home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Дневник Руперта. Продолжение

июля 9-го, 1907

Мы шли со страшной скоростью, держась у берега, с тем чтобы, насколько это возможно, остаться незамеченными с юга. Сразу к северу от Илсина в море выдавался скалистый мыс, он и служил нам прикрытием. На севере полуострова был небольшой глубоководный залив. В него без труда зашла бы яхта, хотя для крупного судна это было бы небезопасно. Мы быстро проникли в залив и бросили якорь вблизи берега, скалистого, с естественным выступом скалы, практически ничем не отличавшимся от причала. Здесь мы встретились с людьми, которые по нашему сигналу заранее пришли сюда из Илсина и окрестностей. Мы получили от них сведения относительно похищения воеводы, а также услышали, что нет жителя в этой части страны, который не кипел бы от ярости из-за случившегося. Они заверили нас, что мы можем положиться на них: они будут сражаться насмерть и даже слова не проронят о наших тайных планах. Пока моряки под руководством Рука снимали с яхты аэроплан и устанавливали его на берегу в подходящем месте, откуда он был бы незаметен для любопытных глаз, но мог бы легко взлететь, владыка и я — и, конечно же, моя жена — слушали в подробностях рассказ об исчезновении отца воеводины.

Похоже, он совершал свою поездку тайно, с тем чтобы оградить себя как раз от того, что и случилось. Никто не знал о его возвращении, пока он не прибыл в Фиуме, откуда отправил зашифрованное сообщение архиепископу, который только и мог расшифровать текст. Однако турецкие шпионы, очевидно, неотлучно следовали за ним, и, несомненно, агентура султана была хорошо осведомлена. Воевода сошел в Илсине с каботажного судна, направлявшегося из Рагузы в Левант.

За два дня до прибытия воеводы в маленький, редко принимающий гостей порт съехалось необычно много путешественников. И маленькая гостиница, единственная приличная гостиница в Илсине, оказалась едва ли не переполненной. Оставалась свободной фактически одна комната, в которой воевода и заночевал. Хозяин гостиницы не узнал изменившего внешность воеводу, но мог догадываться, кто перед ним. Постоялец в молчании пообедал и лег. У него была задняя комната на первом этаже, выходившая на берег речки Сильва, возле ее впадения в воды илсинской гавани. Ночью никто не слышал никакого шума. Поздним утром, когда пожилой незнакомец не вышел к завтраку, в его комнату постучали. Ответа не последовало; хозяин гостиницы, взломав дверь, обнаружил, что комната пуста. Багаж постояльца, похоже, был не тронут, исчезла только одежда, в которой его видели. Это было странно, тем более что на кровати кто-то спал.

У местных властей, появившихся, чтобы произвести дознание, очевидно, зародились мрачные подозрения, потому что всем в гостинице было приказано ничего не рассказывать о произошедшем. Когда же власти заинтересовались другими постояльцами, то выяснилось, что все они до единого, расплатившись, съехали в то же утро. Ни у кого из них не было крупного багажа, и в комнатах ничего не осталось, что могло бы указать на их след или как-то намекнуть на то, кем они были. Власти, отправив секретное донесение правительству, продолжили расследование; в настоящее время все, кто может, принимают участие в нем. После моего сообщения, отправленного по сигнальной связи в Виссарион еще до моего возвращения в замок, все духовенство было оповещено о случившемся и призвано привлечь каждого достойного человека к расследованию, с тем чтобы ни один фут земли в той части Синегории не остался неизученным. Сторожа заверили владельца порта, что в ту ночь ни одно судно и ни одно суденышко не покидало гавань. Отсюда заключали, что похитители воеводы направились с ним в глубь страны, если не затаились в самом портовом городе или в его окрестностях.

Мы получали разные донесения, а тем временем пришло спешное сообщение о том, что вся вражеская группировка засела, как предполагалось, в Немой башне. Это было удачно выбранное место для подобного замысла. Громадную, устрашающе крепкую башню выстроили в память о том героическом отпоре, который некогда был устроен вторгшимся в Синегорию туркам. Эта мемориальная башня, одновременно служившая и сторожевой, стояла на вершине скалы, находившейся в материковой части страны примерно в десяти милях от порта Илсин. Места этого обычно сторонились: земля была настолько пустынна и бесплодна, что никто не желал селиться там. Поскольку башня считалась государственным объектом военного назначения, она имела массивные железные врата, которые всегда, за исключением особых случаев, были заперты. Ключи от башенных врат хранились в правительственной резиденции в Плазаке. А значит, если турецким бандитам удалось найти вход в башню (и выход из нее), трудной и опасной была бы задача по вызволению воеводы оттуда. Было совершенно ясно: турки держат воеводу при себе как заложника…

Я сразу же обсудил со владыкой вопрос о том, что лучше всего предпринять. И мы решили, что, хотя и выставим на безопасном расстоянии вокруг башни кордон с целью лишить врагов возможности получать какое-либо оповещение, атаковать их пока не будем.

Далее мы справились, не было ли замечено какое-нибудь судно поблизости в последние несколько дней, и нам сообщили, что два раза видели военный корабль у южного горизонта. Очевидно, это был тот самый корабль, который видел и Рук, когда совершал свой блицрейс к южным берегам страны после похищения воеводины, и который, по его мнению, принадлежал туркам. Судно видели среди бела дня, и не существовало никаких доказательств того, что оно, без огней, могло подкрасться ночью к берегу. Однако нам со владыкой было достаточно этих сведений, чтобы заключить, что турецкое судно несло дозорную службу, что оно действовало заодно с обеими группировками бандитов и должно было подобрать всех неизвестных, а также их добычу, тайно достигших Илсина. Совершенно ясно, что именно по этой причине похитители Тьюты изначально устремились на юг страны. И только когда убедились, что им не удастся задуманное, повернули на север, с дерзкой надеждой каким-то образом перейти границу. Наш железный кордон до сей поры хорошо служил.

Я послал за Руком и описал ему ситуацию. Он уже обдумал ее и независимо от нас пришел к тому же выводу. Умозаключения его были такими:

— Давайте поставим кордон и будем следить за возможными сигналами из Немой башни. Турки раньше нас выбьются из сил. Я возьму на себя наблюдение за турецким кораблем. Ночью я пойду курсом на юг, без огней, и рассмотрю судно, даже если мне придется для этого дожидаться рассвета. Они, возможно, заметят нас, но если и так, я ускользну от них — пойду на такой скорости, которая им не снилась. Несомненно, еще до заката корабль приблизится к берегу, ведь агентура султана хорошо осведомлена и они знают, что, когда страна настороже, риск, что их планы будут раскрыты, возрастает с каждым днем. Судя по их осторожности, им не хочется быть обнаруженными, и исходя из этого, думаю, они не желают открыто объявлять нам войну. А если так, то почему бы нам не пойти на них и не применить силу в случае необходимости?

Когда нам с Тьютой удалось остаться наедине, мы обсудили ситуацию во всех деталях. Бедная девушка очень тревожилась за отца. Вначале она едва могла связно говорить и даже думать. Она сбивалась, она захлебывалась от возмущения, но вскоре боевой дух ее рода воспрянул, и тогда женский ум ее показал себя в рассуждениях не хуже, чем это сделал бы целый лагерь опытных мужей. Видя, как она горячилась, я спокойно сидел и ждал: я боялся прерывать ее. Прежде чем заговорить, она долго молчала, а ведь близились сумерки… Когда она заговорила, весь план действий, тонко продуманный, уже был начертан у нее в голове.

— Мы должны действовать быстро. С каждым часом мой отец все больше рискует. — Здесь голос ее на мгновение прервался, но она собралась с силами и продолжила: — Если ты пойдешь на яхте к кораблю, мне не следует идти с тобой. Не нужно, чтобы меня видели. Капитану того корабля наверняка известно про оба плана — про тот, что касается моего похищения, и про тот, что направлен против отца. Но капитан еще не знает о том, что произошло. Ты и твой отряд верных воинов так хорошо справились с задачей, что вести не долетели сюда. А значит, пока морской капитан пребывает в неведении, он будет медлить, медлить до последнего. Если же он увидит меня, он поймет, что тот план провалился. Увидев нас здесь, он догадается, что мы получили известия о похищении моего отца. И поскольку для него не секрет, что похитителей можно теперь вызволить, только применив силу, он отдаст приказ… убить пленника.

Да, дорогой, завтра тебе, возможно, хорошо бы увидеть того капитана, но сегодня ночью мы должны попытаться спасти моего отца. Думаю, я нашла способ. У тебя есть аэроплан. Пожалуйста, возьми меня с собой и — летим к Немой башне!

— Усыпь меня изумрудами — не соглашусь! — воскликнул я, ужаснувшись.

Она взяла мою руку и, крепко ее сжимая, продолжила:

— Дорогой, я знаю, знаю! Ты прав. Но это единственный способ. Ты же можешь, мне это ясно, добраться туда в темноте. Однако, если ты проникнешь в башню, враги будут предупреждены, а кроме того, мой отец не разберется в происходящем. Не забудь, он пока не знает о тебе, никогда тебя не видел и, думаю, даже не подозревает о твоем существовании. Но меня он узнает сразу же, в любом облачении. Ты сумеешь спустить меня из аэроплана на верхушку башни на веревке. Турки пока не догадываются о том, что мы их обнаружили, и, несомненно, полагаются на неприступность башни, а значит, их караульные ослабили бдительность и уже не так опасны, как вначале. Я все сообщу отцу в подробностях, и мы быстро будем готовы. А теперь, дорогой, давай обдумаем план вместе. Пусть твой мужской ум и опыт придут на помощь моему простодушию — и мы спасем моего отца!

Как мог я отказать в такой просьбе, даже если бы она казалась неразумной? Однако просьба была разумна; я, знавший, что способен совершить аэроплан при моем управлении, сразу же увидел, насколько практичен план. Конечно же, мы чудовищно рисковали в том случае, если бы что-то пошло не так. Но наш мир полон риска, и потом, жизнь ее отца была под угрозой. Поэтому я обнял мою дорогую жену и сказал ей, что мой ум в этом вопросе един с ее умом, как давно уже моя душа и тело нерасторжимы с ее душой и телом. И я подбодрил ее, признав, что считаю план осуществимым.

Я послал за Руком и сообщил ему о новом, задуманном нами предприятии, и Рук согласился со мной в том, что замысел разумен. Затем я распорядился, чтобы он утром отправился побеседовать с капитаном турецкого военного корабля — в случае, если я не объявлюсь.

— Я иду повидать владыку, — сказал я. — Он поведет наше войско в атаку, поведет его взять приступом Немую башню. Твое же дело — управиться с военным кораблем. Спроси у капитана, кому, какой стране принадлежит его судно. Наверняка он откажется отвечать. В таком случае поясни ему, что если он не несет какой-либо национальный флаг, значит, судно его пиратское и что ты, командующий флотом Синегории, поступишь с ним, как поступают с пиратами, — расправишься беспощадно, немилосердно. Он попытается выиграть время, возможно, пойдет на обман, а может быть, даже приготовится к обстрелу порта. Во всяком случае, он тоже будет угрожать тебе. Тогда поступи с ним, как считаешь нужным или как сумеешь.

Рук ответил:

— Жизни не пожалею, чтобы выполнить ваши пожелания. Это дело правое. Никогда не стерплю ничего подобного. Если он нападает на наш народ, турок он или пират, я сомну его. Покажем, на что способно наше суденышко. Больше того, ни один бандит, проникший в Синегорию с моря или другим путем, никогда не выберется обратно по морю! Как понимаю, я с моей командой должен прикрывать атакующих. Горестное это будет время для всех нас, если мы не увидим вас и воеводину, ведь тогда нам будет ясно, что случилось худшее. — Суровый человек был Рук, но он задрожал.

— Да, все так, Рук, — сказал я. — Знаю, мы отчаянно рискуем. Но выбора нет! И каждому надо выполнить свой долг, что бы ни случилось. Тяжки наш и твой долг, но когда мы выполним то, что должны, жизнь для других станет легче — для тех, кто останется в живых.

Прежде чем он ушел, я попросил его передать мне три «мастермановских» пуленепробиваемых костюма из запаса, который хранился на яхте.

— Два — для воеводины и для меня, — сказал я, — а третий наденет воевода. Воеводина возьмет его с собой, когда спустится из аэроплана в башню.

Пока не наступили сумерки, я отправился осмотреть местность. Жена хотела пойти со мной, но я не разрешил ей.

— Нет, в лучшем случае тебе предстоит чудовищное напряжение сил и нервов. Ты должна постараться отдохнуть, прежде чем взойдешь на аэроплан.

Она послушалась, как добрая жена, и прилегла в маленькой палатке, специально поставленной для нее.

Я взял с собой одного из местных, хорошо знавшего этот край и умевшего держать язык за зубами. Мы пошли окольным путем к Немой башне, стараясь максимально приблизиться к ней и при этом оставаться незамеченными. Я делал пометки согласно компасу и примечал все, что могло бы послужить ориентиром. К тому времени, когда мы вернулись в лагерь, я был доволен: если все пойдет хорошо, думал я, мне легко удастся пролететь над башней в темноте. Потом я говорил с женой и до мелочей наставил ее, как действовать:

— Когда мы окажемся над башней, я спущу тебя на длинном тросе. У тебя будет пакет с едой и спиртным для твоего отца — на случай, если он изнурен голодом или ослабел; и конечно же, пуленепробиваемый костюм, который он сразу же должен надеть. У тебя также будет короткий трос с двумя поясами, закрепленными на каждом его конце: один пояс для твоего отца, другой для тебя. Когда я поверну аэроплан и вновь окажусь над башней, подготовь кольцо, то, что на тросе между поясами. Накинь кольцо на крюк, который будет на конце спущенного мной троса. Когда сделаешь все, я подниму вас обоих с верхушки башни при помощи лебедки, сброшу специально приготовленный балласт — и мы полетим прочь! Жаль, что вам обоим придется очень нелегко в полете, но другого способа нет. Когда мы удалимся на достаточное расстояние от башни, я подниму вас обоих на площадку. Если понадобится, я спущу аэроплан, чтобы сделать это, а потом мы помчимся в Илсин.

Когда мы будем в безопасности, наши люди атакуют башню. Мы должны дать им этот шанс, потому что они ждут его. Несколько человек, переодетых в обмундирование твоих похитителей и с их оружием, побегут, преследуемые нашими людьми. Все подготовлено. Первые попросят турок в башне впустить их, и если турки не узнают об исчезновении твоего отца, они, возможно, и сделают это. Оказавшись в башне, наши люди постараются открыть врата. На верную смерть идут, бедняги! Но все они добровольцы и умрут с оружием в руках. А если выживут, их ждет немеркнущая слава.

Луна сегодня взойдет почти в полночь, так что у нас много времени в запасе. Взлетим в десять. Если все пойдет хорошо, я доставлю тебя в башню меньше чем за четверть часа. Несколько минут уйдет на то, чтобы надеть на отца пуленепробиваемый костюм и пояс. Меня не будет над башней считанные минуты, и, Господи помоги, задолго до одиннадцати мы окажемся в безопасности. А тогда наши горцы смогут взять башню. Возможно, когда пальбу из ружей услышат на военном корабле — пальба будет непременно, — капитан турецкого судна попытается высадить морской десант. Но Рук встанет у них на пути, и, если я не ошибаюсь в этом человеке и в «Леди», сегодня ночью турки не слишком будут досаждать нам. В полночь ты и твой отец уже сможете быть на пути к Виссариону. А утром я побеседую с морским капитаном.

Удивительная храбрость и выдержка моей жены не изменили ей. За полчаса до назначенного времени она была готова отправиться в путь. Она усовершенствовала разработанный план в одном пункте. Надела на себя полагавшийся ей пояс и обвила трос вокруг талии, так что оставалось только закрепить пояс на ее отце. Она решила держать предназначенный ему пуленепробиваемый костюм в пакете, привязанном к спине, так что, если бы обстановка позволила, ему не пришлось бы надевать костюм, пока он с дочерью не забрался бы на площадку аэроплана. В таком случае я не удалялся бы от башни вообще, а в медленном полете прошел бы над ней и подобрал бы пленника и его храбрую дочь. Из местных источников я знал, что башня насчитывает несколько этажей. Вход находился у основания: это были массивные, окованные железом врата; выше располагались жилые и складские помещения, на верхушке была открытая площадка. Вероятно, ее посчитали бы наиболее подходящим местом для содержания узника, потому что, низко устроенная, она была окружена толстыми, не имеющими амбразур или щелей каменными стенами. А если так, то лучшего нельзя было бы и пожелать, учитывая наш план. Стражи в это время будут в башне — возможно, будут отдыхать, — по крайней мере, большая их часть. А значит, вполне вероятно, что никто не заметит приближающийся воздушный корабль. Мне было страшно подумать, что все может обернуться настолько удачно, ведь в таком случае наша задача окажется довольно простой и, несомненно, увенчается успехом.

В десять мы вылетели. Тьюта не обнаруживала ни малейших признаков страха и даже беспокойства, хотя впервые в жизни видела аэроплан в действии. Лучшего пассажира на воздушном судне нельзя было и пожелать. Она спокойно стояла, крепко держась в предусмотренном положении с помощью веревок, которые я закрепил.

Когда я выверил мой курс по наземным ориентирам и по компасу, освещенному электрическим фонариком, что был спрятан в темном ящике, у меня нашлось время оглядеться вокруг. Все казалось погруженным во тьму, куда бы я ни обратил взгляд, — земля, море, небо. Но темнота неоднородна. И хотя всякая сторона, всякое место были черны, они не сливались в полный мрак. Я мог, например, отличить землю от моря, независимо от того, как далеко мы находились от них. Обратив глаза вверх, я видел черноту неба, и все же было достаточно света, чтобы видеть ее, даже отмечать оттенки черноты. Я без труда различал башню, к которой мы двигались, а это, в конце концов, было главное. Мы перемещались медленно, очень медленно, потому что погода была безветренная, и я использовал минимальное давление, необходимое для работы мотора. Думаю, я только теперь понял всю необыкновенную ценность мотора, который был установлен на моем «Китсоне». Мотор работал бесшумно, практически ничего не весил и позволял машине двигаться столь легко, будто это был не аэроплан, а воздушный шар прежних времен, который перемещался по воздуху, подгоняемый ветром. Тьюта, обладавшая, естественно, очень острым зрением, казалось, видела во тьме лучше меня, потому что, когда мы приблизились к башне и ее округлая открытая верхушка начала проступать в ночном небе, Тьюта стала готовиться к выполнению своей задачи. Это она размотала длинный трос! Полет был таким гладким, что у нее, как и у меня, появилась надежда на то, что мне удастся удержать машину в равновесии на верху стены с ее кривым контуром, что было бы абсолютно невозможно на ровной площадке, лишенной скатов и подъемов.

Мы все ближе и ближе подкрадывались к башне. Она нигде не освещалась, до нас не доносилось даже слабых звуков оттуда, пока мы почти не уперлись в отвесную каменную стену, а тогда мы расслышали звуки, указывавшие на шумное веселье, правда, они были приглушены толщиной стен и расстоянием. Мы воспрянули духом: нам стало ясно, что наши враги собрались в нижних комнатах. Если бы воевода оказался на верхней площадке, все прошло бы удачно.

Мучительно медленно, почти дюйм за дюймом мы пересекли двадцать-тридцать футов пространства над стеной башни. Когда мы продвинулись вперед, я смог разглядеть неровную линию из белых пятен — то были головы перерезанных турок, насаженные на колья в давние дни. По-прежнему мрачное предостережение врагам. Понимая, что эта устрашающая ограда затруднит посадку на стену, я изменил направление полета, так чтобы при пересечении стены мы опрокинули эту ограду на внешнюю сторону стены. Еще несколько секунд — и я сумел посадить аэроплан; передняя часть корпуса при этом выступала над стеной башни. Здесь я закрепил машину почти от носа до кормы с помощью особых подпорок.

Пока я занимался этим, Тьюта перегнулась через край корпуса, обращенный к башенной площадке, и едва слышно прошептала, как будто прошелестел ветерок:

— Тихо, ти-и-и-ихо!

Снизу, футов с двадцати под нами, последовал отклик — точно такой же звук, и мы поняли, что узник был один. Продев крюк в кольцо на коротком тросе, крепившемся к поясу, что был на ней, я спустил жену вниз на длинном тросе. Отцу ее, очевидно, был известен поданный ею условный знак, и он уже приготовился. Из полой башни — полый, гладкий внутри цилиндр — слабо доносились голоса, они были не громче раздавшегося шепота:

— Отец, это я — Тьюта!

— Дитя мое, моя храбрая дочь!

— Скорей, отец; закрепи пояс на себе. Проверь, надежно ли… Нас поднимут в воздух, если возникнет необходимость. Мы в связке. Так Руперту будет легче поднять нас в аэроплан.

— Руперту?

— Да, я потом объясню. Скорей, скорей! Нельзя терять ни секунды. Он невероятно силен и может поднять нас обоих, но нам надо помочь ему в этом и не двигаться: тогда ему не придется пользоваться лебедкой, а то ведь она заскрипит.

Прошептав это, она легонько дернула за трос — подала мне условный сигнал: настало время тянуть их. Я опасался, что лебедка будет скрипеть, и внял рассудительному намеку жены. Напряг спину — и спустя несколько секунд они были на площадке, где, по предложению Тьюты, упали плашмя по обе стороны от моего сиденья, так чтобы машина как можно лучше сохраняла равновесие.

Я убрал подпорки, поднял балласт на верхушку стены, чтобы он не загремел при падении, и завел мотор. Машина продвинулась на несколько дюймов вперед и накренилась над внешней стороной стены. Я перенес тяжесть тела на переднюю часть корпуса, и мы полетели вниз под острым углом. Секунда — и угол возрос, а мы без дальнейших хлопот заскользили прочь во тьме. Затем, когда мотор заработал в полную мощь, мы, набирая высоту, повернули и направились прямо в Илсин.

Путешествие было недолгим — несколько минут. Казалось, и времени не потребовалось на то, чтобы достичь огней внизу и в их свете разглядеть огромное скопление людей — воинов, выстроившихся в боевом порядке. Мы убавили скорость и спустились. Стояла мертвая тишина, но когда мы оказались среди войска, не нужно было растолковывать нам причину этого молчания. Люди молчали не потому, что пали духом, что не испытывали радости. Пожатие их рук, когда они окружили нас, выражавшие безграничную преданность поцелуи, которыми они покрывали руки и ноги воеводы и его дочери, были так красноречивы! И конечно же, я тоже получил свою долю их любви и признательность.

Посреди ликования зазвучал низкий крутой бас Рука, пробравшегося сквозь толпу и вставшего рядом с владыкой:

— Время атаковать башню. Вперед, братья, но не шуметь! Неслышно подкрадитесь к вратам. Потом разыграйте эту вашу комедию с удирающими бандитами. Тем, кто в башне, не доведется повеселиться. Яхта готова к утренней экспедиции, мистер Сент-Леджер, — это я говорю на случай, если не вернусь из потасовки, а матросы прибудут. Тогда командуйте на яхте сами. Храни вас Господь, моя леди, и вас, воевода! Вперед!

В гробовой тишине грозная маленькая армия двинулась вперед. А Рук и его люди исчезли во тьме, направившись в сторону илсинской гавани.


Послание от Властимира Петрова, архимандрита Плазакского, к леди Джанет Макелпи из Виссариона | Леди в саване | Из записей воеводы Петра Виссариона