home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Память сердца. Карамболь от трёх бортов

К лету двадцать шестого вопрос о деньгах встал особенно остро. Благодаря Мишиме ни он, ни, тем более, мама ни в чём не испытывали недостатка, но Гурьев решил, что пора и честь знать. Всё, что оставалось от дедовых накоплений и заначек, либо осталось в Питере и пропало бесследно, либо растаяло, как дым, в жуткую эпоху «военного коммунизма». А у Гурьева были честолюбивые планы, и для их воплощения в жизнь требовались средства. Школа, например. О том, чтобы попросить денег у Мишимы, не могло быть и речи. Тот и так крутился, как грешник на сковородке, чтобы залатать дыры в своём немаленьком коммунальном хозяйстве. Гурьев был достаточно взрослым для того, чтобы понимать – несмотря на усиленные заклинания коммунистических вождей, деньги всё ещё играют огромную роль в повседневной жизни. Причём конца этой роли пока не видно. Вожди высоко летают, а птицам, как известно, деньги не нужны… Но онито все – И Гур, и мама, и Нисироосэнсэй – ходили по земле в цветущем и благоухающем саду НЭПа времён расцвета его угара. И без денег это было довольно затруднительно.

Нет, он не слонялся по городу в поисках тугого кошелька, выпавшего из кармана какогонибудь загулявшего хозяйчика. Разгрузка вагонов тоже не входила в число приоритетных способов заработка – возни до чёрта, а толку… Гурьев думал.

Решение, как всегда, пришло внезапно. Идея, как молния, озарила Гурьева, когда он отбывал практику на «родном» заводе и увидел, как в заводском клубе играют в бильярд. Играли «по маленькой» – ставили десять копеек, двадцать, редко – полтинник за партию. Он решил: если в клубе за вечер можно заработать дватри рубля, то, возможно, гдето игра идёт всерьёз? И Гурьев начал искать. А кто ищет – тот всегда найдёт.

В Москве было немало мест, где шла действительно крупная игра. Команда высококлассных профессионалов – их было не больше сотни – отнюдь не бедствовала, несколько сотен за вечер считалось удачей средней степени, а хороший куш мог достигать двух – пяти тысяч. Кроме заработка, бильярд неизбежно вёл к интересным знакомствам, – немало советских начальников самого разного пошиба отдавали дань азарту этой игры, о которой ктото очень неглупый заметил: «Это не шахматы, это – Бильярд! Тут думать надо!»

Несколько недель Гур присматривался к игрокам в приличных местах, а тренироваться ходил в заводской клуб. И только убедившись, что он вполне в состоянии «вступить в профсоюз», пришёл со своей идеей к Мишиме.

Мишима откликнулся не сразу. Только на следующий вечер, усадив Гура на татами в «гостиной» на своей половине, медленно проговорил:

– Если это действительно может принести тебе деньги, я не стану запрещать. Но это – лёгкие деньги. Значит, найдутся те, кто захочет отнять их у тебя. – Мишима помолчал. – Вот правила, которые ты должен выучить. Первое. Никогда не забирай у того, кто играет с тобой, все деньги до последнего. Второе. Никогда не играй лучше, чем требуется для того, чтобы выиграть. Третье. Никто не должен знать твоё настоящее имя, кто ты и откуда. Четвёртое. Игра – только ремесло, которое приносит доход, её собственная ценность ничтожна, игра ради игры – бесцельная растрата времени, которое ты мог бы посвятить Знанию. Пятое. Злость на того, кто захочет отобрать твой заработок, не должна туманить разум. Если придётся убивать – делай это с холодным умом и спящим сердцем. Запомни.

– Ты думаешь, мне придётся изза этого убивать, сэнсэй? – Гурьеву подобная мысль както не приходила в голову.

– Придётся, – спокойно ответил Мишима. – И не однажды. Карма.

В первый же вечер Гур выиграл шестьдесят полновесных червонцев, обеспеченных золотом, драгоценными камнями и другими активами Государственного банка. И вновь убедился, что Мишима – мудрый и крайне предусмотрительный человек.

На него набросились сразу же, как только он вышел из клуба. Ни один из нападавших не ожидал отпора. Такого отпора. Гур расшвырял их, как котят, в общемто, без особого труда. Каждому досталось по два удара – основному и контрольному. Убедившись в том, что любители поживиться за чужой счёт ещё долго будут наслаждаться ласковым теплом прогретой за день солнцем брусчатки, Гур спокойно вышел на улицу, взял извозчика и поехал домой.

Деньги были нужны ему вовсе не для кутежей. Первые свои гонорары Гурьев потратил с дальним прицелом. Заказал себе у знаменитого краснодеревщика складной кий в специальном футляре, а у не менее знаменитого Журкевича, одевавшего весь корпус советских дипломатов – три комплекта «спецодежды»: жилетки, галстукибабочки, рубашки из тончайшего голландского полотна. Обувь тоже обошлась в кругленькую сумму. Настоящий ас и выглядеть должен понастоящему. Мелочами вроде перстня с бриллиантом в карат и тростью с серебряной головой сокола он обзавёлся значительно позже, когда «премия» в сотнюдругую червонцев сделалась скучной рутиной.

Так в московской команде игроков экстракласса взошла новая звезда первой величины – Люкс. За полгода он заработал себе репутацию Мастера с большой буквы, бесстрастного и точного, как арифмометр. Он никогда не поддавался азарту, не связывался с фраерами, не отыгрывался и щедро давал фору. Прозвище было претензией, но Гурьев сумел его оправдать. К противнику за столом он относился как бы с лёгкой снисходительностью, словно не замечая пропихов и нажимов – разве что сделанных уж слишком нахально. И тогда следовала знаменитая «серия Люкс» – Гурьев даже не позволял партнёру прикоснуться кием к шарам, укладывая их в лузы один за другим с невероятной скоростью. Те, кому довелось видеть «серию Люкс» собственными глазами, начинали понимать, что обычно он играет даже не вполсилы, а в десятую её часть. Он никогда не лепил киксов, не выставлял отыгрышей и славился фантастическими триплетами, загонявшими по два шара зараз с незаказанной позиции. Такой игры не могли упомнить даже самые заядлые ветераны, и сразиться с Люксом, даже проиграв, почиталось за честь… А в остальном он свято следовал правилам, изложенным Мишимой. Тщательно подобранный грим – очки с простыми стёклами, набриолиненные и прилизанные волосы, тонкая щёточка накладных усов – делал Гурьева совершенно неузнаваемым. В этом тоже состояла часть иезуитского плана Мишимы – Гурьев должен был научиться менять внешность, походку, манеры так, чтобы сливаться с ролью в единое целое.

Никто ничего не знал о нём, кроме того, что Гурьев считал нужным о себе сообщить. Его рассказы и обмолвки, впрочем, не отличались однообразием, что обеспечивало дополнительную сумятицу в умах и сердцах. Именно этого они с Мишимой и добивались. Впрочем, подобная тактика отнюдь не гарантировала избавления от эксцессов.

Сразу после майских праздников двадцать седьмого года наступили прибыльные времена, – несколько недель перед тем, как наиболее заядлые игроки из любителей с деньгами съедут на крымские и кавказские курорты подлечить расшалившиеся от чекистских перетрясок нервишки, а профессионалы потянутся за ними. Гурьев не собирался на гастроли – во всяком случае, в этом году.

Уже под вечер, отыграв три партии подряд, Гур присел за столик выпить стакан чая и передохнуть. Вдруг к нему – даже не спросив разрешения – подсел здоровенный мужик и заявил без предисловий:

– Неплохо зашибаешь, парень. Пора это… делиться, в общем, пора.

– С кем же это? – Гур сделал вид, что он до крайности удивлён, и поставил стакан на стол. – Я не понял.

– А ты у Флинта спроси. Спроси, спроси. Я тебя тут подожду, – мужик достал папиросы, прикурил и кинул горящую спичку в стакан Гурьева. И осклабился, видимо, считая себя записным остряком и балагуром.

Гурьев кротко улыбнулся в ответ и перевёл взгляд на Флинта. Тот делал ему отчаянные знаки. Гур поднялся, подошёл к столам и, взяв Флинта под локоть, отвёл в сторону:

– В чём дело, дружище?

– Это Гирин шакал. Денег требует?

– Да.

– Надо дать. Не заводись, хуже будет.

– Что значит – «хуже»?

– Руки поломают. Или ноги. Беспредельные суки, я тебе говорю!

– И что? Все платят?

– Все. Лучше потерять вечерний заработок раз в месяц, чем сидеть полгода – зубы на полку.

– Вы какието странные, честное слово, – Гурьев досадливо цокнул языком и покачал головой. – Сколько наших людей в городе? Сотня, полторы? И руки не из задницы растут, и денег в достатке. Договориться не можем?

– Собирались уже. И так раскладывали, и эдак. Они по одному подкарауливают. Я же говорю, беспредельные суки, с ними даже блатные связываться не хотят. Про деловых я вообще молчу.

До Гурьева и раньше доходили слухи о Гириной команде. Начав с мелочей, Гиря переключился на шарогонов и «катал», как на самую денежную, после нэпманов, публику, к тому же лишённую скольконибудь реальной возможности воззвать к правосудию. Да и то, – какое правосудие у Советов? Не каждый был готов расстаться с деньгами бестрепетно, потому не обошлось без увечий и даже покойников. Так что репутация у Гири и его подручных сложилась соответствующая.

Выбор был прост: либо заплатить сегодня и платить всегда, либо дать бой. Ему было не столько жалко денег, сколько тревожила мысль, что изза этих рыл вся с таким трудом выстроенная им система конспирации может рухнуть в одночасье. Гурьев прекрасно отдавал себе отчёт в том, что сладкая жизнь шарогона не может продолжаться вечно. Людей с доходами, которые трудно либо невозможно контролировать, советская власть ненавидела даже больше, чем прямых идеологических противников. Уничтожение таких людей, желательно со всеми чадами и домочадцами, чтоб даже дух и память всякую искоренить, было для советской власти делом чести, доблести и геройства. Он мысленно выругал себя последними словами за то, что до сих пор не удосужился проверить, не является ли этот самый Гиря и K° передовым отрядом бравых «экспроприаторов экспроприаторов» из «чеки». Так сказать, ЧОНом.[124] Однако времени на размышления и рефлексии уже не оставалось.

– Понятно. Этот урод за главного у них, что ли?

– Нет. Правая рука.

– Добро. Разберёмся.

– Люкс, лучше не связывайся. Здоровее будешь, ейбогу!

– Не переживай за меня. Лучше снимай партию и сбегай за извозчиком. И жди меня на улице. Да, ещё инструмент мой сложи и возьми с собой, потом я его заберу.

– Люкс!

– Делай, что тебе сказано. И побыстрее.

Оставив Флинта, он вернулся за столик. Мужик уже откровенно торопился и нервничал:

– Чё так долго трепался, ты, фраер?! Гони бабки, быстро!

– Может быть, тебе сковать чегонибудь железного? Ты говори, не стесняйся. – Гур обворожительно улыбнулся, заглянул в стакан, где плавала спичка, и затуманился: – Обычно я пью чай с лимоном, а не с дровами. Где ты вычитал этот рецепт, поц?

– Ты чё, не понял, падла?!? Гони ба…

– Сейчас, сейчас, – Гурьев сделал вид, что охлопывает карманы. – В макинтоше оставил. Пойдём в гардероб.

– Ну, ты!!!

– Я. Тебе хочется денег? Их есть у меня. Вставай и пошли. Можешь всю кодлу свою собрать.

Не дожидаясь реакции бандита, Гурьев поднялся, и, даже не потрудившись оглянуться, направился к выходу. Его противнику ничего не оставалось, как топать за ним. Гурьев увидел, как из углов зала появились ещё двое и потянулись следом. Ну, трое, это не очень много, с облегчением подумал Гурьев. Если драки не миновать, одежде конец, это ясно. Флинта жалко. Неплохой он малый.

– Эй! Гардероб там!

Гурьев продолжал двигаться в сторону выхода, словно разговаривали не с ним. Не доходя до главного выхода, он резко свернул и нырнул под главную лестницу, откуда через подвал можно было выскочить на задний двор.

– Эй! Эй!!! Ты, падла!!! Стоять!!!

Все трое ринулись под лестницу следом за Гурьевым. Подождав, пока они, сопя и матерясь, прогромыхают мимо него к запасному выходу, Гурьев неслышно скользнул назад и, заложив дверь стулом, в два прыжка преодолел оставшееся до парадного расстояние. Секунду спустя он запрыгнул в пролётку, где сидел бледный от ужаса Флинт, и рявкнул лихачу:

– Гони!!!

Пролётка резво взяла с места. Гурьев посмотрел на покрытый мелкой испариной лоб напарника и улыбнулся:

– Нельзя так сильно пугаться, партнёр. Есть опасность потерять лицо, а эта потеря большей частью невосполнима.

– Даа, – плаксиво простонал Флинт, утираясь платком. – А он нас вместе видел. Теперь точно жизни не будет!

Мишима, выслушав рассказ Гурьева, поджал губы:

– Плохо. Ты их разозлил, теперь они не отстанут. В первую очередь от тебя.

– И что? – расстроился Гурьев. – Нужно было драться? Но…

– Что сделано – сделано, – кивнул Мишима. – В следующий раз я иду с тобой.

– Сэнсэй, – Гурьев опустил голову. – Прости меня. Я затеял игру не для того, чтобы ты вмешивался и вытаскивал меня, как нашкодившего щенка. Я…

– Помолчи, – оборвал его Мишима. – Ты – мой ученик. Больше, чем мой собственный сын. Я столько лет вкладывал в тебя душу не для того, чтобы потерять. Ты ещё молод, а на ошибках учатся. И никто не может предусмотреть всего. То, что ты сегодня уклонился от боя, было верным решением. Верным, но не окончательным. А закончить эту историю необходимо. И закончить, как следует. Завтра будет важный урок. Теперь иди, прими ванну и отдыхай, я сделаю тебе массаж. Когда вернётся Орикочан, ты должен быть в полном порядке.

– Да, сэнсэй, – Гурьев благодарно поклонился.

Стояла отличная погода, дни были длинными, а ночи – короткими, и потому времени для тренировок не хватало. Вопреки объективным помехам, за две недели Гурьев сильно продвинулся вперёд – научился рубить настоящие головы. На какие только ухищрения не пускался прежде Мишима, чтобы привести чучела для упражнений с мечом к некоему подобию человеческих тел! Воистину, его изобретательность не ведала границ. Но ученик вырос.

С конца семнадцатого года в Москве никогда не было перебоев с трупами. Даже когда «чека» слегка утихомирилась, некоторые весьма специфические знакомства Николая Петровича Кима открывали ему доступ в самые невероятные места столицы. Например, морги. И не только обыкновенные, больничные, но и тюремные.

Гурьев давно научился превращать для себя любое занятие с Мишимой – что бы ни приходилось ему делать – в удовольствие. Собственно, это было самым первым навыком, без которого его дальнейшее обучение вряд ли могло быть успешным. Однако то, чем приходилось заниматься в эти дни, вернее, ночи, было качественным скачком. Гурьев не раз дрался до крови – не до юшки, до крови, и не раз его противники отправлялись в глубокий, иногда многочасовый нокаут. Но убивать ему пока не доводилось. Пока. А разделывать мечом покойников – и подавно. Но сэнсэй был настолько же неумолим, насколько терпелив. Как никогда. Надо – значит, надо. Пришлось научиться. Правда, с удовольствием не складывалось никак, и Гурьев после каждого урока отмокал в ванне по часу, а то и больше. Впрочем, человек – редкостная скотина: привыкает практически ко всему.

Мишима отпустил хватку только тогда, когда решил, что Гурьев готов. И события не заставили себя ждать.

Вечер складывался удачно. Гурьев закончил партию, получил выигрыш и посмотрел туда, где маячил у стола Флинт, пытаясь дотянуться без скамеечки до шара, лежащего почти в центре стола. Ухо уловило явный звуковой диссонанс, и Гурьев, расфокусировав зрение и тем самым увеличив угол обзора, увидел, как давешний громила, не пряча намерений, надвигается на него. Гурьев развернулся, запрыгнул на стол и уселся поудобнее, опершись на кий. Сняв очки, он близоруко прищурился и просиял:

– А, дружище. Давно не виделись. Как жизнь?

– Сёння не побегаешь, шустряк, – пообещал бандит и схватил Гурьева за рукав.

Гурьев подмигнул даже не бледному, а серому Флинту, которого зажали с двух сторон, и соскочил на пол:

– Ну, пойдём на воздух. А то жарко тут чтото.

Теперь бандиты, оставив Флинта, взяли Гурьева в «коробочку»: двое по бокам, один впереди и один сзади. В таком составе они оказались на заднем дворе.

– Бить будете, да? – дрожащим голосом спросил Гурьев.

– Поучим маленько, – с некоторым оттенком благодушия проворчал бандит, отступая на шаг и поплёвывая на ладони.

– Ты добрый, – Гурьев медленно вдохнул воздух животом и приготовился.

Это хорошо, что ты добрый, подумал он. Умрёшь быстро.

В следующий момент шея бандита непостижимым образом оказалась зажатой между ног Гурьева. Раздался противный хруст, и бандит начал оседать. Ещё до того, как тело коснулось земли, двое других, думавших, что они держат Гурьева, тоже отправились в Пустоту: один – с вбитым внутрь черепа носом, второй – с размозжённой гортанью. Всё – беззвучно и практически бескровно. Так, как учил Нисироосэнсэй.

Мишима осторожно опустил на землю четвёртого, стоявшего на атанде, и скользнул к месту схватки. Осмотрев трупы, повернул голову к Гурьеву:

– Хорошо. Но на будущее – работай молча, не болтай. Сбиваешь дыхание.

– Прости, сэнсэй. – Гурьев покаянно склонил голову набок.

Схватка принесла возбуждение, ранее им не испытанное. Гурьеву потребовалось почти две минуты, чтобы прийти в норму. Не было ни страха, ни жалости. Они сами выбрали смерть, подумал он. Сейчас или позже – никакой разницы. Я – только провожатый.

Когда четвёртый из бандитской команды открыл глаза, то решил, что находится в аду: было темно, воняло какойто дрянью, а над ним склонились два аспидночёрных лика с глазами, но без ртов, носов и ушей. Бандит хотел крикнуть, но из горла просочился лишь тоненький, едва слышный писк. В то же мгновение на его лицо легла жёсткая рука, холодная и шершавая, как наждак:

– Лишний звук – смерть. Имя.

– Хххххх…

– Имя, – пощёчина была странно беззвучной, но очень болезненной.

– Миииииня… – по физиономии бандита покатились слёзы. – Не убивааааайте…

Страшные безнособезгубые рожи обменялись быстрыми взглядами. Новая пощёчина, такая же беззвучная, положила конец причитаниям:

– Приведёшь к Гире – останешься жив. Думай быстро и правильно.

– Приведу, приведу, господа хорошие, приведу, – зачастил Миня, мелко кивая и дёргаясь всем телом. – Приведу, приведу, Христомбогом клянуся, приведу!

– Встать. Идти прямо. Смотреть вперёд.

За забором стояла пролётка. Лошадь мирно хрупала овсом из торбы, подвешенной на морде. Мишима снял мешок и взлетел на козлы, а Гурьев втолкнул Миню под крытый верх и, придавив плечом, буднично поинтересовался:

– Куда едем?

– Маааарррь… Ик… Ррроооо…

– Сэнсэй.

– Хай, – пояпонски ответил Мишима.

Дорога заняла почти час. Гиря квартировал в просторном доме с высоким забором, за которым наверняка пряталась парочка внушительных зверюшек. Мишиму это не остановило. Он перемахнул через забор, и секунду спустя до Гурьева донёсся короткий, сразу же оборвавшийся взвизг, почти неразличимый в ночном разноголосье. Калитка бесшумно распахнулась, и Гурьев, словно тень, просочился внутрь.

В доме было весело: карты азартно хлопались на стол, самогон был прозрачен, поросёнка только что принесли и поставили на угол, чтобы не мешал солидным людям делать ставки. Гурьева и Мишиму заметили только тогда, когда голова сдающего вдруг выпучила глаза и отделилась от туловища, и вверх ударила тугая алая струя.

Это нельзя было назвать боем – никто из бандитов не успел оказать осмысленного сопротивления. Два призрака промчались по дому, оставив после себя одиннадцать мёртвых тел. Двух проституток, залитых кровью с ног до головы и потерявших сознание, выволокли наружу и положили у забора.

Мишима принёс из пролётки чистую одежду, спокойно разделся донага и помог раздеться Гурьеву. Он явно нуждался в помощи учителя – так технично выходить из боевого транса, как это делал Мишима, Гурьев пока ещё не умел. Всё когданибудь происходит в первый раз, отстранённо подумал он, зачемто тщательно сворачивая залитый кровью комбинезон из толстой хлопковой ткани.

Мишима аккуратно вытер мечи, вложил в ножны и завернул в полотно. Посмотрев на Гурьева, чуть раздвинул губы в улыбке и произнёс:

– Всё было правильно. Приведи этого сюда.

Гурьев выволок Миню из экипажа, двумя тычками привёл в некоторое слабое подобие осознания окружающего мира и поставил перед Мишимой. Тот уже успел натянуть чистую маску:

– Сейчас будет пожар. Ты успеешь убежать. Если ктото захочет повторить путь твоего хозяина, мы придём опять. Они зажарятся живыми. Ты понял.

Миня икнул, сел на колени и начал блевать желчью. Гурьев поморщился и толкнул бандита ногой в плечо. Тот, продолжая утробно икать, послушно лёг и попытался слиться с утрамбованной землёй. Получилось неубедительно. Мишима подхватил свёрток с мечами и кивнул в сторону ворот: пора. В окнах дома плеснули первые длинные языки пламени.

Уже отъезжая от Марьиной Рощи, они услышали сумасшедший перезвон пожарных колокольчиков и вой клаксонов.

Скучная работа по заметанию следов была проделана тщательно, вовремя и, вероятно, безупречно, потому что никаких последствий не возникло. Вряд ли милиция слишком уж пристально интересовалась причиной такого счастья, как пропажа очередной банды. Заодно – эмпирическим способом – выяснилось, что Гиря со товарищи никакого отношения к чрезвычайке не имели, а являлись её «конкурентами». Добивались Гурьев с Мишимой того или нет, но большое человеческое спасибо они от гепеушников заслужили. Ирония, заключавшаяся в упомянутой коллизии, весьма Гурьева забавляла, оставляя учителя вполне равнодушным.

После исчезновения Гири и его шайки с московского горизонта, да ещё – таким образом, вопросы к Люксу – даже у тех, кто их имел или, по крайней мере, думал, что имеет – отпали сами собой. Разумеется, никому и в голову не пришло, что он проделал всё собственноручно. Но… Люкс и раньше пользовался репутацией немного странноватого парня: известно, что у каждого гения – свои причуды. Гурьев тщательно трудился над собственной легендой. Мишима курировал и направлял эту работу, используя её, как очередной этап совершенствования воина. Жизнь игрока имела определённые законы, полностью игнорировать которые не представлялось возможным. Пришлось научиться избегать необходимости употреблять внутрь горячительные напитки, например, что на практике оказалось далеко не таким уж лёгким делом. И вдыхать сахарную пудру вместо кокаина, убедительно изображая наркотическое опьянение. В этом вопросе Мишима был абсолютно и непоколебимо категоричен: твой организм ещё не достиг зрелости, поэтому – ни капли спиртного, ни пылинки «порошка», ни глотка дыма. Впрочем, Гурьев и сам никогда не интересовался «цветами зла»: его повседневность была так плотно заполнена тренировками и занятиями, что времени ни на что другое не оставалось. И те радости плотских утех, которые могли предоставить ему бабочки полусвета за его красивые глаза, – и за подарки, разумеется, – большого впечатления на Гурьева не произвели. Совсем это было не похоже на то, чего ему на самом деле хотелось. Да и время стояло такое, что подхватить дурную болезнь не стоило ровным счётом ничего. Здоровье дороже любых, даже самых изысканных, удовольствий. Это Гурьев усвоил очень давно и замечательно твёрдо. Другое интересовало Гурьева куда больше, а именно – люди. Люди – такие разные. Богатые и бедные, власть имущие и безгласные, весёлые и грустные, ипохондрики и жизнелюбы. Он подробно, стараясь ничего не упустить, пересказывал Мишиме свои впечатления, делился выводами, выслушивал комментарии и наставления учителя. Это было куда интереснее, чем все деньги и наслаждения, которые можно купить за звонкую монету.

Люди попадались любопытные, и не только за бильярдным столом. Нешуточное увлечение историей, вместо которой в школе пичкали какимто убогим суржиком под громкой кличкой «обществоведение», привело Гурьева за другой столик зелёного сукна – ломберный. Его феноменальная память в девяносто девяти случаях из ста обеспечивала ему подавляющее превосходство над остальными участниками карточных баталий, которым Гурьев вовсе не спешил пользоваться. А если пользовался – то с результатом. Как, например, в тот вечер, когда в «Метрополе», некогда фешенебельном московском отеле, а ныне гостинице для приезжающих в командировку из провинции большевиков, судьба свела его с Петром Захаровичем, как сам себя называл этот человечек. Ктото услужливо растолковал Гурьеву причину, по которой товарищ Ермаков сделался знаменитостью и героем. Такого шанса упускать, конечно же, не было никакой возможности.

Гурьев с интересом вглядывался в заурядное лицо, полноценно выражавшее только одну эмоцию – преувеличенное до гротеска сознание собственной значительности. Как может человек сотворить такое – и ничего, на самомто деле, не чувствовать?! Цареубийца. Да нет, просто убийца. Даже не палач – так, сбоку припёка. Мелкий бес. А вот поди ж ты – в историю протиснулся. Высокий, сухой, неспокойный, и глаза – сизые какието. Может, от водки? Ермаков был уже здорово пьян:

– А ты знаешь, сынок, кого я за руки держал?

– Кого?

– Ээ. Куда тебе знать! Теперь времена другие. Царя я держал, сынок. Николашку. Кровавого. Это я первую пулю в него всадил. Я! Медведев в царицу стрелял, а Юровский вообще…

– Ну, Пётр Захарыч, – подобострастие Гурьева лилось на открытые раны ермаковского тщеславия широкой, полноводной рекой. – Даже поверить невозможно, что такой человек, как вы… Живая легенда. Железная гвардия. Как это важно – вовремя родиться. Я вот – опоздал. Революция… Да! Неужели вам не было страшно?

– Ну, чего ж, – потупился Ермаков. – Было. Было страшно, сынок. Ещё как. Всётаки – такое дело, сам понимаешь. Не каждый день… Приходится.

– А болтают, что только Николашку пристрелили. А царевен потом обменяли?

Гурьева не слишком интересовали криминалистические нюансы. Он знал, что убили всех, – иначе не могло быть. Только так и должно было случиться. Никто из Семьи никогда не согласился бы на тайную жизнь, жизнь, по сути своей, самозванца. В силу многочисленных своих знакомств, в том числе в рядах красного дипкорпуса, Гурьев много слышал о лжеАнастасиях и даже лжеАлексеях. Единственное, что его интересовало – почему именно эти двое? Почему – не другие?

– На что? – иронически скривился Ермаков. – Да кому они нужны былито?! Колчак стоял – в двух днях пешего перехода. А верхом? Хотели б отбить – отбили бы. У нас ведь там почти не было никого, только наши чекисты и комендантский взвод. Против сотни казаков и то не удержались бы долго. Так что труба ему вышла, сынок. Николашкето.

– А мальчишку?

– Царевичато? По царевичу Юровский давал выстрел. А я по царю выстрел дал. У меня у одного маузер был, остальные наганы все. Наган – так себе оружие, несерьёзное. Карабин вот кавалерийский – это да. А наган… Места маловато там, тесно было, людейто сколько набилось. Это моё было дело, понял, сынок? За жизнь мою, за все страдания, которые претерпели рабочий класс и трудовое крестьянство. Понял, сынок? Так вот. Вот мы их всех и отправили – петь псалмы, в штаб к Духонину. Уж больно жалостливо пели девчонкито…

Ермаков вдруг всхлипнул и уронил голову на руки. А Гурьев улыбнулся так, что Флинт, наблюдавший за всем, дёрнулся целых два раза: когда улыбка расцвела у Гурьева на лице – и когда пропала.

Дома, разбирая вместе с Мишимой рассказ Ермакова, Гурьев никак не мог осознать, что вызвало в нём такой эмоциональный всплеск. Да, когдато они… Но теперь? Столько лет прошло. Столько всего случилось. А этот… Путаное повествование давно и системно пьющего человека, не просто малообразованного, а даже и слабо «нахватанного», типичного боевика, бандита, у которого алкоголь подточил не только общую адекватность, но и многие рефлексы, усвоенные ещё во времена революционной молодости. Гурьев в какойто момент вдруг с удивлением понял, что хочет Ермакова убить. Ничего больше – просто стереть, быстро, потому что не должно такое ходить по земле. Прежде таких странных желаний Гурьев у себя не замечал. К Юровскому, которого видел однажды, он испытывал едва ли не большую брезгливость – тяжёлое мясистокостистое лицо с выраженными признаками дегенерата, низенький лоб, густые, нависающие над маленькими глазками брови, широкий приплюснутый нос сластолюбца, короткая шея, туловище мясника и кривые ноги, как у кочевника. Странно, что этот человек был фотографом, профессия никоим образом не вязалась с его внешностью. Юровский при этом производил впечатление живого покойника: серая кожа, угри – признак внутренних болезней, плохой печени и пищеварительной системы, выражение на лице – угрюмое, тусклое. Мертвец. А по Ермакову ощущалось – несмотря на неумеренное питие, жить будет ещё долго. Может, поэтому?

– Как это поможет сохранить твою гармонию? – Мишима, кажется, как всегда, даже не счёл нужным удивиться. – Вернёт из Пустоты тех, кого он отправил туда? Ты уверен, что ты вправе мстить? Подумай, в чём его карма. И твоя.

– Что думаешь ты, сэнсэй?

– Я думаю, эта встреча требовалась тебе. Зачем – пока не знаю. Возможно, чтобы напомнить о необходимости соблюдать большую осторожность, чем прежде. И я полагаю, тебе не следует слишком много размышлять о происшедшем. Я вижу в случившемся повод извлечь урок терпения.

– Смириться?

– Нет. – Мишима опустил веки. – Смирение – плохое качество для настоящего воина. А терпение – хорошее. Правильное. Ты становишься терпеливее, но медленно. Учись, Гурочан. Учись.

Я научусь, подумал Гурьев. Научусь обязательно. А потом?!


Москва. Май 1928 | Наследники по прямой. Трилогия | Москва. Май 1928