home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Из «Ландн Мессенжа»

Коронация короля Синегории Руперта

(От нашего спецкора Мордреда Бута)

Плазак октября 17-го, 1907

Плазак не может похвастать кафедральным собором или каким-то храмом достаточных размеров, где можно было бы провести церемонию коронации на подобающем уровне. Поэтому Национальный Совет с согласия короля решил, что церемония состоится в церкви Святого Савы в Виссарионе, прежнем доме королевы. Соответственно решению были приняты меры для того, чтобы в утро коронации военные корабли доставили на место всех приглашенных Синегорией гостей. В церкви Святого Савы будет происходить церемония освящения избранного короля с возложением на его главу короны, после чего в замке Виссарион состоится банкет. Затем на военных кораблях гости вернутся в Плазак, где будет совершена, как здесь выражаются, «национальная коронация».

В Синегории с давних времен, когда страной управляли короли, было принято совершать две церемонии коронации: одну проводил официальный глава государственной — греческой — церкви, другую совершал народ по сложившемуся обычаю, весьма похожему в своей основе на тот, что закрепился у германцев с их фолькмотом, или народным собранием. Синегорцы — народ, удивительно дорожащий традициями. Что было тысячу лет назад, то должно быть и ныне — настолько, насколько, конечно, это возможно при изменившемся ходе вещей…

Церковь Святого Савы очень древняя и очень красивая; выстроена в стиле старогреческих храмов и наполнена памятниками славной истории синегорцев. Но, конечно же, ни церковь, ни совершившаяся в ней сегодня церемония не могут сравниться с великолепием коронаций, например, предпоследнего царя в Москве, или Альфонса XII в Мадриде, или же Карлоса I в Лиссабоне.

По своему убранству церковь очень напоминала Вестминстерское аббатство в день коронации короля Эдуарда VII, хотя, конечно, не было ни столь же значительного числа приглашенных, ни столь же выдающихся особ среди них. Фактически число присутствовавших помимо должностных лиц и корреспондентов, съехавшихся со всего мира, было невелико.

Среди присутствовавших после короля Руперта, могучего мужчины семи футов роста, наиболее поражала фигура королевы-супруги Тьюты. Она сидела на самом виду в маленькой галерее, специально сооруженной по случаю коронации напротив трона. Она удивительно красивая женщина, высокая, прекрасного сложения, с черными, как уголь, волосами и глазами, подобными черным бриллиантам, причем у ее глаз есть неповторимое свойство: в них заключены звезды, которые, кажется, светят то одним, то другим цветом, по мере того как ее охватывает то одно, то другое сильное чувство. Но даже не ее красота и не ее лучистые глаза притягивали взор. Уже издали увидевших ее поражал ее наряд. Никогда женщина, будь она королева или селянка, не облачалась в подобное одеяние по случаю праздника.

На ней был белый саван — и только. Я слышал вкратце историю, связанную с этим странным нарядом, и позже перешлю ее вам…

ОТ РЕДАКЦИИ. В субботнем выпуске мы отведем целую полосу романтической истории королевы Тьюты в ее саване, записанную мистером Мордредом Бутом и снабженную иллюстрациями нашего художника, мистера Нилисена Брауна, который вместе с мистером Бутом освещает церемонию коронации в Синегории.

Когда процессия вошла в церковь через большие западные врата, невидимый хор запел национальный гимн Синегории «Проведи нас сквозь тьму, о Иегова», и к хору присоединился орган, а также инструменты военного оркестра. Архиепископ, облаченный согласно требованиям церемонии, стоял наготове пред алтарем, а рядом с архиепископом стояли архимандриты четырех главных монастырей страны. Члены Национального Совета встали за владыкой. С одной стороны к ним примыкала группа высоких должностных лиц: верховный судья, председатель Совета юстиции, канцлер и пр. — все облаченные в одежды старинного покроя, — а также главный маршал и адмирал флота.

Когда все приготовления к церемонии коронации были завершены, архиепископ поднял руку, и музыка смолкла. Повернувшись лицом к королеве, теперь вставшей, король вынул из ножен свой кинжал и поприветствовал ее на манер синегорцев — острием вверх кинжал был вскинут как можно выше, а затем низко, до самого пола, опущен. Все мужчины в церкви, включая духовенство, имели при себе кинжалы, и вслед за королевским сверкнули их клинки, выхваченные из ножен. Было нечто символическое, а также возвышенное в этом поистине королевском салюте, начатом самим королем. Его кинжал — могучее оружие, и, поднятый вверх руками мужчины такого богатырского сложения, он затмил в церкви все. Это было вдохновляющее зрелище. Никто из видевших его никогда не забудет благородного сверкания клинков в салюте, который повторяется на этой древней земле тысячу лет…

Процедура коронации была краткой, простой и впечатляющей. Руперт преклонил колена, в то время как архиепископ, прочитав короткую и горячую молитву, возложил на его голову бронзовую корону первого короля Синегории, Петра. Ее передал архиепископу владыка, которому корона была доставлена из государственной сокровищницы процессией высоких сановников. Благословением нового короля и королевы-супруги Тьюты церемония завершилась. Первое, что сделал Руперт, поднявшись с колен, так это выхватил кинжал и отсалютовал своему народу.

После завершения церемонии в церкви Святого Савы вновь составившаяся процессия направилась к замку Виссарион, который расположен на некотором расстоянии от церкви, на другом берегу живописного ручья, берега же его — внушительные высокие скалы. Король вел процессию, королева шла рядом с ним, держа его за руку… Замок Виссарион очень древен и удивительно красив. Позже я пошлю специальную статью с его описанием…

«Коронационная трапеза», как стояло в заглавии меню, состоялась в Большом зале — зале громадных размеров. Я вкладываю листок с меню, поскольку наши читатели, возможно, захотят узнать в подробностях о пиршестве такого рода в этой стране…

Банкет поражал одной вещью. Государственные сановники, будучи гостями короля и королевы, были угощаемы лично королем и королевой. Остальных гостей, включая прессу, обслуживали придворные дамы и кавалеры, но никак не слуги — их вообще не было видно.

Прозвучал только один тост — его произнес король, при этом все встали. «За Синегорию, и давайте все выполним свой долг перед страной, которую мы любим!» Прежде чем бокал короля был выпит, могучий королевский кинжал вновь сверкнул, выхваченный из ножен, и в тот же миг за каждым столиком, где сидели синегорцы, засверкала сталь — по обычаю обнажались кинжалы. Замечу, что кинжал — национальное оружие. Не знаю, берут ли синегорцы кинжал в постель, когда ложатся спать, но носят они его при себе повсюду. Выхваченный кинжал, кажется, подкрепляет любое действие, совершаемое обитателями этой страны…

Мы вновь взошли на военные корабли: это был громадный, обшитый сталью дредноут новейшего образца и бронированная яхта, совершенная во всех отношениях, кроме того, имевшая поразительную скорость. Король с королевой, члены Совета, высокое духовенство и высшие сановники отплыли на яхте, которую вел сам адмирал флота, человек выдающийся по своему внешнему облику. Остальные присутствовавшие на коронации плыли на броненосце. Он шел быстро, однако с яхтой не мог тягаться. Король и его свита, впрочем, дожидались нас на причале. Оттуда по новой канатной дороге мы все отправились в Плазак, к ратуше. Прибыв на место, мы составили процессию и двинулись к голой горе, возвышавшейся неподалеку. Король по-прежнему в древней бронзовой короне, возложенной на него архиепископом в церкви Святого Савы, королева, архиепископ, владыка и четверо архимандритов встали на вершине горы; король и королева, конечно же, впереди всех. Любезный молодой господин, который сопровождал меня с самого утра в тот день — подобным же образом позаботились о каждом госте, — объяснил мне, что национальной церемонией, в отличие от церковной, руководит владыка, официально представляющий мирян. Духовенству предложили встать на виду, просто из учтивости откликаясь на пожелания народа, который очень почитает духовных лиц.

Затем началась другая, неповторимая церемония, которой наверняка нашлось бы место и в наших западных странах. Везде, куда ни глянь, мы замечали стоявших группами мужчин в национальных костюмах и с непременными кинжалами. Впереди каждой такой группы стоял член Национального Совета, представлявший соответствующий район, — он был заметен благодаря костюму, полагавшемуся должностному лицу, и цепи. Так выглядели все семнадцать формирований. Однако численностью они различались: одни из них были значительно больше других, что можно было ожидать в столь гористой стране, как эта. Всего, как мне сказали, присутствовало свыше ста тысяч человек. Насколько я мог судить по своему опыту — а я давно привык наблюдать большие собрания людей, — эта цифра соответствовала истине. Я был немного удивлен, видя такое множество народа, ведь в географических справочниках население Синегории никогда не упоминается как значительное. И когда я поинтересовался, кто же сейчас охраняет государственные границы, получил такой ответ:

— В основном женщины. Однако стражами границ у нас являются и мужчины: они охраняют всю линию границы, за исключением морской. При одном мужчине находится шесть женщин, так что цепь наблюдения нигде не прерывается. Больше того, сэр, учтите, что в Синегории женщины наравне с мужчинами получают военную подготовку; о, наши женщины одни дадут отпор любому захватчику. Наша история полна свидетельств того, что синегорки способны держать оборону. Говорю вам, нынешнее население Турции было бы больше, если бы не наши женщины, которые издавна отбивают на границах атаки врагов, защищая тем самым свои дома!

— Неудивительно, что этот народ свободен тысячу лет! — сказал я.

По знаку Председателя Национального Совета одно из подразделений выступило вперед. И это было не просто передвижение, но стремительный рывок, совершаемый со всем 'elan[121] и напором отважными, хорошо тренированными мужчинами. Они двинулись не просто беглым шагом — они будто пошли в атаку. С кинжалами в руках устремились вперед. Я не мог не вспомнить артиллерийскую атаку и атаку батальона кавалерии: по счастью, я наблюдал первую в Мадженте[122] и вторую в Садове[123], поэтому мне было понятно, что кроется за подобной демонстрацией. Могу также сказать, что видел деблокировочную колонну, организованную Робертсом, прокладывавшим себе путь через город, когда он снимал осаду с Мафекинга.[124] Любому, кто имел счастье видеть подобное воодушевляющее продвижение войск, стремившихся освободить своих товарищей, нет надобности объяснять, что означает такой рывок, совершаемый вооруженными мужчинами. С быстротой, просто ужасающей, они взбежали на гору и, сделав круг по часовой стрелке, замкнули живое кольцо на вершине горы, там, где стоял король. Затем они двигались и двигались по кругу до полного изнеможения. Между тем за первым подразделением последовало второе, и его вожак поставил своих людей вплотную к первому кольцу. Потом дошла очередь до третьего, четвертого… Неразрывная живая цепь обвивала гору много раз, и все склоны оказались заполненными двигавшимися мужчинами, темноголовыми, вскидывавшими бесчисленные сверкающие кинжалы.

Когда все подразделения подобным образом окружили короля, на мгновение наступила тишина, такая полная тишина, что, казалось, замерла сама природа. Мы, наблюдавшие за действом, боялись дохнуть.

Затем, без всякого сигнала, насколько я мог видеть, обнаженные кинжалы всей этой могучей армии одновременно взметнулись, и прогремел национальный клич:

— Синегория и долг!

После возгласа все это неисчислимое множество людей на горе странно осело, так что наблюдатели принялись протирать глаза. Казалось, вся боевая армия частью ушла под землю. Но тут нас осенило — весь народ преклонял колена перед избранным им королем, стоявшим неподвижно.

Еще секунда молчания, пока король Руперт снимал с головы корону и поднимал ее левой рукой, а правой сжимал, поднятым, свой громадный кинжал, — и вот он прокричал голосом, столь сильным, что казалось, над сомкнувшимися рядами воинов зазвучал барабан:

— Свободе народа нашего, свободе каждого из вас я посвящаю сие и себя самого. Клянусь!

Возгласив это, он тоже опустился на колени, мы же все инстинктивно обнажили головы.

Тишина длилась несколько мгновений, потом вся огромная масса людей безо всякого знака, но будто охваченная единым порывом, поднялась на ноги. А дальше совершился маневр, равного которому я, при всем моем знании воинской жизни, никогда не видел, хотя наблюдал, как дворцовые гвардейцы салютовали русскому царю при его коронации и как вооруженный отряд зулусов Кетчвайо вихрем летел из открытого крааля.[125]

Вся эта огромная масса людей затрепетала, закружилась, а спустя секунду-другую — подумать только! — каждое районное подразделение вновь составило целостность, их вожаки, члены Совета, оказались рядом с королем, и подразделения стали спускаться как бы клиньями по склонам горы.

Этим церемония завершилась, и присутствующие быстро разбились на группы. Позже от официального сопровождающего я узнал, что свою клятву король, коленопреклоненный, принес по собственному почину. И могу сказать, что, если в будущем такой жест не станет рассматриваться как прецедент и не войдет непременной составной в церемонию национальной коронации, синегорцы покажут себя не столь разумным народом, каким представляются ныне.

Торжества по случаю коронации завершились неподдельным весельем. Народ устроил пиршество королю с королевой, и в королевскую свиту были включены приглашенные в Синегорию гости. Подобного пиршества я прежде не видел. Вообразите пикник, в котором участвует тысяча человек, преимущественно мужчины. Такая трапеза, должно быть, потребовала тщательной подготовки, причем ее осуществлял весь народ страны. Каждая область доставила провизию, достаточную для того, чтобы насытиться, а вдобавок позаботилась о нескольких особых блюдах для гостей; однако, согласно замыслу, провизия доставлялась, чтобы устроить складчину, и тогда дух братства и общей собственности мог бы восторжествовать со всей очевидностью.

Столики были предусмотрены только для гостей. Основная масса угощалась, рассевшись на траве. Столики были принесены мужчинами — участниками трапезы (прислуги в этот день не было и в помине) из соседнего леса, где, вместе со стульями, стояли наготове. Скатерти и глиняную посуду для этого случая прислали из своих домов горожане и селяне. Цветы для празднества, сорванные в горах, еще ранним утром принесли дети, а позолоченные и посеребренные подносы были взяты в церквах. Каждое блюдо на столики гостей подавалось по очереди мужчинами из разных областей страны.

Пиршество проходило в атмосфере веселья, мира и братства. Трудно найти подходящие слова, чтобы описать эту удивительную картину: мужская половина нации окружила своих новых короля и королеву, стремясь почтить их и послужить им! Среди этого громадного собрания тут и там размещались группы музыкантов, составленные из всех желающих. Гигантский пикник занимал необозримую площадь, и в разных местах можно было услышать музыку, доносившуюся с разных его концов.

После обеда все мы сидели и курили; музыкальное сопровождение празднества сменилось пением, причем без аккомпанемента, теперь мы уже не слышали никаких музыкальных инструментов. Зная лишь несколько слов по-балкански, я не понимал, о чем поется в песнях, но догадывался, что в них запечатлены история и легенды страны. Те же, кто знал язык, как пояснил опекавший меня мой молодой друг, который оставался при мне на протяжении всего этого памятного дня, те могли услышать от начала до конца историю Синегории, представленную в балладах. Каждое значительное событие всех десяти веков существования страны было донесено до желавших расширить свои познания о синегорцах.

День клонился к вечеру. Солнце медленно скатывалось за Калабрийские Апеннины, и светлые сумерки уже подкрадывались к сцене празднества. Никто, казалось, не замечал, что наступает ночь, а она окружала нас, невыразимо таинственная. Мы долго сидели молча: одна за другой смолкали громкие беседы, потому что говорившие поддавались колдовству этого часа. Солнце уже скрылось, а вслед за тем пропали и розовые отсветы на горизонте, и тогда, не выжидая, вступила в свои права ночь.

Наконец, когда мы едва могли различить лица собеседников, одновременно со всех сторон на горе начали вспыхивать огни. Вначале, казалось, это светлячки объявились в летнем лесу, но постепенно светлячки превращались в пятна света. Их становилось все больше и больше, свет делался ярче: то пламя костров взвивалось вверх, зажигались факелы. Вновь зазвучала музыка; еле различимая вначале, она набирала силу по мере того, как музыканты сходились к центру празднующих, туда, где сидели король с королевой. Музыка была бурная, но в этой наполовину варварской мелодии слышалась своеобразная прелесть. Эта мелодия каким-то образом, казалось, оживляла для нас далекое прошлое, и мы, все вместе и каждый, в меру отпущенного нам воображения и в соответствии с широтой наших познаний мысленно видели перед собой сменяющие друг друга эпизоды минувшей истории синегорцев. Эту музыку отличал удивительный ритм, эта мелодия была почти хороводной, так что невозможно было усидеть на месте. Приглашение к танцу! Никогда и нигде ни один народ не приглашал меня столь удивительным способом пуститься в пляс. Огни стали стягиваться в круг. Горцы вновь вставали тем же порядком, как во время коронации. Там, где сидел король с приближенными, была довольно ровная лужайка, поросшая жесткой, невысокой травой, и вокруг этой лужайки стал образовываться, если можно так сказать, народный хоровод. Музыка зазвучала громче. Каждый горец, еще не зажегший факел, поспешил сделать это, и горные склоны озарились светом. Королева поднялась на ноги, вслед за ней тотчас встал и король. Их стулья, а точнее, троны тут же были унесены подошедшими мужчинами. Королева подала королю руку — это, по-видимому, привилегия жены, в отличие от просто собравшейся потанцевать женщины. Ноги королевской четы задвигались в ритме мелодии, король и королева ступили в центр круга.

Этот танец был еще одним эпизодом, который никогда не сотрется из памяти тех, кто будет мысленно возвращаться к удивительному дню коронации в Синегории. Сначала танцевали только король с королевой. Они начали величаво, но по мере того, как мелодия ускорялась, их ноги ловили такт, их тела раскачивались все свободнее, пока танец не превратился на истинно балканский лад в исступленное страстное действо.

Тут музыканты сбавили темп, и к танцующей паре стали присоединяться горцы. Вначале они вступали не торопясь, один за другим — вслед за владыкой и высшими духовными чинами; потом все неисчислимое собрание задвигалось, закружилось в танце, да так, что у нас под ногами загудела земля. Огни трепетали, мигали и вновь вспыхивали, возносились и падали, когда сотня тысяч мужчин, каждый с факелом в руке, приподымались и опускались, следуя ритму танца. Все быстрее и быстрее становилась музыка, все неистовее отбивали такт ноги, и вот весь народ, казалось, пришел в экстаз.

Я стоял возле владыки и видел, как при завершающихся бурных тактах танца он вытащил из-за пояса флейту, поднес ее к губам и издал всего один звук — пронзительный, резкий звук, разорвавший танцевальную мелодию, будто пушечный залп. В тот же миг каждый мужчина загасил свой факел под каблуком. Наступила кромешная тьма, потому что костры, к этому времени уже угасавшие, были затоптаны кружившимися в танце. Музыка не умолкала, но звучала теперь медленнее. Понемногу, подчиняясь музыке, люди захлопали в ладоши — сначала тут, там, а потом уже каждый отбивал в темноте музыкальный такт. Это продолжалось какое-то время, и я, оглядываясь, заметил, что из-за горы прокрадывается слабый свет. Всходила луна.

Вновь раздался звук владыковой флейты — единственный звук, нежный и мягкий, будто соловьиная трель, только многократно усиленный. Он тоже заглушил громовые рукоплескания. Внезапная тишина, слившаяся с тьмой, была столь ощутимой, что мы, казалось, различили биение своих сердец. И тогда в тишине разнесся еще звук, прекраснее которого я не слышал. Низкий горячий голос затянул национальный гимн. Сначала мелодия звучала так тихо, как будто ансамбль скрипачей играл под сурдинку. Но постепенно она набрала силу, и воздух над нами загудел и затрепетал. Каждый слог, каждое слово произносилось огромным хором столь отчетливо, будто то был один голос:

— Проведи нас сквозь тьму, о Иегова!

Этот гимн, спетый от всего сердца, остается в нашей памяти как последнее чудо того полного чудес дня. Без всякого стыда признаюсь, что, слушая его, я плакал как ребенок. И поэтому не смогу написать сейчас ничего больше, чувства переполняют меня!


Рано утром, когда горы еще были серыми, а не синими, по канатной дороге мы добрались до Синего входа, где взошли на королевскую яхту, называвшуюся «Леди»: она помчала нас через Адриатику с такой скоростью, которая мне прежде представлялась немыслимой. Король с королевой вышли на причал проводить нас. Они стояли с правой стороны от покрытого красным ковром трапа и пожимали руку каждому гостю, всходившему на борт. Когда последний пассажир ступил на палубу, трап убрали. Адмирал флота, стоявший на мостике, поднял руку, и мы понеслись к выходу из залива. Конечно же, все сняли шляпы и энергично размахивали ими. Не сомневаюсь, что если бы король Руперт и королева Тьюта пожелали организовать в Синегории колонию дипломатов и журналистов, те, кто были их гостями на торжествах по случаю коронации, вызвались бы все как один. Думаю, старый Хемпетч, ветеран англоязычной журналистики, верно выразил наши чувства, когда сказал:

— Да пошлет Бог им и их близким все Свои милости и счастье, а стране и народу, которым они правят, процветание!

Наверняка король с королевой слышали наши прощальные возгласы, потому что они обернулись, чтобы вновь взглянуть на нашу летящую прочь яхту.


Леди в саване


Из «Ландн Мессенжа» Торжества по случаю коронации в Синегории | Леди в саване | Дневник Руперта. Продолжение (longo intervallo [126] )