, старались, но…

— Минутку-минутку! — перебил его Альварес. Где-то в глубинах его узкого черепа забрезжил яркий свет озарения. — Джордж, я тебе панга?

Ушные раковины Джорджа напряженно закачались.

— Да, — ответил он. — Вы очень маленький.

— Хорошо, — обрадовался Альварес, потирая костлявые ладони. — И ты по-прежнему должен быть наказан за ту ошибку, которую допустил на банкете?

Речевая трубка Джорджа расстроенно зажужжала.

— Да, — подтвердил он.

— Превосходно, — сказал Альварес. Все следили за ним с выражениями лиц, разнившимися от недоумения до тревоги. — Тогда слушай, — продолжил он. — Делай, что хочешь!

Раздался свист воздуха — испустил тревожный вздох Урбан. Остальные посмотрели на Альвареса так, будто у него вместо волос выросли змеи.

— Доктор, — с подозрением проговорил Карвер, — у вас уже прошло ваше…

Громкий хор восклицаний оборвал его. Вскочив на стол и попеременно вспыхивая то синим, то ярко-розовым, подобно какому-то небесному знамению, Джордж вовсю чавкал, прожевывая цветы из орнаментальной вазы. Покончив с цветами, он стрескал и саму вазу. Затем, взмахнув одной из своих конечностей, он загреб блокнот для записей, который вертел в руках Урбан. Съел и его.

А в следующее мгновение Джордж уже спрыгнул на пол, заставив попавшегося ему по дороге Ритнера бешено отскочить в сторону. Часть съемного шлема Доминика отправилась ему в утробу под хриплое утробное урчание. Затем Джордж принялся за ковер. Все это он проделывал в каком-то алчном неистовстве. Двое других горгонов крутились вокруг него с истошными горгонскими воплями, но Джордж продолжал жевать, не обращая на них ни малейшего внимания. Теперь он стал ярко-синим и раздувшимся, но есть не переставал.

— Прекрати! — завопил Альварес. — Джордж, прекрати!

Джордж немедленно застыл. Постепенно его синева исчезла. Другие горгоны с тревогой ощупывали и похлопывали его. Джордж выглядел в полном порядке, но было совершенно очевидно, что в панга-ящик ему уже не влезть ни за какие коврижки.

Теперь Джордж был примерно того же размера, что и двое других — а может, и побольше.

— Альварес, — грозно вопросил Карвер, — а зачем вы…

— Он уже готов был лопнуть, — ответил Альварес, дрожа от возбуждения. — Еще пара кусков и…

Карвер пришел в себя. Он одернул комбинезон и выдвинул подбородок вперед.

— Так или иначе, — сказал он, — горгон был безусловно синим. Вы все это видели — не так ли? И с Божьей помощью это произошло до истечения крайнего срока. Итак, если я правильно понял…

Один из двух горгонов-сопроводителей поднял фоторецепторы. Другой произнес две краткие фразы на своем языке, а затем все трое заковыляли прочь, направляясь к выходу.

— Что он сказал? — вопросил Карвер.

Урбан откашлялся; он снова был бледен.

— Сказал, что посыльный корабль должен быть в готовности, они отправляются домой.

— Посыльный корабль на месте, — негодующе заявил Карвер, — они могут лететь в любую минуту. Но что он сказал насчет наказания?

Урбан снова откашлялся с озадаченным видом.

— Они сказали, что наказание хорошее. Очень суровое — настолько суровое, что за последние двадцать тысяч лет у них никто о таком и не помышлял. Они сказали, что теперь им не придется наказывать Рубинсона и остальных, поскольку вы проделали все необходимое.

— Что? — изумился Карвер. — В чем же тут подвох? Они что — намерены после всего этого отказаться от вступления в Союз?

— Нет, — покачал головой Урбан. — Они говорят, что все мы теперь им панги. Они сделают все, что мы велим — позволят высадиться, позволят построить распределительные центры и заставить их потреблять в огромных количествах…

— Но ведь это уничтожит их! — ужаснулся кто-то.

— О да, — согласился Урбан.

Карвер вздохнул. Почти вся его жизнь была посвящена службе на СИИП, и он гордился своей репутацией. Он словно вел партию в игре, где новые, девственные планеты были призами, а счет он поддерживал с помощью связки крошечных иридиевых пуговок, хранившейся у него в нагрудном кармане.

— Дайте мне знать, когда будут возвращаться Рубинсон и его команда, — пробормотал Карвер в интерком.

Затем было долгое ожидание. Тишина становилась все напряженнее. По всей длине стенного экрана, озаренного светом Седьмой планеты, скользил одинокий серп, сине-зеленый и загадочный в окружающей тени. С ночной стороны выплыла серебряная искорка.

— Они возвращаются, — донеслось из переговорника.

Карвер опять вздохнул.

— Когда пристыкуются, — сказал он, — закрепите посыльный корабль, а затем дайте сигнал постам ускорения. Мы покидаем Седьмую — передайте мистеру Фруману, чтобы он установил первое приближение для нашей следующей по счету планетной системы.

Альварес, дергаясь и неистово гримасничая, треснул себя кулаком в грудь.

— Вы их отпускаете? — возопил он. — Посадки на Седьмую не будет… после всех наших трудов?

Карвер не сводил взгляда с экрана обзора.

— Есть вещи, — медленно и неохотно проговорил он, — которые использованию не подлежат.


Спроси о чем хочешь | Билет куда угодно | Забота о человеке